Дмитрий Медведев. Это было под Ровно
страница №6
... Валя вздрогнула от испуга.- На место! - раздался громкий окрик на немецком языке.
Собака отошла прочь. Тот же голос предложил Вале:
- Прошу садиться.
Испуганными глазами посмотрела Валя на говорившего. За столом она
увидела большого, полного человека с усиками "под Гитлера", с длинными
рыжими ресницами и догадалась, что это и есть Кох.
Стол Коха был поставлен в кабинете углом, вплотную к нему примыкал
перпендикулярно другой, длинный стол. За этот стол и пригласили ее
сесть. Между нею и Кохом с двух сторон сидели охранники, у окна
поодаль - еще один. У ног Коха лежала овчарка.
"Боже, какая охрана!" - успела подумать Валя, но тут же услышала
вопрос.
- Почему вы не хотите поехать в Германию? - спрашивал Кох, глядя не
на Валю, а на лежавшее перед ним заявление. - Вы девушка немецкой
крови и были б очень полезны в фатерланд. Чтобы победить большевиков,
надо работать всем.
При последних словах Кох вскинул глаза на девушку и во время всего
дальнейшего разговора уже смотрел на нее в упор.
- Моя мама серьезно больна, а сестры малы, - пересиливая волнение,
стала объяснять Валя. - После гибели моего любимого отца я должна
зарабатывать для всей семьи. Прошу вас разрешить мне остаться в Ровно.
Я знаю немецкий язык, русский, украинский, могу и здесь принести
пользу Германии.
- А где вы познакомились с господином Зибертом?
- Познакомились случайно, в поезде. Потом он часто заезжал к нам по
дороге с фронта. Мы с ним помолвлены, - добавила Валя смущенно.
Кох несколько минут беседовал с Валей. Он поинтересовался, с кем
еще из немецких офицеров она знакома. Когда Валя назвала в числе своих
знакомых не только сотрудников рейхскомиссариата, но и гестапо, Кох,
видимо, был удовлетворен.
- Хорошо, идите, - сказал Кох и, обратившись к охраннику, резким
голосом приказал позвать обер-лейтенанта Зиберта.
Ни одним словом Валя не могла перемолвиться с Кузнецовым. Они
только посмотрели друг на друга: Валя - испуганно и вопросительно,
Кузнецов - ободряюще.
- Хайль Гитлер! - переступив порог кабинета и выбрасывая руку
вперед, провозгласил Пауль Зиберт.
- Хайль! - ответили за столом.
Овчарка зарычала, но Зиберт и бровью не повел.
Кох жестом показал вошедшему кресло, где перед этим сидела Валя.
- Где вас наградили крестами? - спросил Кох.
- Первым - во Франции, вторым - на ост-фронте, герр гауляйтер, -
ответил Кузнецов.
- Что вы делаете сейчас?
- После ранения работаю по снабжению своего участка фронта.
- Какого?
- Курского.
Зиберт полез в нагрудный карман за документом, хотел показать его
Коху. Но при этом, казалось бы безобидном, движении гестаповцы
насторожились. Собака оказалась у ног Кузнецова.
- Не беспокойтесь. Вы ведь показывали документы моему адъютанту?
- Да, конечно.
- Откуда вы родом?
- Из Восточной Пруссии. В сорока километрах от Кенигсберга у моего
отца имение.
- Значит, вы мой земляк.
- Так точно, герр гауляйтер.
- Каково настроение в армии?
- О, все полны решимости!
- Скажите, многих испугали последние события?
- Вы имеете в виду Сталинград? Он укрепил наш дух.
- Да, да. Возвращайтесь к себе в часть. Имейте в виду: фюрер именно
на вашем курском участке готовит хороший сюрприз русским, -
многозначительно сказал Кох.
- Я не сомневаюсь, герр гауляйтер.
После минутного молчания Кох сказал;
- Я удивлен, что вы, заслуженный офицер германской армии, человек
арийской крови, да еще родом из Пруссии, ходатайствуете за какую-то
польку.
Все это Кох проговорил с брезгливой миной.
- Герр гауляйтер! Фрейлейн немецкой крови. Я сам видел документы ее
отца, которого зверски убили бандиты, - оправдывался Зиберт.
- Если каждый германский офицер будет ходатайствовать за женщин из
покоренных нами народов, то некому будет работать в нашей
промышленности. Ведь вам известно, что мы все бросили на фронт и что у
нас не хватает рабочих рук. Вы член национал-социалистской партии и не
должны связывать себя с фольксдейчами. Эти люди нужны нам только для
того, чтобы временно было на кого опираться в завоеванных
государствах.
Будучи убежденным в "чистокровности" Пауля Зиберта и преданности
его "фюреру", Кох уже без остановки начал его поучать:
- Ни русские, ни украинцы, ни поляки, по сути дела, нам не нужны.
Нам нужны плодородные земли. Здесь отныне и навсегда будут немцы. -
Голос его брал все более и более высокие ноты. - Местное население мы
должны обезвредить...
В продолжение всей беседы, длившейся около сорока минут, Кузнецов
чувствовал в правом кармане брюк взведенный "вальтер". Каждую секунду
он готов был выхватить револьвер и всадить всю обойму в ненавистную
морду своего "земляка", который, захлебываясь от собственного
красноречия, решал сейчас сложную проблему: как добиться уничтожения
польского и украинского народов.
Но охранники не сводили с Кузнецова глаз, настораживаясь при
малейшем его движении. Уперлась в него глазами и овчарка. Видимо, она
прошла специальную дрессировку для наблюдения за посетителями.
"И руки не дадут поднять, - думал Кузнецов. - Не допустят
выстрела..."
Удовлетворенный своей программной речью, Кох вновь обратился к
Кузнецову с вопросом:
- Что вы думаете делать после войны?
- Я хочу остаться в России.
- Вам нравится эта страна?
- Мой долг работать в этой стране так, чтоб она нравилась фюреру.
- Ответ, достойный немецкого офицера. Хорошо, я разрешу оставить
здесь вашу возлюбленную. Надо иногда и побежденным оказывать милость.
Но вы и не думайте вступать с нею в брак, - закончил Кох и сделал
надпись на заявлении Вали.
А Валя в это время, казавшееся ей бесконечным, сидела в приемной,
настороженно всматриваясь в тяжелую дверь. "Вот сейчас раздастся
выстрел... Вот сейчас..." - думала она. Но говорить приходилось о
другом. Рядом сидевший немецкий офицер приставал с игривыми
разговорами.
- Да, конечно, есть и подруги хорошенькие, - как в бреду, отвечала
Валя. - Могу познакомить...
Но вот из кабинета Коха, улыбаясь, спокойно вышел Кузнецов. В руках
он держал заявление Вали.
