Джеральд Даррел. Гончие Бафута
страница №6
...тье, что ноги у нее связаны! Глазазеленые, точно листья подо льдом, сверкали, как слюда, в лучах закатного
солнца. Секунду мы молча глядели друг на друга, потом золотистая кошка еще
больше оскалила зубы, разинула пасть и издала громкий, устрашающий вопль. Я
поскорей завязал мешок - кто знает, крепко ли у нее связаны ноги? А, судя по
глазам, она обойдется со мной не слишком ласково, если сумеет вырваться из
мешка.
- Нравится? - спросил Фон.
- Еще бы! Просто слов нет, как нравится, - ответил я.
Мы отнесли драгоценный мешок на веранду, и я поспешно переселил куда-то
обитателя самой большой и крепкой клетки, какая у меня была. Потом мы
осторожно вытряхнули связанную золотистую кошку из мешка, закатили в клетку
и поплотней закрыли и заперли дверцу. Кошка лежала на боку, рычала и шипела,
но двинуться с места не могла: ее передние и задние лапы были накрепко
связаны между собой крепкой веревкой, должно быть, из волокна рафи. Я
привязал к концу палки нож, просунул его между прутьями клетки, и таким
образом мне удалось перепилить веревку; как только она упала, кошка
мгновенно, одним плавным движением вскочила на ноги, прыгнула на прутья,
просунула наружу толстую золотистую лапу и замахнулась, метя мне в лицо. Я
едва успел отшатнуться.
- Ага, - усмехнулся Фон. - Он очень злой, этот добыча.
- Может разодрать человека в самый мало время, - подтвердил охотник.
- Он много сильный, - согласился Фон и кивнул. - Он иметь много сила в
ноги. Ты хорошо следить за ним, друг мой, а то он тебя ранить.
Я послал на кухню за цыпленком и, когда мне его принесли, только что
зарезанного и еще теплого, помахал им возле прутьев клетки. Снова
стремительно высунулась золотистая лапа, белые когти впились в добычу и
дернули цыпленка за шею и одним сильным рывком втащила его в клетку: между
прутьями полетели перья - золотистая кошка начала пожирать мертвую птицу. Я
почтительно прикрыл клетку мешком, и мы оставили пленницу пировать в свое
удовольствие.
- Как ты ее поймал? - спросил я охотника.
Тот ухмыльнулся и смущенно переступил с ноги на ногу.
- Ты что, не слышать? - спросил Фон. - У тебя что, язык нет? Говори же!
- Маса, - начал охотник и почесал живот. - Фон мне сказать, маса очень
хотеть такой добыча, и я три дня ходить на охота его искать. Я ходить,
ходить и очень много уставать, а добыча я никак не видеть. А вчера, когда
вечер, этот лесной кошка приходить тихо-тихо на мой двор и зарезать три
курица. А утром я увидать его след в грязь и я пойти опять на охота. Очень
много далеко я за ним идти, маса, и вот на один большой холм я его увидать.
Фон пошевелился в своем кресле и уставился на охотника испытующим
взглядом.
- Ты говорить правда? - строго спросил он.
- Да, маса, - ответил охотник. Я говорить все правда.
- Хорошо, - сказа Фон.
- Ну, я увидать этот лесной кошка, - продолжал охотник, - он пойти на
тот большой холм. Он идти на такой место, где сильно много камень. Он идти в
дыра в земле. Я этот дыра хорошо посмотреть, только человек туда не
пролезть, дыра очень много узкий. Тогда я идти обратно мой дом, взять
хороший собаки и сеть и идти назад на тот место. Я положить сеть перед дыра
и зажигать маленький огонь, и нагнать дым в дыра.
Он на мгновенье умолк, прищелкнул пальцами и даже подпрыгнул на одной
ноге.
- Ух! Этот добыча, он очень много свирепый! Как почуять дым, так скорей
стал рычать и рычать! А собака, они испугаться и все убежать! А я испугаться
лесной кошки меня поймать и я тоже убежать. Мало время я слышать добыча все
рычать и рычать и я тихо-тихо идти назад его смотреть. Ух. маса! Этот
добыча, он забежать прямо в сеть и сеть его крепко держать! Как я это
увидеть, я уже не бояться, я подойти и связать ему ноги веревка, и вот я
принес его для маса.
Охотник окончил свой рассказ и тревожно вглядывался мне в лицо, вертя в
руках коротенькое копье.
