Джеральд Даррел. Гончие Бафута
страница №3
...ри мягкое шарканье босых ног по пыльной дороге внизу, перед домом. Я лежал и
прислушивался ко всем этим звукам до тех пор, пока пробуждающийся день не
окрасил небо за окном в нежно-зеленоватый цвет; тут я встал и вышел на
веранду посмотреть, что происходит.
В туманном утреннем свете сгрудившиеся вокруг Бафута горы светились
розовато-лиловым и серым, там и сям их рассекали беспорядочным узором темные
полосы долин; в их глубине еще таилась черная и темно-лиловая тьма. Небо
было великолепное - черное на западе, где еще дрожали последние звезды,
желтовато-зеленое у меня над головой, а у восточной кромки холмов оно
переходило в нежнейшую голубизну, как перо зимородка. Я прислонился к той
стене веранды, которую сплошь оплела огромной паутиной бугенвиллея, точно
небрежно накинутый плащ из кирпично-красных цветов, и обвел взглядом
лестницу из семидесяти пяти ступенек, дорогу вниз и за ней двор Фона. По
дороге справа и слева надвигался плотный людской поток; люди смеялись,
болтали и время от времени били в маленькие барабанчики. Каждый нес на плече
длинный деревянный шест, а к шесту была привязана большая, конусом, связка
сухой травы. Рядом бежали ребятишки, они тоже несли на тонких деревцах
связки поменьше. Люди проходили мимо арки, ведущей во двор Фона, и
сбрасывали свою ношу в кучу под деревьями у обочины дороги. Потом входили во
двор под аркой и там останавливались группами, болтая и смеясь; порой флейта
и барабан заводили какую-нибудь короткую мелодию, и тотчас из толпы выходили
танцоры; они шаркали ногами по земле под рукоплескания и восторженные крики
зрителей. Это было веселое, оживленное и добродушное сборище.
К тому времени, как я покончил с завтраком, кучи травы под деревьями у
дороги вздымались чуть ли не до небес; когда на них падала новая связка, вся
куча покачивалась - того и гляди рассыплется; двор был битком забит народом,
людям уже не хватало места и многие остались под аркой и на дороге. В
воздухе звенели голоса - те, кто пришел пораньше, здоровались с вновь
пришедшими и корили их за леность. Дети с визгом и хохотом гонялись друг за
другом, то ныряя в толпу, то выскакивая из нее, а за ними с восторженным
тявканьем весело носились стаи тощих, ободранных собак. Я спустился по
семидесяти пяти ступенькам на дорогу и присоединился к толпе: мне было очень
приятно и лестно, что никто не возражал против моего присутствия, наоборот,
многие дружелюбно мне улыбались, а когда я стал со всеми здороваться на
привычном им ломаном английском, они заулыбались еще шире и приветливей.
Потом я поудобней устроился у дороги, в тени огромного куста гибискуса - он
весь был усыпан пунцовыми цветами и гудел роями всевозможной мошкары. Я
сидел там, курил и глядел на плывущую мимо праздничную толпу: очень скоро
вокруг меня собрались тесным кружком ребятишки и подростки и молча за мной
наблюдали. Наконец меня отыскал запыхавшийся Бен; уже давно прошло время
обеда, укоризненно сообщил он мне, и все вкусные вещи, что приготовил повар,
теперь уже, конечно, никуда не годятся. Я неохотно покинул кружок моих
поклонников - все они вежливо встали и пожали мне руку - и поплелся за все
еще ворчавшим Беном обратно к дому.
После обеда я снова спустился на свой наблюдательный пункт под
гибискусом и продолжал взглядом антрополога изучать обитателей Бафута,
которые непрерывным потоком двигались мимо меня. Видимо, в утренние часы я
наблюдал тут простой рабочий люд. Как правило, всю одежду простолюдина
составлял цветастый саронг, плотно обернутый вокруг бедер; так же одеты и
женщины, впрочем, иные - глубокие старухи - носили одну лишь набедренную
повязку из полоски кожи. Я понял, что это и есть их исконное одеяние, а
яркий саронг - дань современности, новомодная одежда. Почти у каждой пожилой
женщины в зубах трубка, но не короткая, точно обрубок, какие в ходу у
равнинных племен, а длинная, с изящным чубуком, напоминающая старинные
глиняные трубки, и все эти трубки прокурены дочерна. Вот так выглядел
рабочий люд Бафута. После обеда на дороге появились члены совета, мелкие
князьки и иные важные и влиятельные лица, и уж этих-то никак нельзя было
спутать с обыкновенными тружениками. Все они были разряжены в длинные,
просторные одежды великолепных ярких цветов (одежды эти шелестели и сверкали
на ходу), а на головах красовались маленькие, тесно облегавшие череп круглые
шапочки, расшитые сложным ярким узором, какие я видел уже не раз. Некоторые
несли в руках жезлы из какого-то темно-коричневого дерева, покрытые
удивительно тонкой ажурной резьбой. Все они были уже пожилые или даже старые
люди, явно очень гордились своим высоким положением в обществе и каждый
здоровался со мной весьма торжественно, тряс мне руку и несколько раз
выразительно повторял: "Приветствую". Таких аристократов было много, и они
придавали всей церемонии удивительную окраску. В пять часов мне пора было
возвращаться домой пить чай; по пути я остановился на верхней площадке
лестницы и посмотрел вниз, на огромный двор: он был набит битком, так что
даже земля лишь изредка мелькала рыжими пятнами там, где веселые танцоры в
своих неиссякаемых коленцах отпрыгивали в сторону. В толпе яркими пятнами
мелькали цветастые одежды старейшин - будто по клумбе чернозема разбросаны
пестрые цветы. К вечеру я оказался уже в самой гуще толпы и старался сделать
несколько снимков, пока еще не совсем СТЕмнело. И тут ко мне вдруг
протиснулась живописная фигура. Это был гонец от Фона, его развевающиеся
одежды переливались алым, золотым и зеленым, а в руке он сжимал длинный
кожаный хлыст. Он сообщил мне. что его прислал Фон и, если я вполне готов,
он проводит меня к своему монарху на праздник сбора сухой травы. Я поспешно
засунул в фотоаппарат новую пленку и стал пробираться за ним в толпе, с
восхищением глядя, как легко он прокладывает себе путь в сплошной
человеческой толще. Посланник Фона провел меня по всему огромному двору,
вывел через ворота под аркой, потом по узкому проходу мы дошли до других
ворот под аркой и наконец очутились в лабиринте крохотных двориков и
переходов. Разобраться в них было невозможно, но мой провожатый был тут как
рыба в воде: он ловко нырял и скользил в нужные проходы, через дворики,
вверх и вниз по маленьким лестничкам, и наконец мы прошли под осыпающейся
кирпичной аркой в длинный двор размером с четверть акра, огороженный высокой
стеной из красного кирпича. В конце этого двора росло высокое дерево манго,
вокруг его гладкого ствола возведен был круглый помост; на помосте стояло
большое, обильно украшенное резьбой кресло, а на кресле восседал Фон Бафута.