- Что вам написал герр гауляйтер? - громко спросил Бабах и, взяв у
Кузнецова заявление, прочитал вслух: - "Оставить в Ровно. Предоставить
работу в рейхскомиссариате". О, поздравляю вас, фрейлейн, поздравляю
вас, герр обер-лейтенант!
Все сидевшие в приемной стали поздравлять Зиберта и Валю и пожимать
им руки, а Бабах, в знак особенного расположения, предложил Кузнецову
несколько пачек отличных сигарет.
Валя взяла Зиберта под руку. Они вышли.
На квартире она спросила Кузнецова:
- Не решился?
- Это было бы безумием. Три охранника да еще за драпировкой - ты,
вероятно, не заметила - стоял кто-то. Проклятая собака у ног. Да если
б я только шевельнулся, меня бы схватили... Лишь бы Кох не уехал из
Ровно! Его участь решена, он будет уничтожен, но уничтожен без риска
для отряда, для тебя, для меня самого. Я теперь "проверенный". Ведь
подумать только: уроженец Восточной Пруссии, рейхскомиссар Украины Кох
не догадался, что разговаривает с советским партизаном, который и в
Германии-то никогда не был! Но все же наша встреча прошла не без
пользы. Ведь Кох прямо сказал, что Гитлер готовит наступление на
курском участке, а Кох только что из Берлина. Значит, сведения самые
свежие. Надо скорее сообщить об этом!
"АГЕНТЫ" И "СПЕКУЛЯНТЫ"
Агент уголовной полиции, по фамилии Марчук, приметил в комиссионке
одного спекулянта, который часто там появлялся н скупал всякие вещи.
Как-то Марчук подглядел, что спекулянт купил разрозненные
хирургические инструменты и хороший костюм, но явно не своего размера.
Он даже и не пробовал примерять его. Марчук рассказал о спекулянте
своему дружку из уголовной полиции, и они решили поживиться: задержать
подозрительного спекулянта, содрать с него взятку, а будет упрямиться,
забрать в полицию.
Агенты выждали в магазине спекулянта и как будто невзначай
заговорили с ним. Тот немного растерялся, но разговор был затеян
безобидный, и спекулянт в конце концов охотно разговорился.
Их беседа закончилась в ресторанчике, куда Марчук предложил зайти и
выпить для знакомства.
В ресторане агенты заказали дорогое вино и обильную закуску с явным
намеком, что спекулянт расплатится. Тот не возражал.
В разгар пиршества агент уголовной полиции Марчук заявил
спекулянту:
- Так что спекулировать надо умеючи, а ты, дружок, и не заметил,
как влип к нам в руки.
И он предъявил своему новому знакомому документ уголовной полиции,
намекнув при этом, что, если тот поделится прибылью, они, пожалуй, его
отпустят. Но пойманный спекулянт продолжал есть, никак не реагируя на
угрозы. Наконец, закончив еду, он спокойно встал к тоном начальника
сказал агентам:
- Расплатитесь!
- Как так? Ты кто такой?
Тогда спекулянт молча достал из кармана книжечку и предъявил ее
оторопевшим агентам. В документе значилось, что "предъявитель сего"
Владислав Антонович Янкевич является сотрудником ровенского гестапо.
С этой минуты за ресторанным столом все изменилось. Агенты не
только расплатились по счету, но и стали угодливо извиняться: агенты
уголовной полиции страшно боялись сотрудников гестапо.
Выйдя из ресторана, они усадили Янкевича в экипаж и вежливо
доставили его на квартиру.
Янкевич оказался не злопамятным человеком: он даже пообещал Марчуку
побывать у него в гостях.
Эту историю рассказал мне наш партизан Михаил Макарович Шевчук,
когда "по служебным делам" отлучился из Ровно и прибыл в лагерь. Он-то
и являлся сотрудником гестапо Янкевичем.
Уроженец Западной Украины, Михаил Макарович был старым
подпольщиком. В панской Польше он просидел пять лет в тюрьме за
революционную работу. Освободила его Красная Армия в 1939 году.
Шевчуку было уже больше сорока лет, когда он вступил в партизанский
отряд.
В Ровно Шевчук быстро применился к обстановке. Как многие немцы, он
носил темные очки, ходил по улицам с букетом цветов и занимался мелкой
спекуляцией. Спекуляция эта была только для видимости. Большую часть
купленных вещей Шевчук направлял в отряд. Удостоверение о том, что он
сотрудник гестапо, смастерили мы сами.
После истории в ресторане пополз слух, что Янкевич - сотрудник
гестапо. Управдом того дома, где он жил, стал сообщать ему о всех
"подозрительных", а Шевчуку тем временем удалось обзавестись не одной,
а несколькими надежными квартирами, хозяева которых, наши люди,
выполняли поручения по разведке.
Был у нас в Ровно и другой "спекулянт" - красивый, стройный, как
его звали украинки: "гарны очи", Коля Гнедюк. В Ровно он жил по
документам на имя поляка Бачинского.
Для отвода глаз Гнедюк тоже занимался спекуляцией: покупал дешево,
продавал дороже, а иногда и дешевле. К нему, так же как и к Шевчуку,
приставали агенты уголовной полиции, но он быстро за взятки поладил с
ними.
Коля Гнедюк тоже организовал подпольную группу и имел несколько
явочных квартир.
С некоторых пор в Ровно возвратился и Николай Струтинский. В Луцке,
куда мы его направляли, он создал несколько разведывательных групп,
наладил работу. Николай Струтинский предусмотрительно запасся там
документом, удостоверяющим, что он является корреспондентом луцкой
газеты "Украинский голос", издававшейся немцами.
Под свое наблюдение Николай взял ровенское гестапо и
гебитскомиссариат. Он обзавелся помощниками из служащих этих
учреждений. Вместе с ним работал и брат Жорж, который проживал в Ровно
под именем Грегора Василевича.
Так, шаг за шагом, мы опутывали своей разведывательной сетью
гитлеровские учреждения в Ровно.
Все наши разведчики почти безвыездно проживали в Ровно. В целях
большей конспирации они действовали порознь. Каждый имел своего
связного, через которого отправлял на "маяк" и в лагерь добытые
сведения: Кузнецов - через Колю Маленького, Гнедюк - через связных
здолбуновской группы, Шевчук - через Мажуру, Струтинский - через Жоржа
и Ядзю.
Разобщенность разведчиков диктовалась условиями конспирации, но
время от времени наши люди связывались между собой, когда кому-нибудь
требовалась помощь или нужно было согласовать действия.
Часто наши разведчики не знали, кто из отряда находится в Ровно.
"Новички" не знали "стариков", "старики" не знали "новичков". Поэтому
возникало много курьезов. Расскажу такой случай.