- Друг мой, - сказал я ему. - Я считаю, ты отличный охотник, и я хорошо
заплачу тебе за эту добычу.
- Да, так, так, - согласился Фон и величественно повел рукой. - Этот
человек, он хорошо для тебя охотиться.
Я дал охотнику изрядную сумму денег, подарил вдобавок несколько пачек
сигарет, и он ушел от меня сияющий; еще долго, пока он спускался по лестнице
и шел по дороге, я слышал. как он опять и опять восклицает: "Спасибо, маса,
спасибо!" Потом я повернулся к Фону: тот сидел, откинувшись в кресле, и не
сводил с меня глаз, явно очень довольный собой.
- Друг мой, большое тебе спасибо за то, что ты для меня сделал, -
сказал я ему.
Фон протестующе замахал руками.
- Нет, нет, друг мой, это только малый пустяки. Было бы нехорошо, если
ты уехать из Бафут и не получить вся добыча, какой ты хотеть. Я очень много
сожалеть, что ты уезжать. Но когда ты смотреть на весь этот отличный добыча,
ты вспоминать Бафут, верно?
- Да, верно, - сказал я. - А теперь, друг мой, давай выпьем?
- Отлично, отлично, - сказал Фон.
Словно желая вознаградить нас за мрачный день, закат блеснул красотой -
такого, кажется, я еще не видывал. Солнце зашло за сетку бледных,
продолговатых облаков, и они из белых стали сначала жемчужно-розовыми, потом
налились малиновым светом, и их обвело золотой каймой. Само небо омыла
нежнейшая голубизна и зелень, там и сям оно чуть золотилось, и, пока мир
темнел, все ярче разгорались трепетные звезды. Вскоре взошла и луна; вначале
кроваво-красная, она понемногу желтела и наконец, поднявшись выше, стала
серебряной и весь мир обратила в морозное серебро с угольно-черными тенями.
Мы с Фоном допоздна сидели в туманном лунном свете и выпивали. Наконец
он обернулся ко мне и указал на свою виллу.
- Я думаю, может, ты любить танцевать, - сказал он.- И я сказать им
сделать музыка. Ты хотел, чтобы мы танцевать, пока ты еще не уехать, верно?
- Да, я люблю танцевать, - ответил я.
Фон, шатаясь, поднялся на ноги и, перегнувшись через перила веранды
так, что казалось - вот-вот вывалится, прокричал приказ кому-то, кто ждал
внизу. Через несколько минут по большому двору двинулись многочисленные
огни, на дороге внизу собрался оркестр из жен Фона и начал играть. Очень
скоро к женщинам присоединились и другие музыканты, в том числе почти все
советники. Фон немного послушал музыку, улыбаясь и размахивая в такт руками,
потом встал и протянул мне руку.
- Пойдем, - сказал он. - Мы будем танцевать, да?
- Отлично, отлично, - передразнил я его, и он так и покатился со смеху.
Мы прошли по залитой лунным светом веранде к лестнице; тут Фон обхватил
меня длинной ручищей за плечи, отчасти от дружеских чувств, отчасти для
того, чтобы не упасть, и мы двинулись вниз по ступенькам. На полпути мой
спутник остановился и немножко поплясал под музыку. Нога его запуталась в
просторных одеяниях, и если бы он так крепко не обнимал меня, то непременно
бы скатился по ступенькам прямо на дорогу. Но он держался крепко, и потому
мы только сильно шатались и качались с минуту, но все же нам удалось устоять
на ногах и не потерять равновесие окончательно. Столпившиеся внизу жены,
советники и отпрыски громко ахнули от ужаса и совсем оцепенели, увидя своего
господина и повелителя в таком опасном положении, даже оркестр перестал
играть.
- Музыка, музыка! - ревел Фон, пока мы с ним раскачивались на
ступеньках. - Почему вы больше не играть?