Наряд его был столь ошеломляюще великолепен, что в первую минуту я его
даже не узнал: небесно-голубое, очень красивого оттенка одеяние было расшито
удивительными красными, желтыми и белыми узорами. На голове красовалась
остроконечная красная фетровая шапочка, на которую нашили множество волосков
из слоновьего хвоста. Издали казалось, что на голове у него конусообразный
стог сена. В одной руке он держал мухобойку, деревянную ручку ее украшала
тончайшая резьба, а сама кисточка - густой шелковистый пучок волос - сделана
из длинного черно-белого хвоста гверецы. Но эту весьма внушительную картину
несколько портили ноги Фона, которые покоились на огромном, уже пожелтевшем
и почерневшем от старости бивне слона: они обуты были в очень остроносые
пестрые туфли, из которых выглядывали желто-зеленые носки.
Фон пожал мне руку, задушевно осведомился о моем здоровье. Мне принесли
кресло, и я уселся подле него. По сторонам двора разместились всевозможные
советники, князья и их полуголые жены; все они сидели на корточках вдоль
кирпичной стены ограды и пили вино из каких-то особенных фляжек: в сущности
это были покрытые резьбой коровьи рога. На фоне красной кирпичной стены
разноцветные одежды мужчин казались необычайной красоты гобеленом. Слева от
кресла Фона высилась груда черных калебасов, заткнутых пучками зеленых
листьев: они были наполнены мимбо, или пальмовым вином - любимым напитком
камерунцев. Одна из жен Фона принесла стакан и мне, потом подняла калебас,
вынула затычку и плеснула немножко вина и протянутую ладонь Фона. Тот
задумчиво подержал напиток во рту, потом выплюнул и покачал головой. Отведал
содержимое еще одного калебаса - с тем же успехом, потом испробовал еще два.
Наконец попался калебас, вино в котором Фон нашел достойным себя и меня, и
его жена наполнила мой стакан. Мимбо по виду напоминает сильно разбавленное
водой молоко, а вкус у него мягкий, чуть кисловатый, как у лимонада, но все
это коварнейший обман. По-настоящему хорошее мимбо кажется на вкус таким
безобидным, что вводит в соблазн - пьешь еще и еще и вдруг обнаруживаешь,
что это вовсе не такой невинный напиток, как казалось. Я пригубил,
причмокнул от удовольствия и поздравил Фона с отличным качеством вина. Я
заметил, что все советники и князья пили из коровьих рогов, заменявших им
бокалы, а Фон поглощал вино из рога буйвола, прекрасно отшлифованного и
украшенного превосходной резьбой. Мы просидели там до тех пор, пока почти
совсем не стемнело, не переставая болтать, а калебасы с мимбо понемногу
пустели.
Наконец Фон решил, что настала великая минута - пора угостить всю массу
людей, которые сошлись на его зов. Мы встали и пошли по двору между двойными
рядами низко кланявшихся подданных Фона; мужчины при этом размеренно били в
ладоши, а женщины прикрывали рот ладонями, похлопывали себя по губам и
оглашали воздух криками, похожими на гудки сирен, - а я-то по своему
невежеству до сих пор полагал, что такие вопли издают только краснокожие
индейцы! Мы проходили через всевозможные двери, переходы и крохотные
дворики, а вся свита следовала за нами, все так же хлопая в ладоши и гудя.
Когда мы вышли из-под арки в главный двор, толпа дружно выразила свое
одобрение оглушительным ревом, все стали хлопать в ладоши и бить в барабаны.
Под звуки шумных приветствий мы с Фоном прошли вдоль стены к тому месту,
куда уже принесли и водрузили на разостланной шкуре леопарда трон Фона. Мы
уселись, фон махнул рукой, и начался пир на весь мир.
Из-под арки потекла нескончаемая процессия молодых людей, совсем
обнаженных, если не считать маленькой набедренной повязки; на лоснящихся
мускулистых плечах они несли всевозможные угощения для подданных Фона. Тут
были калебасы с пальмовым вином и пивом, огромные связки красноватых и
золотисто-желтых бананов, туши больших тростниковых крыс, мангуст, летучих
мышей, антилоп и обезьян, громадные куски питона - все это основательно
прокопченное и насаженное на бамбуковые шесты. Были также сушеная рыба,
сушеные креветки и свежие крабы, красный и зеленый перец, плоды манго и
папайи, апельсины, ананасы, кокосовые орехи, маниока и сладкий картофель.
Пока раздавали всю эту невообразимую массу снеди, Фон приветствовал
старейшин. советников и князьков. Каждый подходил к нему, низко склонялся в
поклоне и трижды ударял в ладоши. Фон в ответ коротко, царственно кивал, и
подошедший, пятясь, удалялся. Если кто-либо хотел обратиться к монарху, он
должен был говорить через сложенные лодочкой руки.
К этому времени я поглотил уже изрядное количество мимбо и
преисполнился необычайного благодушия: то же самое, видимо, произошло и с
Фоном. Он вдруг буркнул какой-то приказ, и к моему ужасу рядом с нами
появился столик с двумя стаканами и бутылкой джина какой-то французской
марки, о которой я прежде не слыхивал и впредь не жажду возобновлять это
знакомство. Фон налил в стакан дюйма три джина и подал мне: я улыбнулся и
постарался сделать вил, будто изрядная порция неразбавленного джина - именно
то, о чем я мечтал. Я осторожно понюхал стакан - пахнет керосином лучшего
сорта. Нет, с таким количеством чистого джина мне просто не справиться, и я
попросил принести воды. Фон опять что-то рявкнул, и тут же прибежала одна из
его жен; в руке он сжимала бутылку горькой настойки.
- Горькая! - гордо объявил Фон и плеснул в мой стакан две чайные ложки.
- Ты любишь джин с горькая настойка?
- Да, - сказал я и через силу улыбнулся. - Обожаю джин с горькой
настойкой.
Первый же глоток этого пойла едва не прожег мне горло насквозь: в жизни
я не пил чистого спирта да еще с таким отвратительным привкусом. Даже Фон,
которому, казалось, все было нипочем, после первого глотка как-то странно
заморгал. Потом отчаянно закашлялся и повернулся ко мне, утирая слезящиеся
глаза. - Очень крепкое, - заметил он.