Николай Гнедюк бывал на квартире подпольщицы Лидии, которая активно
нам помогала. Как-то случайно известный уже нам Лео Метко познакомил с
ней обер-лейтенанта Зиберта. Зиберт стал захаживать к Лидии, надеясь
на то, что она сможет стать его помощницей.
Случалось, что Зиберт появлялся на квартире Лидии, когда у нее был
Николай Гнедюк, и ей приходилось укрывать партизана от "немецкого
офицера".
- Слушайте, - сказала она как-то Гнедюку, - надо убрать этого
проклятого Пауля. Чего он сюда ходит? Вообще ненавижу его!
Охорашивается постоянно, как индюк. По-русски ни слова не говорит, а
по-польски так коверкает слова - слушать тошно!
- Стоит ли, - ответил Гнедюк, не зная, о ком идет речь.
- Стоит. Видный фашист.
Когда опять пришел Зиберт, Лидия предложила Гнедюку посмотреть на
Пауля. Из соседней комнаты через замочную скважину Гнедюк увидел...
Кузнецова. Пришлось раскрыть секрет. "Немецкий офицер", "проклятый
Пауль" стал лучшим другом Лидии.
Или вот другой случай.
Однажды из Ровно пришли два наших разведчика. Они сообщили добытые
сведения и рассказали, что нащупали одного украинца, сотрудника
гестапо, который мешает им работать.
- Чем он вам мешает? - спросил Лукин.
- Он ходит к Ганне, у которой наша явочная квартира.
- Ну, а каков из себя? Что вы вообще о нем знаете?
- Да старый черт! Ходит в очках, появляется на нашей квартире... Да
что там говорить, даже управдом знает, что он из гестапо. Пора
расправиться с ним.
- Погодите, погодите! - заволновался Лукин. - А спекуляцией он
занимается?
- А как же! Конечно.
Словом, выяснилось, что речь идет о Михаиле Макаровиче Шевчуке.
Через некоторое время Шевчук устроил "свадьбу" - "женился" на
Ганне. На этой "свадьбе" было много приглашенных. Был и агент
уголовной полиции Марчук. Теперь Шевчук стал постоянным жителем Ровно,
семейным человеком.
Но не все в нашей работе проходило гладко.
Несколько раз по нашим заданиям ходил в Ровно разведчик Карапетян.
В городе он обычно останавливался на явочной квартире, где жила жена
лейтенанта Красной Армии с двумя детьми.
Однажды Карапетян пришел на эту квартиру пьяный. Там оказались двое
незнакомых людей. Пьяному, как говорят, море по колено. Карапетян
начал хвастать:
- Вы знаете, кто я? Небось, и не догадываетесь. Я опасный для
немцев человек!
Хозяйка, став за спинами двух новых людей, стала делать Карапетяну
предупредительные знаки: молчи, мол. Куда там!
- Я знаю, ты помалкивай! Вот... меня, брат, голыми руками не
возьмешь. Вот, видали! - И он стал показывать револьвер и гранаты. -
Что, испугались? Я вас не трону. А кого надо...
Незнакомцы послушали, послушали и, поспешно попрощавшись, ушли.
История эта имела печальные последствия.
Возвратившись в лагерь, Карапетян ничего не сказал о случившемся.
Но Николай Струтинский, который пользовался этой же явочной квартирой,
сообщил, что и хозяйку и ее детей гестапо арестовало.
Карапетян был допрошен в штабе отряда и во всем признался.
Преступление это нельзя было простить. По решению командования отряда
Карапетян был расстрелян.
А через несколько дней гестапо арестовало Жоржа Струтинского. Его
выследили, когда он шел на явочную квартиру, проваленную Карапетяном.
Схватили Жоржа по дороге на "зеленый маяк". Ему удалось было
вырваться. Отстреливаясь, он побежал, но был ранен и все-таки
захвачен.
Мы не сомневались в стойкости Жоржа: он не выдаст. Но опасались,
что гестапо выследило других наших людей.
Поэтому было решено на некоторое время отозвать разведчиков из
Ровно. Кузнецов, Шевчук, Гнедюк и Николай Струтинский покинули город и
пережидали на станции Здолбуново.
Как выяснилось потом, предосторожность эта была излишней:
гестаповцы ничего не узнали о нашей работе в Ровно.
ВСТРЕЧИ С КОВПАКОМ
Еще в феврале 1943 года, когда наш отряд в полном составе находился
в Сарненских лесах, мы часто получали сообщения от наших разведчиков
из Ровно, Сарн, Клесова и Ракитного, а также от местных жителей, что
где-то на севере от нас действует крупное партизанское соединение.
- Ковпак ведет тысяч сто партизан, - говорили местные люди.
"Фельджандармерия и каратели сильно обеспокоены каким-то крупным
партизанским отрядом под командованием Ковпака. Немцы и немки с ужасом
рассказывают, что Ковпак везде появляется неожиданно, истребляет
немецкие гарнизоны, взрывает мосты и эшелоны. Боятся, чтобы он не
пришел в Ровно", - писал мне из Ровно Кузнецов.
Что это за соединение и кто такой Ковпак, мы тогда еще не знали.
Вскоре разведчик Валя Семенов доложил мне, что в Князь-Село прибыли
партизаны Ковпака и расквартировываются по соседним селам.
- Ты их видел?
- Самого Ковпака еще не видел, но к нам едут его представители.
И правда, через час я уже познакомился с представителем Ковпака. Я
увидел человека среднего роста, коренастого, с большой бородой. Он
слез с седла и представился;
- Вершигора, начальник разведки отряда Ковпака.
На петлицах его гимнастерки - три прямоугольника, означавших, что
он подполковник. На левой стороне груди - новенький орден Красного
Знамени.
Вершигора скупо отвечал на наши расспросы, зато очень подробно
интересовался обстановкой: как расположены немецкие гарнизоны, много
ли войск в Ровно и области, какие села контролируются партизанами.
- Сидор Артемович Ковпак и Семен Васильевич Руднев решили
отпраздновать годовщину Красной Армии. Они просили меня передать вам
приглашение прибыть к нам в Князь-Село на праздник, - сказал Петр
Петрович Вершигора.
На рассвете 23 февраля я в сопровождении Пашуна и небольшой группы
партизан выехал в Князь-Село.
Много раз за время партизанской жизни мне приходилось встречаться
во вражеском тылу с партизанскими отрядами, разведчиками, с отдельными
партизанами, и всегда эти встречи как-то особенно волновали. "Мы не
одни здесь. Нас много. Мы везде", - думалось мне. Но встреча с
Ковпаком и его людьми запала мне в душу на всю жизнь.
Когда мы проезжали через села Ленчин и Рудню-Ленчинскую, где
расположились подразделения Ковпака, я забыл, что нахожусь во
вражеском тылу. По улицам ходили бойцы, вооруженные автоматами и
ручными пулеметами. На шапках ярко горели красные ленты и
красноармейские звезды. Многие ковпаковцы были награждены, и новенькие
ордена и медали поблескивали на их гимнастерках. Кое-где у хат стояли
станковые пулеметы и даже орудия. Партизаны распевали песни и лихо
здоровались.