Оркестр заиграл, мы вновь обрели равновесие и уже не оступаясь, без
происшествий спустились по оставшимся ступеням. Настроение у Фона было
отличное, и ему вздумалось взять меня за руку и прошествовать со мной в
танце через весь двор; мы с ним шлепали по лужам, а оркестр семенил позади и
играл, хоть у музыкантов явно не хватало дыхания. Когда мы добрались до дома
танцев, Фон уселся на свой трон отдохнуть, а придворные пустились перед ним
в пляс. Потом, когда в танце наступило небольшое затишье, я попросил Фона
подозвать оркестр поближе: мне хотелось как следует рассмотреть их
инструменты. Музыканты подошли и остановились перед возвышением, на котором
мы сидели; я испытал все инструменты по очереди, и мне показывали, как на
каждом надо играть. Ко всеобщему удивлению (я и сам очень удивился), мне
удалось правильно сыграть на бамбуковой флейте первые такты песенки
"Кэмпбеллы идут". Фон пришел в такой восторг, что заставил меня повторить
этот подвиг еще несколько раз и собственноручно аккомпанировал мне на
большом барабане, а один из советников вторил ему на каком-то странном
инструменте, который звучал наподобие корабельной сирены. Получалось не
слишком мелодично, зато мы очень старались и играли с большим чувством.
Потом пришлось повторить все сначала, потому что Фон пожелал послушать, как
это будет звучать со всем оркестром. Прозвучало в общем неплохо, потому что
большинство фальшивых звуков, которые я извлекал из моей флейты, совершенно
заглушали барабаны.
Когда все музыкальные возможности этой песни были исчерпаны, Фон послал
за новой бутылкой, мы уселись поудобнее и стали глядеть на танцы. Однако
бездеятельность вскоре надоела Фону. Не прошло и часа, как он начал ерзать
на своем троне и грозно хмуриться на оркестр. Он наполнил наши стаканы,
откинулся на спинку трона и мрачно уставился на танцоров.
- Этот танец, он не хороший, - заявил он наконец.
- Отличный, - возразил я. Чем он тебе не нравится?
- Очень сильно медленный, - пояснил Фон, наклонился ко мне и
обезоруживающе улыбнулся. - Хочешь мы танцевать твой особенный танец?
- Особенный танец? - переспросил я; затуманенная винными парами мысль
моя работала медленно. - Какой это танец?
- Раз, два, три, брык! Раз, два, три, брык! - пропел Фон.
- А, вот ты о чем говоришь. Да, давай станцуем его, если хочешь.
- Я очень много хочешь, - твердо сказал Фон.
Он вывел меня на середину и крепко ухватился за мою талию, а все
остальные, весело болтая и ухмыляясь от удовольствия, выстроились за нами.
Мне хотелось внести в танец хоть немного разнообразия, я взял у кого-то
флейту, громко и фальшиво дул в нее, а сам тем временем повел танцоров в
какой-то дикой пляске по всей площадке и дальше, среди хижин Фоновых жен.
Ночь была очень теплая, и через полчаса такого веселья я совсем задохнулся,
с меня ручьями лил пот. Наконец мы остановились отдохнуть и по обыкновению
глотнуть подкрепляющего. Однако моя конга явно очень полюбилась Фону. Он
сидел на своем троне, глаза у него блестели, ноги отбивали такт, и,
отдавшись воспоминаниям, он тихонько мурлыкал мелодию танца и с плохо
скрытым нетерпением ждал, пока я отдышусь и можно будет повторить все
сначала. Я решил, что надо как-то отвлечь его от этой затеи: в такую душную
ночь конга требует слишком больших усилий, а сверх того во время последнего
круга я пребольно ударился о дверной косяк и содрал кожу с голени. Поэтому я
мысленно поискал, какому бы другому танцу мне его научить. чтобы и сил
требовалось поменьше, и оркестр мог быстро усвоить мелодию. Наконец я выбрал
подходящий танец, еще раз попросил дать мне флейту и несколько минут на ней
поупражнялся. Потом обернулся к Фону - тот все это время с большим интересом
наблюдал за мной.
- Если ты велишь оркестру выучить эту особенную музыку, я научу тебя
еще одному европейскому танцу, - сказал я.
- Отлично, отлично, - ответил Фон; глаза его заблестели, он повернулся
и громко призвал оркестр к молчанию, потом заставил их ходить вокруг нашего
возвышения, пока я играл на флейте нужный мотив. Музыканты на удивление
быстро подхватили мелодию и даже украсили ее собственными вариациями. Фон в
восторге отбивал ногой такт.
- Да, отличный этот музыка, - сказал он. - Теперь ты показать мне новый
танец, да?