Когда принесли наконец всю еду и разложили огромными грудами прямо
перед нами, Фон призвал всех к молчанию и произнес перед собравшимися
обитателями Бафута краткую речь: он рассказал им, кто я такой, зачем сюда
приехал и что мне надо. Пол конец он объяснил, что они должны изловить для
меня побольше всяких животных. Толпа выслушала эту речь в глубоком молчании,
а когда Фон кончил говорить. все захлопали в ладоши и громко закричали нечто
вроде "А-а-а!". Фон с довольным видом уселся в свое кресло и в порыве
восторга разом отхлебнул полстакана джина с горькой настойкой. За этим
опрометчивым поступком последовали пять минут, мучительные не только для
него, но и для всех нас: он кашлял и корчился на своем троне, по лицу его
ручьями текли слезы. Наконец он немного отдышался и сидел молча, глядя
покрасневшими злыми глазами на свой стакан с джином. Потом отпил чуть-чуть,
в раздумье подержал напиток во рту и доверительно наклонился ко мне.
- Этот джин, оно сильно крепкий, - хрипло шепнул он. - Мы отдавать этот
крепкий питье всем наш маленький-маленький люди, а потом уйти в мой дом и
выпить, а?
Я охотно согласился, что отдать джин князькам и советникам -
маленьким-маленьким людям, как их называл Фон, - превосходная мысль.
Фон осторожно огляделся - не подслушивает ли нас кто-нибудь, но вокруг
толпились всего каких-нибудь пять тысяч человек, и он решил, что совершенно
спокойно может открыть мне свой секрет. Поэтому он еще раз наклонился ко мне
и снова зашептал:
- Скоро мы идти в мой дом, - в его тоне послышалось неподдельное
ликование, - и мы пить виски "Белая лошадь".
Потом откинулся в кресле, чтобы взглянуть, какое впечатление произвели
на меня эти слова. Я закатил глаза и изо всех сил постарался сделать вид,
что очень счастлив от одной мысли о таком угощении, а сам в ужасе подумал:
виски после мимбо и джина - да что же это будет?! А Фон, очень довольный,
стал подзывать к себе по одному своих "маленьких-маленьких" людей и выливал
остатки джина в их "бокалы" из коровьего рога, еще наполовину полные мимбо.
В жизни я не расставался со спиртным так охотно и радостно. Какие же надо
иметь луженые желудки, чтобы выдержать и даже смаковать коктейль,
составленный из этакого джина с мимбо! При одной мысли о нем меня начинало
тошнить.
Осчастливив этой сомнительной милостью своих подчиненных, Фон поднялся
на ноги и под рукоплескания, бой барабанов и клики, подобные воинственному
кличу краснокожих индейцев, повел меня через путаную сеть перехода и
двориков к себе; его собственная вилла затерялась - почти не разглядеть -
среди травяных хижин его многочисленных жен, точно спичечная коробка в
пчельнике. Мы вошли внутрь и очутились в просторной комнате с низким
потолком; тут стояли шезлонги и большой стол, деревянный пол устилали
прекрасные леопардовые шкуры и очень яркие плетеные из травы циновки -
изделие местных искусников. Полагая, что он уже исполнил свой долг перед
подданными, Фон растянулся в шезлонге.
Принесли "Белую лошадь", мой хозяин с удовольствием почмокал губами,
когда раскупорили непочатую бутылку, и дал мне понять, что теперь, после
того как скучные государственные обязанности позади, можно начать пить в
свое удовольствие. Далее мы добрых два часа непрерывно пили и длинно, во
всех подробностях обсуждали, с каким ружьем лучше всего охотиться на слона,
из чего делается виски "Белая лошадь", почему я не бываю на обедах в
Букингемском дворце и прочие волнующие темы. После двух часов такого
времяпрепровождения ни вопросы Фона, ни мои ответы уже не звучали столь
изысканно и связно, как нам бы хотелось, поэтому Фон призвал свой оркестр:
видно, он полагал, что сладостная музыка сможет рассеять пагубное действие
крепких напитков, но, увы, он ошибся. Музыканты явились во двор и долго пели
и плясали за окнами, а Фон тем временем потребовал еще бутылку "Белой
лошади" - надо же было отметить прибытие оркестра! Потом музыканты стали
полукругом, на середину вышла женщина и принялась танцевать: она
раскачивалась, шаркала ногами по земле и при этом пела песню, которая
звучала пронзительно и скорбно. Слов я не понимал, но песня была на редкость
печальная, и мы с Фоном оба очень расчувствовались.
Под конец Фон утер слезы и резко объявил оркестру, что желает послушать
что-нибудь другое. Музыканты долго совещались и наконец разразились какой-то
мелодией, в самом подходящем ритме для танца "конга". Музыка была такая
живая и веселая, что настроение наше мигом поднялось; очень скоро я уже
отбивал такт ногой, а Фон дирижировал оркестром, причем в руке у него все
еще был зажат стакан "Белой лошади". Гостеприимство Фона разгорячило меня,
да и музыка раззадорила, и в голову мне пришла отличная мысль.
- На днях ты показывал мне ваш национальный танец, верно? - сказал я
Фону.
- Да, верно, - подтвердил он, стараясь подавить икоту.
- Ну вот. А хочешь, сегодня я научу тебя танцевать европейский танец?
- Ах, мой друг! - Фон просиял и обнял меня. - Да, да, отлично, учи
меня. Пойдем, мы сейчас идти в дом танцев.
Мы шатаясь поднялись на ноги и побрели в его "дансинг". Впрочем, когда
мы туда добрались, я увидел, что это усилие - мы прошли с полсотни шагов, а
то больше! - сильно утомило моего спутника: совсем задохнувшись, он сразу
рухнул на свой богато разукрашенный трон.
- Иди, сначала научи все маленькие-маленькие люди, - сказал он и
замахал руками на толпу князьков и советников.- После и я танцевать тоже.
Я обозрел смущенно переминающихся с ноги на ногу советников, которых
мне предстояло учить, и решил, что самые сложные па конги им сейчас не по
силам. По правде говоря, я начинал думать, что сейчас эти па, пожалуй, не по
силам и мне самому. Поэтому я решил: лучше удовольствуюсь тем, что покажу им
только последнюю, заключительную часть танца, ту, где все танцующие
выстраиваются в цепочку один за другим и ходят вокруг зала змейкой, как
поведет тот, кто оказался первым. Весь зал замер, когда я предложил двадцати
двум советникам подойти ко мне на середину зала, и наступила такая тишина,
что слышно было, как шелестят на ходу шелковые одежды государственных мужей.