Ковпак в моем представлении был человеком огромного роста, с
громовым голосом. Каково же было мое изумление, когда я увидел перед
собой худенького человека лет шестидесяти, с тихим голосом. На его
груди сверкали Золотая Звезда и орден Ленина.
- Здравствуйте, товарищ Медведев! - сказал Сидор Артемович. -
Многое я слышал о вас и в Брянских лесах, и здесь, на Украине. Добре
работаете!
Ковпак стал забрасывать меня вопросами: давно ли мы в этих местах,
как ведем работу, долго ли будем сидеть под Ровно. Я подробно
рассказал Сидору Артемовичу обо всем.
- А сидеть будем здесь до тех пор, пока сюда придет Красная Армия.
В это время в комнату вошел высокий, красивый человек с орденами на
гимнастерке. Лицо у него было очень утомленное.
- Знакомьтесь: это мой комиссар, - показывая на вошедшего, сказал
Ковпак.
Мы тепло поздоровались. Семен Васильевич Руднев включился в
разговор.
- Правда, что вы имеете в Ровно своих партизан? - спросил он.
Услышав подтверждение, Семен Васильевич еще больше оживился. Он
расспрашивал меня о всех тонкостях дела: как мы добились этого, по
каким документам наши люди туда ходят, как удалось установить связь с
местной большевистской подпольной организацией, кто такой Новак, как
мы совместно организуем операции.
- Вот и нам бы организовать такую работу, Сидор Артемович, - сказал
Руднев, обращаясь к Ковпаку.
Сидор Артемович попросил меня снабдить начальника разведки
подходящими документами и добавил:
- Хлопцы для города у нас найдутся, только вот немца у меня нет.
- Какого немца? - спросил Руднев.
- Да у них один партизан в Ровно под немца работает.
- Ишь ты!.. Повидать его можно?
- К сожалению, нет. Он сейчас в Ровно, - ответил я.
- А нельзя ли через вашего "немца" узнать в Ровно о результатах
диверсий, которые мы провели в Ровенской области?
Я обещал, что поручу это Кузнецову.
Близился вечер. В трех комнатах были накрыты праздничные столы. За
ними уселись штабные работники, командиры батальонов и рот, всего
человек семьдесят.
Первый тост за родную партию поднял Сидор Артемович Ковпак. За ним
выступил Семен Васильевич Руднев. Нужно было видеть, с какой любовью и
искренней преданностью слушали собравшиеся командира и комиссара!
Затем слово предоставили мне.
Я говорил о своем отряде, о том, какой переполох у гитлеровцев
вызвало появление Ковпака и ковпаковцев; не случайно, видимо,
каратели, заходя в села и хутора, прежде всего спрашивают: "Ковпака
нет?" Рассказал, что немецкие "правители" и их жены в Ровно смертельно
боятся, что Ковпак нападет на Ровно.
Праздник закончился танцами и плясками под аккомпанемент баяна.
На рассвете мы выехали к себе в лагерь.
А через три дня, когда соединение Ковпака уходило по своему
знаменитому маршруту на Карпаты, мы передали комиссару Рудневу
подробные сведения, которые его интересовали.
С тех пор прошло четыре месяца. Мы перебрались за это время дальше
на запад, за реки Случь и Горынь, обосновались в Цуманских лесах.
Помню жаркий июньский день, когда у моей палатки появился
встревоженный связной, посланный секретным постом, выдвинутым к одной
из дорог в двух километрах от лагеря.
- Товарищ командир, вдоль дороги со стороны села Журавичи движется
немецкая колонна. Впереди - конные, за ними - солдаты на фурманках.
Есть и пушки.
Не успел я разобраться в этом донесении, как одновременно,
запыхавшись, подбежали двое: боец с одного из постов, охранявших
лагерь, и партизан, пасший наш скот на лесной полянке близ лагеря. Оба
подтвердили, что своими глазами видели немецких конников.
Сомнений быть не могло: гитлеровцы появились с трех сторон.
Стехову с поддежурным взводом я приказал выдвинуться в сторону
противника и наладить там командный пункт. Сам остался на месте, чтобы
подготовить остальных и держать связь с другими постами.
Не успел Сергей Трофимович отойти и двухсот метров, как длинная
пулеметная очередь прорезала лесную тишину. За ней - плотный
автоматный и винтовочный огонь.
Я решил, что стреляют наши, и, опасаясь, что они зря пожгут
патроны, которых у нас так маловато, послал связного с приказом
стрелять прицельно, беречь боеприпасы.
Связной мигом скрылся за деревьями.
В это время докладывают!
- Товарищ командир! С поста сообщают: немцы на дороге разворачивают
пушки.
Приказываю Базанову:
- Взять тридцать пять автоматчиков, захватить пушки!
Базанов мигом скрылся в лесу.
Бой разгорается. Доносятся крики "ура".
"Неужели Стехов повел людей в атаку, не предупредив меня?" -
подумал я. Но вернулся посланный мной связной и доложил:
- Ваше приказание передано. Товарищ Стехов сообщил, что стрельба
идет со стороны гитлеровцев, а наши стреляют мало. Он удивляется, что
со стороны противника беспрерывно слышится русское "ура".
- Передать Стехову: людей в атаку не пускать. Справа от него -
пушки, туда выслан Базанов. Пусть с ним свяжется.
Все же обстановка боя была неясной. Почему со стороны противника
кричат "ура"? Неужели немцы послали вперед предателей? Ни я, ни
оставшийся - со мной Лукин ничего понять не могли.
Наконец все прояснилось.
Командиром поддежурного взвода, который пошел со Стеховым, был
Борис Крутиков. Применяясь к местности, прячась за деревьями и пнями,
наши товарищи близко подобрались к противнику. Вдруг совершенно
отчетливо Крутиков услышал:
- Ты что же, Борис, в своих стреляешь?
Кричал ему женский голос со стороны наступавших.
Крутиков присмотрелся и чуть не обмер. В "противнице" он узнал свою
соученицу, с которой когда-то в киевской школе сидел за одной партой.
Они бросились друг другу в объятия.
А рядом события развертывались так.
Приблизившись к дороге, где противник готовил к бою артиллерию,
Базанов, чтобы нагнать на врага панику, громко скомандовал:
- Батальон! Первая рота - вправо, третья - влево, вторая - за мной!
Тут к нему подбегает незнакомый человек:
- Да наш батальон уже развернулся!
- Какой батальон?
- Второй батальон Ковпака!
Стрельба прекратилась, началось "братание": на нас "наступали"
ковпаковцы.