Я поглядел по сторонам и выбрал молоденькую девушку, которая, я уже
давно это заметил, казалась на редкость смышленой; я прижал ее к себе,
насколько позволяли приличия (одежды на ней практически не было никакой) и
пустился по площадке в развеселой польке. Моя партнерша после мгновенного
замешательства превосходно подладилась под мой шаг, и мы в лучшем стиле
прыгали и скакали по всему "танцевальному залу". Желая показать, как ему
нравится новый танец, Фон захлопал в ладоши, и тотчас же все присутствующие
присоединились к нему; сперва послышались самые обыкновенные разрозненные
хлопки, но ведь это были африканцы! Они быстро вошли в ритм танца и теперь
рукоплескания раздавались точно в такт. Мы с девушкой обошли большую
площадку пять раз, и тут нам волей-неволей пришлось остановиться - надо было
перевести дух. Когда я подошел к помосту, Фон протянул мне полный до краев
стакан виски, а когда я сел, похлопал меня по спине.
- Отличный танец, - сказал он.
Я кивнул и залпом осушил стакан. Не успел я его отставить, как Фон
схватил меня за руку и потащил обратно на площадку.
- Пойдем, - горячо попросил он. - Научи меня этот ганец.
Обхватив друг друга, мы проплясали польку вокруг площадки, но
получилось не так уж хорошо, потому что широкие одежды моего партнера то и
дело обвивались вокруг моих ног, и мы внезапно останавливались, как
стреноженные. Всякий раз нам приходилось терпеливо стоять и ждать, пока
толпа советников нас распутает, а потом мы снова пускались в пляс - раз,
два, три, прыг! - и останавливались в противоположном углу, накрепко
связанные, точно два столба, обвитые для праздника одной и той же лентой.
В какой-то миг я глянул на часы и с ужасом убедился, что уже три часа
ночи. Как ни жаль, а пришлось мне распрощаться с Фоном и отправиться спать.
Фон и его подданные проводили меня до большого двора, и там я их оставил.
Взобрался на лестницу, оглянулся. При свете мерцающих фонариков все они
танцевали польку. В самой середине прыгал и скакал Фон, совсем один, он
увидел меня, взмахнул длинной рукой и закричал: "Доброй ночи, друг мой,
доброй ночи!" Я помахал в ответ и с наслаждением забрался в постель.
На следующее утро в половине девятого прибыл грузовик, и мы погрузили
на него весь мой зверинец. Попрощаться и проводить меня пришло неисчислимое
множество бафутян; они начали прибывать ни свет ни заря, а теперь
выстроились вдоль дороги и, оживленно переговариваясь, ждали, когда я
двинусь в путь. Наконец погрузили последний ящик, и тут барабаны, флейты и
трещотки возвестили о том, что прощаться со мной прибыл Фон. Одет он был так
же, как в день моего приезда, когда я увидел его впервые, - на нем было
белоснежное без всяких украшений одеяние и красная, как вино, шапочка. И
сопровождала его наряднейшая свита: советники в ослепительно ярких одеждах.
Фон подошел, обнял меня, и, не выпуская моей руки, обратился к бафутянам с
краткой речью. Когда он замолк, вся толпа дружно закричала "А-а-а-а!" и
дружно, в лад захлопала в ладоши. Фон повернулся ко мне и возвысил голос.
- Мой народ очень много жалеть, что ты покидать Бафут. Все этот люди,
они будет помнить тебя и ты тоже не забывать Бафут, да?
- Я никогда не забуду Бафут, - ответил я от всего сердца, стараясь
перекричать громкие рукоплескания.
- Хорошо, - с удовлетворением сказал Фон; потом крепко стиснул мою руку
в своей ладони и тряхнул ее. - Друг мой, я тебя всегда будет видеть перед
мой глаза. Я никогда не забыть, какой счастливый время мы провести вместе.
Бог дай, ты благополучно доехать до твой страна. Ехать хорошо, друг мой,
ехать хорошо.
Грузовик тронулся, и рукоплескания участились, они звучали все дробней
и дробней - вскоре уже казалось, это капли дождя торопливо стучат по
железной крыше. Мы медленно катили по тряской дороге, вот, наконец, и
поворот, тут я оглянулся и увидел, что вдоль всей дороги вытянулись две
сплошные стены обнаженных темных тел, в воздухе мелькают хлопающие черные
руки, сверкают белозубые улыбки, а в конце этой живой аллеи стоит высокий
человек в ослепительно белом одеянии. Вот он поднял длинную руку, в
последний раз помахал на прощанье, грузовик завернул за угол и покатил по
красной проселочной дороге, которая вилась через золотые, сверкающие под
солнцем холмы.