Я установил их всех за мной так, чтобы каждый держался за талию стоящего
впереди; потом кивнул оркестру, музыканты с жаром заиграли мелодию в ритме
конги - и мы пустились в пляс. Перед тем я очень старательно объяснил моим
ученикам, что им надлежит повторять каждое мое движение, и они это неуклонно
выполняли. Однако очень скоро я обнаружил, что в винном погребе Фона утонули
все мои познания о конге; лишь одно очень прочно сохранилось в памяти - что
в какую-то минуту надо взбрыкнуть ногой, выбросить ее в сторону. И мы пошли
кружить по залу; оркестр наяривал вовсю, а мы выделывали свое: шаг, два, три
- ногу вбок, шаг, два, три - вбок! Мои ученики без особого труда повторяли
это нехитрое движение, и так мы торжественно кружили по залу, и все их
пышные одежды шелестели в лад. Я отсчитывал такт и в нужную минуту
выкрикивал "брык!", чтобы им легче было сообразить, когда надо дрыгнуть
ногой, но они, видимо, восприняли мой крик как непременную часть танца,
нечто вроде обрядового припева, и хором начали выкрикивать это "брык" вместе
со мной. Поглядели бы вы, что творилось с нашими многочисленными зрителями!
Они вопили от восторга, а всевозможные члены свиты Фона, добрых четыре
десятка его жен и несколько отпрысков постарше кинулись к нам, чтобы тоже
потанцевать вместе с государственными деятелями, - и каждый новый танцор
становился в хвост нашей колонны и подхватывал припев вместе со всеми,
- Раз, два, три, брык! - вопили советники.
- Раз, два, три - йя-а-а! - визжали жены.
- Раз, два, три, и-и-и! - пищали дети.
Разумеется, Фон никак не мог остаться в стороне от такого веселья. Он с
трудом сполз с трона и, опираясь на двух человек, подстроился к концу
колонны; его движения не совпадали с дружными движениями остальных, но
веселья это ему ничуть не убавляло. Я все водил и водил их вокруг зала, пока
у меня не закружилась голова и мне стало казаться, что стены и потолок
вздрагивают в такт прыжкам и крикам. Тут я почувствовал, что мне не худо бы
глотнуть свежего воздуха, и вывел всех во двор. Так мы и шли, длиннющей
качающейся цепочкой, вверх и вниз по ступенькам, во дворы и из дворов, мимо
незнакомых хижин - словом, всюду, где только можно было пройти. Оркестр,
войдя в раж, не отставал - мы танцевали, а музыканты бежали за нами,
обливаясь потом, но ни разу не сбились с ритма и не сфальшивили. Наконец
скорее волею случая, чем сознательно, я привел своих учеников обратно в "дом
танцев", и тут мы все, задыхаясь и смеясь, кучей повалились на пол. Фон еще
по пути падал раза три, а теперь его довели до трона и усадили; он сиял и с
трудом переводил дух.
- Ах, отличный какой танец! - воскликнул он. - Отлично, отлично!
- Тебе нравится? - пыхтя, еле выговорил я.
- Очень много нравится, - решительно провозгласил Фон. - У тебя есть
большой сила: я никогда не видеть такой европейский танец.
Я ничуть не удивился: вряд ли кто из европейцев в Западной Африке
тратит свой досуг на то, чтобы обучить местных князьков и их приближенных
конге. Уж конечно, если бы кто-нибудь из них увидел меня за этим занятием,
мне заявили бы, что я за полчаса нанес престижу белого человека больший
урон, чем кто-либо за всю историю Западной Африки. Зато моя конга, видно,
сильно укрепила мой престиж в глазах Фона и его двора.
- Раз, два, три, брык! - мечтательно бормотал Фон. - Отличный песня.
- Да, это совсем особенная песня, - сказал я.
- Да, правда? - сказал Фон, кивая головой. - Да, отличный.
Он в задумчивости посидел еще немного на своем троне; к тому времени
оркестр снова заиграл и на середину зала вышли танцоры. Я уже чуть-чуть
отдышался и стал даже гордиться собой, как вдруг Фон оживился и отдал
какой-то приказ. От толпы танцующих отделилась девочка лет пятнадцати и
подошла к помосту, где мы сидели. На ней была только крошечная набедренная
повязка, так что ее прелести не оставляли никаких сомнений, пухлое умащенное
тело лоснилось. Она бочком придвинулась к нам и застенчиво улыбнулась; Фон
наклонился и схватил ее за руку. Одним ловким рывком он усадил ее ко мне на
колени, и тут она и осталась сидеть, вздрагивая от смеха.
- Это для тебя, этот женщина, - сказал Фон и величественно повел
огромной рукой. - Он хороший. Это мой дочь. Давай женись на ней.
Сказать, что я был потрясен, значит ничего не сказать: я просто
оцепенел от ужаса. Мой хозяин уже пришел в то блаженное состояние, за
которым обычно наступает крайняя воинственность, и я понимал, что
отказываться надо как можно осторожнее и тактичнее, иначе я испорчу все,
чего достиг за этот вечер. Я беспомощно оглядел зал и впервые за все время
заметил, что очень многие в толпе вооружены копьями. Оркестр уже перестал
играть и все выжидательно смотрели на меня. Фон тоже уставился на меня
осоловевшими глазами. Я понятия не имел, вправду ли он предлагает мне эту
девицу в жены или для пристойности обозначает этим словом нечто совсем
другое. Что бы там ни было, надо как-то отказаться; не говоря уже ни о чем
другом, девица была отнюдь не в моем вкусе. Я облизнул губы, откашлялся и
сделал все, что мог: прежде всего я поблагодарил Фона за то, что он так
любезно предложил мне свою хорошо промасленную дочь (она была такая
увесистая, что у меня уже ныли колени), однако же, как мне известно, он
отлично осведомлен о дурацких обычаях моих соотечественников и,
следовательно, понимает, что англичанин при всем желании не может завести
себе более одной жены. При этом моем замечании Фон рассудительно закивал.
Поэтому, продолжал я, мне поневоле придется отклонить его в высшей степени
лестное предложение - ведь у меня уже есть жена в Лондоне и будет незаконно
и далеко не безопасно привезти туда с собой вторую. Конечно, не будь я
женат, торопливо продолжал я, для меня не было бы большего счастья, чем
принять его подарок, жениться на этой девушке и осесть в Бафуте до конца
моих дней.