С Сергеем Трофимовичем Стеховым мы пошли к Ковпаку. И если первая
наша встреча, в феврале, была очень теплой, очень дружеской, то эту
встречу с Сидором Артемовичем мы в шутку назвали "горячей".
Ковпаковцы шли сейчас на Карпаты. Они были крепко вооружены, хорошо
одеты и обуты. Неожиданность их появления в наших новых краях
объяснялась тем, что двигались они быстро, последний их переход
превышал пятьдесят километров. Ни наша разведка, ни тем паче местные
жители не могли предупредить нас об их приближении. А за немцев их
приняли потому, что конники-ковпаковцы почти сплошь были одеты в
трофейное немецкое обмундирование.
Несколько дней простояли ковпаковцы неподалеку от нашего лагеря, и
каждый день то Ковпак с Рудневым приходили к нам в гости, то мы ходили
к ним.
- Покажите нам вашего "немца", - вспомнил о Кузнецове Сидор
Артемович.
Назавтра Ковпак и Руднев были у нас, и я представил им только что
возвратившегося из Ровно нашего "немца" - Николая Ивановича Кузнецова.
- О це дило - то дило, - говорил Ковпак, слушая рассказы Кузнецова
о своей работе в самой гуще гитлеровцев.
За столом Сидора Артемовича удивила колбаса, которой мы угощали
гостей. Тут и московская, и краковская, и чайная, тут и сосиски, и
окорока.
- Откуда така добра ковбаса?
- Сами делаем, Сидор Артемович.
У нас к тому времени действительно наладилось производство колбасы,
но не ради роскоши или прихоти мы занялись этим делом. Разведчики
уходили из отряда на неделю или две. Несколько человек постоянно
дежурили на "маяках". Им надо было питаться, а заходить в села за
продуктами не разрешалось. Что можно было им дать с собой, кроме
хлеба? Вареное мясо быстро портилось, и люди жили впроголодь.
Производство колбасы явилось блестящим выходом из положения. Нашлись у
нас такие специалисты-колбасники, что любая фабрика позавидует. Все
это я и рассказал Сидору Артемовичу.
Часа через два, когда мы еще сидели за столом, появилась целая
группа ковпаковцев.
- Товарищ командир Герой Советского Союза! - обратился один из них
к Ковпаку. - Разрешите обратиться к полковнику Медведеву?
- Разрешаю, - ответил Ковпак.
- Товарищ полковник, мы прибыли к вам с просьбой обучить нас делать
колбасу.
Оказывается, пока мы сидели и закусывали, Сидор Артемович послал
связного с запиской к своему начальнику хозяйства, чтобы тот выделил
людей для обучения их колбасному искусству.
...Соединение Ковпака ушло дальше по своему маршруту.
Перед его уходом мы выработали специальный код и условились о
расписании для радиосвязи и позывных, чтобы взаимно информировать друг
друга о наиболее важном, что могло помочь обоим отрядам.
ВОЛОДЯ
На небольшой, тихой ровенской улице в маленькой конурке помещалась
часовая мастерская. Вывеска "Починка часов всех систем" была больше
окошка, около которого работал мастер, по фамилии Дикий. В этой
мастерской была наша явка. Пользовались этой явкой Михаил Макарович
Шевчук и три других наших партизана.
Однажды Дикий заметил, что мимо окна, внимательно вглядываясь,
несколько раз прошел мальчик лет одиннадцати-двенадцати.
На другой день к Дикому зашел Шевчук. Он подал в окошко свой часы,
тихонько что-то сказал и, взяв обратно часы, ушел. Но тут же Дикий на
противоположной стороне улицы вновь заметил того же мальчика.
"Тут что-то неладное", - подумал часовщик.
Прошел час, другой. Мальчик вдруг появился у окна и, просунув
голову, спросил:
- Дяденька! Вы не знаете, где мне найти партизан?
- Да что ты, угорел, что ли? Каких тебе партизан?
Большие черные чистые глаза мальчика стали сразу испуганными. Но от
часовщика он все же не отошел.
- Я думал почему-то, что вы знаете. Может, вы кого-нибудь знаете,
кто знает партизан?
- Знаете... Знает... Да откуда мне знать!
- Ну ладно, - сказал мальчик и отошел.
Но Дикий заинтересовался мальчиком. Выйдя из мастерской, он крикнул
ему вдогонку:
- Мальчик, а мальчик, вернись-ка!
Тот снова подбежал к окошку.
- Заходи ко мне.
Мальчик вошел в мастерскую.
- Тебе зачем партизаны?
- Этого я не имею права говорить, могу сказать только командиру
партизанского отряда Медведеву.
- Вон ты какой! Ну, посиди немного.
Дикий знал, что скоро должен прийти наш разведчик Лисейкин с
бумагой от Шевчука. Вскоре Лисейкин действительно появился у окошка и
передал донесение.
- Тут вот хлопец у меня. Возьми-ка его с собой и там разберись
поосторожней.
На вопрос Лисейкина мальчик объяснил, что его послали в отряд
Медведева из партизанского отряда имени Ленина, который находится под
Винницей.
- Только больше я ничего не скажу, - решительно заявил посланец.
- Как же тебя зовут?
- Володя.
Лисейкин взял Володю с собой. Дикий только что передал ему
распоряжение Шевчука явиться по определенному адресу, откуда пойдет
машина к нам в лагерь.
С некоторых пор Кузнецов и Шевчук уже не хотели ходить пешком. Коля
Струтинский так умело устроился, что гараж ровенского
гебитскомиссариата по первому требованию предоставлял ему машины.
Самому ли Струтинскому, Кузнецову или Шевчуку требовалось выехать -
легковая или грузовая машина к их услугам. Было даже несколько
случаев, когда сам гебитскомиссар ожидал машину, не догадываясь, что
его шофер обслуживает в это время партизан.
То, о чем я сейчас рассказываю, происходило в конце августа. Я
передал Кузнецову и остальным нашим разведчикам в Ровно приказание
прибыть в лагерь для инструктажа.
К условленному месту им подали обыкновенную полуторатонку. Зубенко,
шофер гебитскомиссариата, работавший на нас, устроил себе командировку
в Луцк. Ему дали пропуск и груз: полмашины фашистских газет и листовок
для Луцка.
Лисейкин пришел с Володей к месту отправки.
Николай Иванович - обер-лейтенант Зиберт, - стоя около машины,
удивленно спросил:
- Откуда у тебя этот хлопчик?
- Да вот, ищет отряд Медведева, говорит, что послан от другого
отряда.
- Забирай его в машину, после разберемся.
Но тут Володя вырвал свою руку из руки Лисейкина и бросился
бежать.
Лисейкин в два прыжка догнал его и схватил:
- Ты куда, дьяволенок?
- Дяденька, отпусти, я нарочно сказал про партизан.
- Ах ты, гаденыш? Значит, тебя жандармы подослали?
- Сами вы жандармы! - всхлипывая, сказал Володя и злобно посмотрел
на Кузнецова.
- Ах, чтоб тебя! - рассмеялся Лисейкин. - Ты его испугался?
Он совсем не подумал о том, какое впечатление произведет на
мальчугана Кузнецов в форме немецкого офицера.
Тогда, нагнувшись к Володе, он что-то сказал ему на ухо и мальчик
покорно уселся в машину.
В кузове сидели шесть наших разведчиков. Оружие свое они прикрыли
фашистскими газетами. Кузнецов сел рядом с шофером.
При выезде из Ровно, на заставе, висел огромный плакат, написанный
на немецком языке:
"Выезд машин в одиночку не разрешается".
Немцы выпускали машины лишь колоннами, чтобы они могли отбивать
нападение партизан.
На заставе Кузнецов объяснил, что ждать, пока соберется колонна, он
не станет, так как имеет срочное поручение. Машину пропустили, но
впереди оказалось большое препятствие.
Километрах в десяти от Ровно на дорожном столбе висело объявление,
что путь впереди испорчен и надо ехать другой дорогой. Значит,
следовало возвращаться назад чуть ли не на десять километров. Кузнецов
решил ехать напрямик.
Еще издали он увидел, что у моста копошатся немцы. К машине, как
только она подъехала, подошел немецкий офицер и, откозыряв
"обер-лейтенанту" Кузнецову, сказал:
- Видите, мост сожжен. К тому же, господин обер-лейтенант, здесь в
одиночку ехать нельзя: возможны засады партизан.
Кузнецов повысил голос:
- Что значит партизаны! Если партизаны, так, по-вашему, надо в
квартирах отсиживаться? Сейчас война! У меня срочное поручение!
- Прошу обратиться к командиру полка, - перетрусив, сказал офицер.
- Да вот он сам идет!
Кузнецов вышел из кабины и направился навстречу немецкому майору.
- Хайль Гитлер!
- Хайль!
В кузове машины разведчики уже держали наготове револьверы. Володя,
который только что уверовал, что он уже у партизан, при новой
опасности забился в угол кузова.
Через две минуты разведчики услышали, как командир полка саперов
громко подал команду, и солдаты, строившие мост, бросая топоры и
лопаты, направились к машине.
"Ну, начинается!" - подумали разведчики.
В это время Кузнецов спокойно подошел к грузовику.
- Все в порядке. Сейчас саперы перетащат нашу машину, - шепнул он.
- Сойти с машины? - спросил Лисейкин.
- Сидите!
Человек пятьдесят немцев-саперов стали тащить машину через кюветы и
грязь в объезд сгоревшего моста.
- Давай, давай! - покрикивали наши из машины.
Эта процедура длилась минут пятнадцать. Как только саперы
перетащили машину на другую сторону и поставили на шоссе, Зубенко дал
газ, и грузовик преспокойно поехал дальше.
В лагерь они прибыли поздно вечером. Услышав о Володе, я велел его
уложить спать, чтобы поговорить утром, но мальчик тут же пришел ко мне
сам.
- Вы командир Медведев?
- Да.
- У меня есть к вам секретное дело.
- Ну, говори.
- Я только вам одному могу сказать.
Со мной рядом стояли Стехов, Лукин, Кузнецов и Цессарский.
- Что ж, - улыбаясь, сказал я, - вам, товарищи, мы своих секретов
не доверяем. Пойдем, Володя, в землянку.
Мальчик снял кепку, распорол подкладку и подал письмо. Я вскрыл
конверт и стал читать. Письмо было напечатано на машинке.
"Податель сего, сын секретаря парторганизации
партизанского отряда имени Ленина Володя Саморуха, послан с
заданием разыскать отряд Медведева..."
Командир партизанского отряда имени Ленина просил сообщить в Москву
о том, что такой отряд существует, действует, но не имеет радиостанции
и поэтому не связан с Москвой. Далее командир давал свои координаты,
назначал дни и условные сигналы для того, чтобы из Москвы послали
самолет и сбросили им груз с радиостанцией. В заключение письма была
еще одна просьба: отправить Володю в Москву.
Я посмотрел на мальчика. Он выпарывал из подкладки своих штанишек
еще одно письмо.
- Еще письмо? - спросил я.
- Это такое же, как у вас. Если бы я кепку потерял, у меня здесь
второе.
И он дал мне второй такой же конверт.
- Как же ты добрался к нам?
Оказывается, Володя шел пешком пятнадцать дней. Прошел он около
пятисот километров. Ночевал то в лесу, то в поле, а то в каком-нибудь
сарае. Питался тем, что подавали люди. Когда его спрашивали, откуда
он, Володя говорил, что родители его убиты и он идет к своей тетке.
Эта "тетка" каждый раз меняла свой адрес. В районе Проскурова он
говорил, что тетка в Шепетовке, а в Шепетовском районе рассказывал,
что тетка живет в Ровно.
В Ровно бродил несколько дней, пока не присмотрелся к часовому
мастеру.
- Да почему ты решил, что этот мастер знает партизан?
- Не знаю. Так показалось, что знает. Да если бы он гадом оказался,
я все равно успел бы убежать.
- Ой, Володя! Просто тебе повезло!
Володя остался у нас в отряде. Долгое время мы не могли его
отправить в Москву. Он и не хотел от нас улетать.
Партизаны полюбили мальчика. Ходил он всегда веселый, улыбающийся,
чистенький, как будто его каждый день мыли.
Теперь, когда в лагерь приходил Коля Маленький, он имел боевого
товарища. И Володя и Коля были уже "опытными" партизанами, но у Коли
имелось больше интересных историй.
- Я уже пятнадцать раз ходил с "маяка" в Ровно. Ты знаешь, как
страшно бывает. Иду я в один приличный день. Полицейских дополна
везде. Иду и все кланяюсь: "Здравствуйте! Добрый день!" А одному не
сказал "здравствуйте". Он выхватил пистолет и кричит:
"Вернись сюда, становись к стенке!"
Я - плакать:
"Дяденька, не убивайте!"
А сам думаю: пропадут и письмо к Николаю Ивановичу и деньги, какие
у меня в штанах зашиты.
А он орет:
"Ты куда идешь?"
"Домой, дяденька. Я к мамке в больницу ходил".
Ну, поверил, отпустил.
А в один приличный день я познакомился на одной нашей квартире в
Ровно с Геней Боган, ему только десять лет. Я его спросил: "Хочешь
моим адъютантом быть?" Он говорит: "Хочу". Стали мы с ним вместе
ходить. Пошлет меня Кузнецов к кому-нибудь из наших, мы идем вместе -
и веселей и незаметней. Один раз он ходил со мной и на "маяк".