С великим облегчением услышал я гром рукоплесканий, раздавшихся, едва я
окончил свою речь; только Фон чуть всплакнул, когда понял, что его
прекрасной мечте не суждено сбыться. Пока все кричали и хлопали, я спустил с
колен мою толстушку, легонько подшлепнул ее, и она, все еще хихикая,
отправилась в зал танцевать. Ну, на сегодняшний вечер с меня хватит
дипломатических переговоров, решил я и предложил разойтись по домам. Фон и
его свита проводили меня на большой двор, и здесь Фон решительно потребовал,
чтобы я позволил ему обхватить меня за талию и еще раз сплясал с ним конгу
Даррелла. Толпа немедленно увязалась за нами, и мы протанцевали вокруг
площади, брыкаясь и крича так, что перепугали всех крыланов - они вылетели
из листвы деревьев манго, - и все собаки на несколько миль вокруг залились
отчаянным лаем. У подножия лестницы мы с Фоном прочувствованно
распростились, и я еще постоял и поглядел, как все они, пошатываясь,
выплясывали конгу на обратном пути через двор. Потом я наконец взобрался на
свои семьдесят пять ступенек, мечтая, что сейчас улягусь в постель. Наверху
меня взором, полным укоризны, встретил Бен с фонариком.
- Сэр, тут охотники пришел, - сказал он.
- Как, в такое время?! - спросил я с изумлением: шел уже четвертый час
ночи.
- Да, сэр. Сказать ему, чтоб ушли?
- Они принесли что-нибудь? - с надеждой спросил я, и перед моим
мысленным взором возникли некие редкостные экземпляры.
- Нет, сэр. Они хотел поговорить с маса.
- Ну ладно. Пусть войдут, - сказал я, падая в кресло.
Через несколько минут Бен ввел в комнату пятерых очень молодых и очень
смущенных охотников, все они сжимали в руках копья. Охотники поклонились и
вежливо сказали: "Добрый вечер". Выяснилось, что они тоже присутствовали на
сегодняшнем празднике и слыхали речь Фона; живут они в деревне довольно
далеко от Бафута и потому решили повидать меня, прежде чем возвращаться
домой, и узнать поточнее, какие именно животные мне нужны. Я похвалил их за
усердие, роздал им сигареты и принес книги и фотографии. Мы долго их
разглядывали, и я рассказал охотникам, какие животные мне особенно нужны и
сколько я за них буду платить. Они совсем было уже собрались уходить, как
вдруг один заметил лежавший у меня на кровати рисунок, который я им не
показывал.
- Маса хочет этот добыча? - спросил он.
Я взглянул на рисунок, потом на молодого охотника; он, видимо, не
шутил.
- Да, - сказал я, как мог выразительнее. - Я очень хочу эту добычу. А
что, ты ее знаешь?
- Да, сэр, я его знаешь, - подтвердил охотник.
Я поднял рисунок и показал остальным.
- Посмотрите хорошенько, - предупредил я. Они все уставились на листок
с рисунком. - Ну что, вы и правда знаете эту добычу? - спросил я опять.
- Да, сэр, - дружно ответили охотники. - Мы его хорошо знаете.
Я сел и уставился на них, как на пришельцев с другой планеты. Они
преспокойно узнали животное, изображенное на рисунке, и это меня потрясло: я
уже очень давно мечтал поймать эту, быть может, самую замечательную амфибию
в мире - ученым она известна под названием Trichobatrachus robustus, а
обыкновенные люди называют ее попросту волосатой лягушкой.
Тут необходимо кое-что пояснить. Во время моей предыдущей поездки по
Камеруну все мои помыслы были направлены на то, чтобы заполучить хоть одну
такую чудо-амфибию, но ничего не вышло. В то время я искал ее в низинных
лесах, и все тамошние охотники, которым я показывал рисунок, в один голос
твердили, что такого на свете не бывает. Я стоял на своем, а они с жалостью
на меня глядели - вот, мол, еще одно доказательство непостижимой глупости
белого человека, ведь даже малые дети знают, что у лягушек не бывает волос!
У зверей - волосы, у птиц - перья, а у лягушек есть только кожа и ничего
больше. И раз уж им было доподлинно известно, что такой лягушки на свете
нет, они даже не подумали ее искать, хоть я предлагал за нее огромные
деньги. Что толку искать сказочное чудище - лягушку с волосами? Я сам провел
в лесу немало мучительных ночей, бродил босиком вверх и вниз по ручьям и
речушкам в поисках этого ускользающего от меня земноводного, пока не свалит
с ног усталость, но тщетно. После этого я и сам поверил, что все учебники
врут, а охотники правы: в низинных лесах эту лягушку не найти. Одно лишь
упоминание о волосатой лягушке тотчас вызывало среди жителей низин презрение
и насмешки - и во время моей второй поездки я, жестоко разочарованный,
никому даже не стал показывать этот рисунок; конечно же, горные охотники
будут единодушны со своими собратьями из больших лесов. Вот почему я так
разволновался и изумился, когда молодой охотник без всякой моей подсказки
сразу узнал необыкновенную амфибию и вдобавок осведомился, нужна ли она мне.
Я подробно расспросил охотников, весь дрожа, точно гончая на следу. Да,
подтвердили они в третий раз, они знают это животное; да, у него есть
волосы; да, его нетрудно поймать. Я спросил, в каких местах оно водится, и
небрежные взмахи рук ясно показали мне, что таких лягушек полным-полно в
здешних лесах. Глаза у меня загорелись, и я спросил, знают ли они точно
место, куда за этой лягушкой можно пойти. Да, был ответ, есть такая
"маленький вода" примерно в двух милях от Бафута, там ночью всегда можно
увидеть волосатых лягушек. Дальше я слушать не стал. Выбежал на веранду и
завопил что есть мочи. Мои помощники, спотыкаясь и продирая на ходу сонные
глаза, выскочили из своей хижины и собрались у меня на веранде.
- Этот охотник говорит, он знает, куда идти, где поймать вот эту
добычу, - объяснил я. - И мы идем за ней.
- Сейчас, сэр? - в ужасе спросил Бен.
- Да, прямо сейчас, идите все за мешками и фонарями. Скорей, скорей!
- Прямо ночью? - умирающим голосом переспросил Бен: уж очень он любил
поспать.
- Да, сейчас! Ну, пошевеливайся, хватит зевать, челюсть вывихнешь!
Ступайте все за мешками и фонарями!
Мои помощники с опухшими со сна глазами, не переставая зевать, неохотно
повиновались. Джейкоб, повар, на минутку задержался и стал объяснять мне,
что он повар, а не охотник и совершенно не понимает, почему он должен менять
свою специальность в четыре часа ночи.
- Друг мой, - сказал я твердо. - Если ты через пять минут не принесешь
сюда мешок и фонарь, то утром ты уже не будешь ни охотником, ни поваром.
Понятно?