Уморился, еле дошел. В один приличный день мы с ним пошли в магазин
купить кой-чего. Я даю продавцу двадцать марок и прошу сдачи, а он
говорит:
"Откуда у тебя деньги! Сейчас в полицию отведу!"
Мы бросили деньги и убежали. С этих пор Геня забоялся...
Володя с огромным удовольствием и вниманием слушал рассказы Коли
Маленького.
Рассказал он Володе и про историю с мячом, о которой в отряде не
знали.
Известна эта история была только Кузнецову и Вале, но они пообещали
мальчику о ней не рассказывать. Вот как сам Коля Маленький излагал
события:
- Николай Иванович оставлял меня то на одной, то на другой
квартире, чтоб я заметный не был. В один приличный день послал он меня
к одной тете. Прихожу, спрашиваю: - "Нет ли у вас продажного мыла?"
Это пароль такой был. "Есть, - говорит. - Заходи". На следующий день
вышел я на улицу с ее хлопцем. Гуляю и жду, когда за мной придут.
Вдруг вижу - лежит мячик. Хороший черный мячик, каким в лапту играют.
Только хотел я его поднять, а хлопец его цап - и в карман. Я ему:
"Отдай!", а он не дает. Ну, мы с ним подрались. Мяч я у него отобрал,
а он заревел и побежал к мамке. Ох, и попало мне тогда от Николая
Ивановича! Он забрал у меня мячик и отдал тому хлопцу. Жалко мне было
мяча, но я молчал, только просил, чтоб об этом деле никому не
рассказывали. И ты, Володя, никому не говори. Засмеют. Скажут: вот
партизан, из-за мячика подрался...
Немного даже грустно было слушать эти правдивые детские рассказы
наших маленьких помощников-партизан. Им бы в школу ходить, на речке
плескаться или зимой на коньках бегать. Война оторвала ребят от
привычного, милого детства и бросила в суровую партизанскую борьбу. Но
все мы там, в отряде, от всего сердца благодарили наших славных
малышей за верную службу народу.
ИЗ КОГТЕЙ
Долго не могли мы узнать, где находится Жорж Струтинский,
схваченный фашистами. Старику Владимиру Степановичу ничего не
говорили, вернее говорили не то, что было на самом деле.
- Владимир Степанович, вы понимаете, работа у нас секретная.
Сказать, где Жорж и что он делает, не могу. Но будьте спокойны:
вернется ваш Жорж.
И старик, успокоенный, уходил от меня.
Но Николай Струтинский знал, что случилось с Жоржем, и страшно
переживал это несчастье.
Разные попытки предпринимал Николай, чтобы узнать о судьбе брата, и
наконец напал на след.
Еще летом он познакомился с девушкой по имени Лариса, которая
работала уборщицей в гестапо. Это была худенькая, по внешности
незаметная девушка.
Лариса охотно приняла на себя опасные обязанности разведчицы. Чтобы
начальство было ею довольно, она работала очень добросовестно,
тщательно убирала помещение, охотно выполняла мелкие поручения. И так
же тщательно Лариса выносила из помещения гестапо важные для нас
секретные документы: топографические карты, книги ордеров на право
обыска и ареста, бланки протоколов обыска. Один раз она принесла
Николаю Струтинскому печать гестапо, которую взяла из стола
начальника. В этом она перестаралась. Коля Струтинский уже давно
сделал для отряда такую же печать по попавшему к нам оттиску, и мы
часто пользовались ею, делая документы для разведчиков. Кража печати
могла вызвать большой шум. Пришлось Ларисе спешно вернуться в кабинет
начальника и незаметно положить печать на место.
При уборке Лариса, собирая использованную копировальную бумагу, не
бросала ее в мусор, а приносила Николаю. При помощи зеркала ему
удавалось прочитывать копирки. Попадались тут списки заложников,
фамилии приговоренных к расстрелу, инструкции, как замаскировать трупы
расстрелянных.
И вот однажды с помощью зеркала Николай прочитал на копировальной
бумаге список арестованных и среди них фамилию: "Василевич Грегор".
Это был Жорж.
Стало ясно главное: Жорж жив и на допросе не назвал своего
подлинного имени.
Лариса была знакома с некоторыми работниками гестаповской тюрьмы, и
через нее Николай связался с ними. Подход был простой - деньги. За
взятки делали всякие "одолжения". Тюремщики подтвердили, что Грегор
Василевич находится в тюрьме. Еще взятка - и они разрешили передачу
арестованному. Николай передал Жоржу обувь, белье и продукты.
Постепенно Николаю стали известны всякие подробности. Рана у Жоржа
начала было затягиваться, но на допросах его так избивали, что она
вновь открылась. Потом узнали, что Жоржа почти ежедневно допрашивают:
подозревают в нем советского партизана. Жоржу угрожал расстрел или
смерть от пыток при допросах.
В отряде у нас был еще один родственник Струтинских - Петро
Мамонец, бывший капрал польской армии. Он родной брат Ядзи. Николай
Струтинский прибыл в начале сентября в лагерь и попросил разрешения
взять с собой Мамонца.
- С ним я попробую освободить Жоржа.
Они отправились в Ровно. Там довольно быстро Николаю удалось
устроить Мамонца в охранную полицию. Мамонец оказался очень
старательным "полицаем". Все время вертелся на глазах начальства,
ругал партизан почем зря и главное - задабривал начальство маслом,
салом и нашей партизанской колбасой. Скоро его назначили старшим
полицейским по охране арестованных. Мамонец и сам уже повидал Жоржа.
- Его трудно узнать, - рассказывал он Николаю. - Что сделали с
парнем! Кости да кожа...
Посылки теперь Жорж получал часто, но и они не могли поддержать
здоровье человека, которого чуть не ежедневно избивали.
Мамонец установил дружбу со старшим надзирателем тюрьмы и предложил
ему "выгодную сделку". Он сказал, что в одной частной строительной
конторе можно здорово заработать на арестованных.
- Дай-ка мне десятка два арестованных и трех-четырех охранников. Я
буду гонять их на работу. Заработанное - пополам.
Тот долго не соглашался, но продукты и деньги, будто бы данные
авансом строительной конторой, "убедили" старшего надзирателя.
В конце октября Мамонец узнал, что Жорж значится в списке
приговоренных к расстрелу. Этого и сам Жорж еще не знал. Ждать было
больше невозможно.
3 ноября Мамонец погнал партию арестованных на работу. За особую
взятку в числе других послали и Жоржа. Когда арестованных выводили из
камеры, Мамонец успел шепнуть Жоржу несколько слов.
Заключенные прошли два квартала, и Жоржу стало "дурно".
Как старший полицейский, Мамонец распорядился охранникам вести
арестованных.
- А с этой сволочью, - сказал он, - разделаюсь сам.
И потащил "бесчувственного" Жоржа во двор.
Охранники были уверены, что там он его прикончит.
Но как только Мамонец втянул Жоржа во двор, тот встал, вместе они
перепрыгнули через забор и следующим двором вышли в переулочек. Там
уже второй день дежурила машина, в которой находились Коля Струтинский
и Кузнецов.
Радости по поводу спасения Жоржа не было предела. Для старика
Струтинского это являлось и радостью и горем вместе.. Только теперь,
когда Жорж прибыл в лагерь, он узнал, какая опасность грозила сыну.
Краснощекого, улыбающегося Жоржа нельзя было узнать. Он был истощен до
последней степени. На все вопросы отвечал односложно.
- Били?
- Били.
- Ну, а ты как?
- Да как же! Ничего.
- Терпел?
- Сначала терпел, молчал, а потом ругаться стал.
- Ну, а они?
- Да что же они! Еще сильнее били.
Мы постарались сделать все возможное в лагерной, лесной обстановке,
чтобы здоровье Жоржа поправилось. Молодость взяла свое, и скоро он
снова стал работать по разведке.
ВОЗМЕЗДИЕ
Эрих Кох... Пауль Даргель... Герман Кнут... Эти имена были хорошо
известны в Западной Украине, временно захваченной гитлеровцами.
Главари гитлеровской шайки со своими подручными грабили, душили,
уничтожали все живое на украинской земле. Одно упоминание этих имен
вызывало содрогание и ненависть. С их именами связаны застенки и
виселицы, рвы с заживо погребенными, грабежи и убийства, тысячи и
тысячи погибших, ни в чем не повинных людей.
Эрих Кох, являясь одновременно рейхскомиссаром Украины и
гауляйтером Восточной Пруссии, в Ровно бывал только по нескольку дней,
наездами, а остальное время проводил в Кенигсберге, где у него были
собственные заводы и фабрики. Пауль Даргель, правительственный
президент, заместитель Коха по "политическим делам", почти безвыездно
находился в Ровно. Лишь время от времени он вылетал в Киев, Николаев,
Днепропетровск или другие города, чтобы на месте направлять
"деятельность" своры гитлеровских правителей. Руководство сетью
националистических банд исходило тоже от Даргеля.
Николай Иванович Кузнецов уже давно готовился совершить акт
возмездия над гитлеровскими главарями на Украине. В начале сентября в
течение нескольких дней мы подробно обсуждали план его действий.
Перед уходом из лагеря, прощаясь со мной, Кузнецов передал мне
запечатанное в конверте письмо.
- Это на всякий случай. Сберегите, - сказал он и, пожав мне руку,
быстро ушел.
Я посмотрел на письмо. На конверте было написано только четыре
слова: "Вскрыть после моей смерти".
Валя Довгер к этому времени уже работала в рейхcкомиссариате. Она
должна была изучить распорядок дня Даргеля: когда он приходит на
работу, когда уходит, все его приметы. Это поручение Валя тщательно
выполнила. Она рассказала Кузнецову все подробности, даже провела его
по маршруту, где обычно проходил Даргель. При этом сказала, что
Даргель ежедневно выходит из рейхскомиссариата в 14 часов 30 минут, и
при нем всегда адъютант с кожаной папкой красного цвета. Самого
Даргеля Николай Иванович видел только раз на параде, когда тот
выступал с речью, и надеялся на свою память.
Это было 20 сентября. Шофер ровенского гебитскомиссариата,
военнопленный Калинин, предоставил Николаю Ивановичу новенькую
легковую машину "оппель-капитан" - личную машину гебитскомиссара.
На эту машину за шофера сел Струтинский, одетый в форму немецкого
солдата, и седоком - Кузнецов, все тот же лейтенант Пауль Зиберт.
Даргель жил в особняке на одной из главных улиц, которую гитлеровцы
назвали Шлоссштрассе.
На этой улице жили только высшие немецкие чиновники. Там не
разрешалось ходить украинцам и полякам. Только немцы могли здесь
появляться.
В полной готовности Кузнецов и Струтинский поехали на машине по
маршруту, где ходил Даргель. Время было выбрано такое, когда Даргель
должен был идти из рейхскомиссариата в свой особняк. Успех решала
минута.
Стоять на улице с машиной и ждать было рискованно. У особняка
Даргеля постоянно дежурил один фельджандарм; на улице Шлоссштрассе их
было несколько. Кроме того, за две минуты до выхода Даргеля из
рейхскомиссариата появлялись жандарм в чине фельдфебеля и агент
гестапо в штатском. Они шли впереди Даргеля, просматривая, нет ли чего
подозрительного.
Кузнецов и Струтинский решили устроить дежурство в переулке, откуда
был виден выход из рейхскомиссариата. Точно в 14 часов 30 минут из
парадного хода рейхскомиссариата вышел генерал и с ним адъютант в чине
майора, с красным портфелем под мышкой.
- Они, - сказал Кузнецов. - Коля, газ!
Машина быстро догнала обоих гитлеровцев. Кузнецов вышел из машины с
револьвером в руке, подошел сзади к Даргелю и его адъютанту. Те,
заслышав шаги, обернулись. Кузнецов в упор трижды выстрелил в
генерала, потом в его адъютанта, и, когда те упали, он еще по разу
выстрелил в них.
Кузнецов прыгнул в машину, Струтинский дал полный газ, и она вмиг
скрылась из виду. Все это произошло в течение каких-нибудь двух минут.
При выстрелах люди, которые шли по улице, кинулись врассыпную.
Произошло это во время обеденного перерыва, и людей было много. Окна
домов захлопнулись, а когда все опомнились, машины и след простыл.
Кузнецов был уже у нас в лагере, когда дня через два после этого
разведчики Куликов и Галузо принесли из Ровно немецкие и украинские
газеты. Николай Иванович с нетерпением схватил газеты, начал читать
и... обомлел. Оказывается, убит был не Даргель, а имперский советник
финансов доктор Ганс Гель и его адьютант Винтер. Гель совсем недавно
приехал в Ровно, чтобы выкачивать налоги с населения.
- Ай, Николай Иванович, как же это вы опростоволосились! - сказал я
Кузнецову.
- Наваждение, определенно наваждение! Я отчетливо помнил лицо
Даргеля. Опять же этот адьютант с красным портфелем. Что все это
значит? - не переставал удивляться Кузнецов.
Как после выяснилось, Гель действительно был похож на Даргеля, а
поскольку Кузнецов только один раз видел его, он мог ошибиться. Но
ошибка эта была исправимой.
Через десять дней после убийства Геля Кузнецов и Струтинский снова
приехали в Ровно. Кузнецов теперь уже был в чине гауптмана - капитана
(обер-лейтенанта в немецкой форме разыскивали).
На "оппеле", перекрашенном в черный цвет, стоял другой номер. Также
среди белого дня, в 14 ча...