Джейкоб поспешно кинулся вслед за остальными на поиски своего
охотничьего снаряжения. Не прошло и получаса, как мой сонный отряд был в
сборе и мы двинулись по росистой дороге искать волосатых лягушек.
ГЛАВА V. Охота на волосатых лягушек
Мы шли по пыльной дороге в смутном свете звезд, а по обе стороны от нас
сверкала отяжелевшая от росы трава, Луны не было, в этом нам повезло: когда
охотишься ночью при свете фонарей, луна не помогает, а только мешает - она
отбрасывает причудливые тени, среди которых легко может скрыться твоя дичь;
кроме того, лунный свет ослабляет свет фонаря.
Маленькая группка охотников шагала вперед - сна ни в одном глазу, все
бодрые и нетерпеливые, а мои помощники, которым я так щедро платил, плелись
сзади, беспрерывно зевали и едва передвигали ноги. Только Джейкоб шел рядом
со мной: видно, он решил, что раз уж не удалось улизнуть от этой охоты, то
лучше хорошенько постараться. Время от времени, когда позади раздавался
особенно громкий зевок, он неодобрительно оглядывался и насмешливо фыркал.
- Эти люди, у них нет сила, - говорил он с презрением.
- Наверно, они просто забыли, что я плачу пять шиллингов за каждую
лягушку, - отвечал я громко и отчетливо.
В ночной тишине мой голос разнесся далеко - и тут же зевки и шарканье
ног прекратились как по команде; вся замыкавшая шествие компания сразу
проснулась. Пять шиллингов за лягушку - деньги нешуточные!
- Я не забыть, - с хитрой улыбочкой сказал мне Джейкоб.
- В этом я и не сомневался, - строго ответил я. - Ты ведь на редкость
беспринципный западноафриканский Шейлок.
- Да, сэр, - преспокойно согласился Джейкоб.
Смутить его было просто невозможно: если он не понимал моих слов, то
все равно на всякий случай безоговорочно со мной соглашался.
Мы прошли по дороге еще мили полторы, и тут охотники свернули на узкую
тропку в высокой траве; тропка была скользкая от росы и самыми невероятными
зигзагами взбиралась вверх по склону холма. Вокруг нас, во влажной чаще
высоких спутанных трав, со всех сторон призывно квакали крохотные лягушки и
стрекотали цикады, точно отстукивали такт миллионы лилипутских метрономов;
вот сбоку у самой тропинки неуверенной спиралью взвился большой бледный
мотылек, он взмывал все выше, и вдруг из тени стремительно и прямо, как
стрела, вылетел козодой, щелкнул клюв - и мотылек исчез. Птица повернула и
унеслась вниз вдоль склона так же неслышно, как и появилась. Наконец мы
добрались до вершины холма, и тут охотники сообщили мне, что ручеек, о
котором они говорили, лежит в долине прямо перед нами. В сущности это
оказалась даже не долина, а глубокое, узкое, полное теней ущелье между двумя
гладкими округлыми горами; извилистое русло ручья сразу бросалось в глаза:
его обрамляла темная бахрома невысоких деревьев и кустов. Когда мы
спустились в полумрак долины, до нас донесся шум воды, она журчала и
плескалась среди валунов, усыпавших русло, и тропка сразу размокла, под
ногами противно зачмокала липкая глина. Мы осторожно скользили по ней, ноги
наши разъезжались, а грязь неприятно хлюпала и старалась не выпустить из
цепкой хватки наши башмаки.
Ручей торопливо сбегал по долине, скатывался по ней множеством широких,
мелких, усеянных камнями ступеней, каждая непременно заканчивалась
маленьким, не выше восьми футов водопадом - тут ручей собирался в
сверкающий, точно отполированный водяной столб и обрушивался в круглое
озерцо, словно в чашу, выдолбленную среди скал; здесь вода бешено кружилась
в ореоле серебряных всплесков, потом устремлялась меж каменных россыпей к
новому водопаду. Длинные травы клонились над ручьем, точно нечесаная
золотистая грива какого-то зверя, а между влажно блестевшими каменными
глыбами из густого мха, который устилал все вокруг зеленым бархатным ковром,
поднимались тонкие кружевные папоротники и другие тоненькие растеньица. По
берегам осторожно, на цыпочках, расхаживали маленькие розовые и
темно-коричневые крабы, их тут было великое множество; когда мы выхватывали
их из темноты лучами наших карманных фонариков, крабы угрожающе поднимали
клешни и еще того осторожней пятились прямо в норки, которые они выкопали
себе в красной глине. Мы шли по высокой траве, и у нас из-под ног то и дело
взлетали десятки крохотных белых мотыльков и снежными облачками уносились за
ручей. Мы присели на корточки на берегу покурить и обсудить порядок
действий. Охотники объяснили, что искать лягушек лучше всего в истоках
маленьких водопадов, но можно их найти и под плоскими камнями в тех местах,
где ручей не такой глубокий. Я решил, что лучше всего растянуться цепочкой
поперек ручья и двинуться вверх против течения, переворачивая каждый камень,
который можно будет поднять, и заглядывая в каждую ямку и в каждую щелку,
где могла бы укрыться волосатая лягушка. Так мы и сделали и целый час упорно
взбирались вверх по холму к истоку ручья - шлепали по неглубокой ледяной
воде, оскальзывались на мокрых камнях и светили фонариками в каждый укромный
уголок, с безмерной осторожностью переворачивали каждый подозрительный
камень.
Среди камней было полным-полно крабов, они щелкали клешнями и удирали
от нас во весь опор, ярко-зеленые, как трава, лягушки с удлиненными, точно
пули, телами, прыгали в воду с громким всплеском и пугали нас, а вокруг
неизменно вилось дрожащее облачко мельчайших мотыльков, маленькие летучие
мыши то появлялись в луче фонарика, то пропадали, только волосатых лягушек
не было и в помине. Мы почти не разговаривали на ходу; в тишине на тысячу
голосов бормочет, лепечет и звенит ручей, сбегая по своему руслу. В густой
траве трещат цикады да испуганно вскрикнет порой птица, потревоженная нашим
фонариком, и еще послышится клокотанье, сосущий звук, точно в воронке, и
следом громкий всплеск, когда кто-нибудь из нас перевернет камень на
глубоком месте. Один раз, когда мы одолевали невысокий, но крутой утес, с
которого, точно трепетная кружевная пелена, свисал водопад, вдруг раздался
громкий крик и что-то шумно плюхнулось в воду. Мы торопливо осветили
фонариками основание водопада и обнаружили, что Джейкоб - он последним
взобрался на утес - наступил на водяную змею, которая свернулась кольцом в
выбоине. Со страху он попытался подпрыгнуть повыше, но попытка не удалась,
потому что он в эту минуту едва удерживался на крутизне, довольно рискованно
прижимаясь к утесу футах в пяти от земли. Джейкоб все же свалился в озерцо
под водопадом и вылез оттуда целый и невредимый, только промок до нитки да
зубы у него выбивали дробь: вода была ледяная.
Черное небо на востоке медленно светлело, становилось бледно-зеленым,
близился рассвет, а мы все еще не нашли неуловимое земноводное. Охотники
совсем приуныли, искренне огорченные нашей неудачей, и горестно объяснили,
что, как только рассветет, продолжать поиски будет бесполезно, тогда уж
лягушка ни за что не покажется на свет. Значит, у нас остается всего часа
два и за это время надо выследить ее и поймать; итак, мы продолжали свой
путь вверх по ручью, но я был убежден, что сегодня нам не повезло и ничего
уже не выйдет. Наконец, промокшие, замерзшие и отчаявшиеся, мы вышли в
широкую плоскую долину, тут было полно огромных валунов и ручей пробирался
среди них, извиваясь как змея. Местами между камней образовались довольно
глубокие тихие озерца, местность здесь была ровная, течение медленное,
спокойное и ручей разлился чуть не вдвое шире прежнего. Валуны, разбросанные
как попало, торчали порой, наклонись под самыми невероятными углами, точно
гигантские древние могильные камни, совсем черные под звездным небом. Все
они густо поросли мхом и оплетены были ползучими Дикими бегониями.
Мы прошли уже почти половину этой долины, и я решил сделать привал и
покурить. Подошел к маленькой заводи, которая лежала, как черное зеркало в
оправе высоких камней, выбрал гладкий камень посуше, сел, выключил фонарик и
приготовился насладиться сигаретой. Фонарики моих спутников мигали и
сверкали между камней - они пошли дальше по долине, шлепая по воде, и вскоре
шаги их затерялись среди множества ночных звуков. Я докурил сигарету и
отшвырнул окурок; он описал в воздухе дугу, точно пламенеющий светлячок,
упал в воду, зашипел и погас. И почти в ту же секунду что-то с громким
всплеском прыгнуло в озерцо и гладкая черная вода рассыпалась серебряной
рябью. Я мигом зажег фонарик и осветил поверхность воды, но ничего не
увидел. Тогда я осветил покрытые мхом камни на краю этого крохотного озерка.
Совсем рядом со мной, на самом краешке большого валуна, сидела большущая,
лоснящаяся лягушка шоколадного цвета, и ее толстые ляжки и бока покрывала
спутанная масса чего-то, очень похожего на волосы.
Я замер, я не смел даже перевести дух - ведь лягушка примостилась на
самом краешке камня, нависшего над водой: она сидела подозрительная,
настороженная, готовая в любую секунду оттолкнуться от камня и прыгнуть
вниз. Если ее испугать, она спрыгнет с камня прямо в черную воду, и тут уж
пиши пропало! Ее не поймаешь... Минут пять я оставался недвижим, как камни
вокруг, и постепенно волосатая лягушка привыкла к свету фонаря и, видно,
немного расслабилась. Один раз она, правда, чуть пошевелилась, моргнула
своими влажными глазами, и я в ужасе подумал: все, сейчас она спрыгнет! Но
лягушка просто поудобнее устроилась на камне, и я вздохнул с облегчением.
Тем временем я наскоро обдумывал план действий: сперва надо ухитриться
переложить фонарик из правой руки в левую так, чтобы не встревожить лягушку;
потом я буду очень медленно и незаметно наклоняться вперед до тех пор, пока
моя рука не окажется достаточно близко от ее жирного тела, и тогда попытаюсь
мгновенно схватить драгоценную добычу. Пока я справился с фонариком, мне
пришлось изрядно поволноваться, потому что лягушка неотступно следила за
моими движениями тревожным и подозрительным взглядом; но вот наконец фонарик
уже в левой руке. На несколько минут я снова замер - пусть она успокоится;
потом согнул пальцы ковшиком и медленно, с предельной осторожностью стал
пододвигать руку к лягушке. Ближе, ближе... дюйм за дюймом... и вот моя рука
повисла прямо над лягушкой! Я вздохнул поглубже и решился: хвать! Едва моя
рука ринулась вниз, лягушка прыгнула, но чуть запоздала, и я все же успел
ухватить пальцами скользкую заднюю лапку. Однако лягушка не собиралась так
легко отказаться от свободы: она истошно завопила и стала отчаянно лягаться
другой задней лапкой, царапая мне тыльную сторону ладони. Боль была такая,
точно кожу рвали иголками, и на руке появились глубокие царапины, которые
быстро краснели, наполняясь кровью. Эта неожиданная воинственность существа,
которое я считал совершенно безобидным, так меня ошеломила, что я невольно
ослабил хватку. Тут лягушка лягнула меня еще раз, дернулась, мокрая лапка
выскользнула из моих пальцев, внизу раздался громкий всплеск, и по воде
побежала серебряная зябь. Волосатая лягушка улизнула.
Что я при этом почувствовал - не передать никакими словами. Обширная
коллекция красочных и трагических выражений, которую я собрал на своем веку,
казалась слишком бледной и бессильной описать такую катастрофу. Я попробовал
как-то выразить свои чувства, но куда там... не нашлось у меня для этого
достаточно крепких слов. Надо же! Я так долго ждал, я почти поверил тем, кто
утверждал, будто волосатой лягушки вообще нет в природе, потом провел
столько часов в бесплодных поисках и наконец встретился с ней лицом к лицу,
уже просто держал ее в руках - и затем... Затем по своей собственной
глупости я ее упустил! Делать нечего, я взобрался на высокий камень -
взглянуть, где там мои охотники; в четверти мили от меня мелькали лучи их
фонариков, и я закричал им тем протяжным, пронзительным криком, каким
перекликались между собой охотники. Они отозвались, и я закричал, чтобы они
поскорей возвращались ко мне, я нашел ту добычу, которую мы искали. Потом я
слез с камня и внимательно осмотрел озерцо. Оно было длиной футов в десять и
около пяти в поперечнике (в самом широком месте). Вода вливалась и
выливалась из него через два узеньких канала среди камней, и я подумал:
стоит только перекрыть эти каналы, и, если лягушка все еще тут, ее вполне
можно будет изловить. Подошли задыхающиеся от спешки охотники, я им все
рассказал, и они стали щелкать пальцами и стонать с досады, что лягушка
все-таки сбежала.
Как бы то ни было, мы принялись за работу и вскоре перекрыли входной и
выходной каналы кучками плоских камней. Потом двое охотников влезли на
валуны и направили фонарики на воду, чтобы нам было лучше видно. Я измерил
глубину озерка длинной рукояткой сачка для бабочек, и выяснилось, что там
воды на два фута; дно ручья покрыто крупным песком вперемешку с мелкими
камешками, тут лягушка могла отыскать для себя вдоволь укромных уголков.
Потом мы с Джейкобом и еще два охотника разделись донага и полезли в ледяную
воду - мы с Джейкобом в одном конце озерка, а те двое - в другом. Мы
медленно двинулись навстречу друг другу, чтобы сойтись на середине озерка,
согнувшись в три погибели и ощупывая пальцами рук и ног каждую расщелину,
переворачивая каждый камень. Вскоре мы добрались до середины, и тут у одного
охотника вырвался восторженный вопль - он поспешно схватил что-то под водой,
причем едва не потерял равновесия и не рухнул ничком в воду.
- Что там у тебя, что? - в волнении закричали мы все разом.
- Вот он, лягушка, - залопотал охотник. - Только он убежать.
- А у тебя что, рука нет? - злобно осведомился Джейкоб, стуча зубами от
холода.
- Он бежать прямо к маса, - ответил охотник и ткнул пальцем в мою
сторону.
И в этот миг подле моей босой ноги что-то шевельнулось; я наклонился и
начал торопливо шарить в воде. Тотчас же и Джейкоб дико вскрикнул и нырнул
под воду, а другой охотник отчаянно пытался схватить что-то у себя под
ногами. Мои пальцы наткнулись на гладкое, толстое тело, которое поспешно
зарывалось в песок у самых моих ног, и я его схватил; в ту же минуту Джейкоб
выскочил из воды, он отплевывался, задыхался, но торжествующе махал рукой, в
которой была зажата толстая лягушка. Он зашлепал по воде в мою сторону,
спеша показать свою добычу, но, когда он до меня дошел, я уже выпрямился, и
у меня тоже в ладонях было что-то живое. Я поскорей глянул - что же я
поймал? - и передо мной мелькнули толстые ляжки, обросшие чем-то мохнатым,
похожим на волосы; да, я поймал волосатую лягушку! Тут я взглянул на трофей
Джейкоба - и его пленница была точно такая же. Мы поздравили друг друга,
осторожно уложили обеих лягушек в глубокий мешок из мягкой ткани и надежно
его завязали. Только мы успели со всем этим управиться, как охотник, который
суетливо шарил у себя под ногами, заорал от радости, выпрямился и взмахнул в
воздухе еще одной волосатой лягушкой, которую он ухитрился ухватить за
лапку.
Воодушевленные успехом, уже не чувствуя холода, мы снова полезли в воду
и старательно обыскали все озерцо, но лягушек больше не нашли. Теперь край
неба на востоке поголубел, по бледно-голубому брызнуло золото, выше и выше
пошли золотисто-изумрудные полосы - и у нас над головой уже мерцали и гасли
последние звезды. Ясно, что часы охоты миновали, но я и так был очень
доволен: она удалась как нельзя лучше. Африканцы уселись на корточки на
сухих камнях, они смеялись, болтали, курили сигареты, которые я им роздал, а
я тем временем с грехом пополам вытерся носовым платком и натянул на себя
насквозь промокшую от росы одежду. Голова у меня просто раскалывалась -
отчасти от пережитого волнения, но главное - от вчерашней пьянки с Фоном.
Впрочем, сейчас мне наплевать было и на холодную мокрую одежду, и на
головную боль - я торжествовал победу! Мешок с волосатыми лягушками я
опустил в воду и держал его там до тех пор, пока он не промок насквозь и не
стал холодным; тогда я обернул его мокрой травой и уложил на дно корзинки.
Когда мы добрались до вершины холма, солнце уже поднялось над дальними
горами и залило мир хрупким золотистым светом. Высокая трава клонилась под
тяжестью росы, тысячи крохотных паучков свили паутину между ее стеблями, их
сети отняли у ночи богатый улов росинок - и крохотные капли сверкали в
солнечных лучах белым и льдисто-голубым алмазным блеском. У нас из-под ног
десятками выскакивали крупные саранчи и проносились над травой, шелестя и
сверкая ярко-красными крыльями, а над островком бледно-желтых орхидей, что
росли под сенью большого камня, громко жужжал хор толстых шмелей
металлического голубого цвета, мохнатых, как медведи. Воздух, свежий и
прохладный, был до отказа напоен запахами цветов и трав, земли и росы.
Охотники, счастливые сознанием того, что ночная охота прошла успешно,
затянули песню и неторопливо, гуськом двинулись по тропинке; это была
веселая бафутская песенка, и пели они с большим жаром и увлечением; вскоре
песню подхватили и домочадцы Фона, а Джейкоб аккомпанировал - выбивал
негромкую дробь на жестянке для "добычи". Так мы и маршировали обратно в
Бафут, с громкой песней, а Джейкоб выстукивал все более сложные ритмы на
своем импровизированном барабане.
Когда мы добрались до дома, мне надо было первым делом приготовить
глубокую жестяную банку для моих пленниц; я наполнил ее свежей водой и
положил на дно несколько камней, чтобы лягушкам было где укрыться. В эту
банку я поместил двух, а третью посадил в большую стеклянную банку из-под
варенья. Во время завтрака я поставил эту банку на стол перед собой и в
промежутке между двумя глотками любовался моей пленницей, не сводил с нее
влюбленных глаз.
Для лягушечьего племени моя волосатая лягушка оказалась настоящим
великаном: если она хорошенько подберет под себя лапки, то как раз
поместится на блюдце и займет его почти целиком. Голова у нее широкая и
довольно плоская, глаза очень выпученные, а рот необыкновенной ширины.
Сверху лягушка темно-шоколадного цвета, а местами испещрена расплывчатыми
коричневыми крапинками еще темнее, почти черными; брюшко белое, в самом низу
чуть подкрашено розовым, задние лапки с внутренней стороны тоже розоватые,
Глаза очень большие, угольно-черные с тонким узором золотых точек. Самая
удивительная особенность этой лягушки - волосы, расположены они по бокам ее
тела и на бедрах; тут волосы черные, густые, длиной с четверть дюйма. Это
украшение в сущности вовсе не волосы; оно состоит из удлиненных выростов
кожи, которые, если присмотреться поближе, напоминают щупальца морского
анемона. Но если не слишком тщательно приглядываться, очень легко поверить,
будто задняя половина тела лягушки покрыта густым слоем волос. В воде
волоски встают дыбом и плывут, как водоросли, тут-то их видно лучше всего;
когда же лягушка на суше, они опадают и кажутся спутанной массой каких-то
студенистых нитей.
...