ГЛАВА Х. Зоопарк под брезентом
Собиратель зверей чаще всего узнает нрав и повадки своих подопечных
лишь к концу путешествия, и это всегда очень огорчительно. Поначалу,
примерно месяца четыре, животные кажутся собирателю всего лишь "образчиками"
своего вида - ведь у него нет времени наблюдать за ними так внимательно,
чтобы они наконец обрели в его глазах какую-то свою индивидуальность. Прежде
всего надо позаботиться о том, чтобы как следует разместить пойманных
животных, накормить их и содержать в чистоте, а больше уже ничего не
успеваешь, потому что все остальное время всячески стараешься пополнить свой
зверинец. Однако же к концу путешествия зверинец обычно так разрастается,
что собирателю больше некогда самому ходить на охоту - слишком много хлопот
с теми животными, которых уже поймал. Тут наступает время, когда остается
лишь надеяться на местных охотников -может, поймают для тебя еще
каких-нибудь новых зверей, - зато теперь ты при зверинце неотлучно и
получаешь возможность получше узнать своих пленников. Именно в таком
положении я и оказался, когда вернулся из Бафута. У нас в главном лагере
собрались не только равнинные животные: пока я охотился в горах, Смит
неустанно собирал всяческих животных, населяющих местные леса. Под обширной
брезентовой крышей нашей палатки собралось достаточно самого разнообразного
зверья, чтобы создать небольшой зоопарк.
Итак, вернувшись в наш пышущий зноем и насыщенный влагой главный лагерь
на берегах реки Кросс, я впервые начал ближе знакомиться с некоторыми из
моих равнинных пленников. Взять хотя бы даманов. Пока я не довез их до
главного лагеря, мне казалось - они довольно скучные создания и знамениты
только своими родичами. На первый взгляд дамана можно принять за обычного
грызуна, и это было бы вполне простительно, а если вы увидите, как они жуют
листья или гложут сочную кору какого-нибудь дерева, вы, пожалуй, подумаете,
что они сродни кроликам. И сильно ошибетесь, потому что ближайший
родственник дамана, как ни странно, вовсе не кролик, а слон! Действительно,
по строению костей и другим анатомическим особенностям даман ближе всего к
слону и носорогу. Услыхав подобные сообщения, люди невольно задумываются: в
своем ли уме эти зоологи? Ведь даман примерно так же похож на слона, как
слон - на колибри. Однако же родство становится яснее, если повнимательней
присмотреться к более сложным особенностям анатомии и строению зубов этого
животного. Вот, честно говоря, и все, что я до сих пор знал о дамане.
Когда мы добрались до главного лагеря, старую самку дамана - ту самую,
что искусала одного из Гончих Бафута, - и двоих ее толстых детенышей
перевели из маленькой клетки, в которой они сюда ехали, в другую, много
просторнее; тут они могли свободно бродить и имели даже собственную спальню,
куда можно было удалиться, если у них не было настроения общаться с людьми.
И вот, наблюдая за их поведением в этой клетке, я заметил несколько
особенностей, которых прежде не замечал. Начать с того, что у даманов есть,
оказывается, так называемые туалетные навыки; иными словами, они всегда
опорожняли свой кишечник в одном и том же углу клетки. До тех пор я и не
подозревал, каким облегчением для собирателя животных, который трудится в
поте лица, может быть привычка его зверей к опрятности. Как только я понял,
что означает аккуратная кучка помета, которую я обнаруживал каждое утро в
одном и том же углу, я постарался облегчить себе чистку клетки даманов. Я
просто-напросто поставил им в качестве уборной круглую мелкую жестянку. Но,
к моей большой досаде, на следующее же утро я увидел, что даманы с
презрением отвергли мой дар: они столкнули жестянку в сторону и преспокойно
сделали все, что им требовалось, на пол клетки, как обычно. В тот же вечер я
опять поставил туда жестянку, но на сей раз положил на дно немного того, что
нашел утром на полу. Наутро я с восторгом убедился, что жестянка полна, а
пол в клетке безукоризненно чистый. Теперь уж уборка клетки даманов отнимала
у меня от силы минут пять: надо было всего лишь опорожнить жестянку, вымыть
ее и поставить на место. Да, чистить клетку с даманами стало истинным
удовольствием. Совершенно иными повадками отличаются мешетчатые крысы: эти
грызуны величиной с небольшого котенка жили в нашем зверинце по соседству с
семейством даманов. Крысы эти принадлежат к довольно неприятной группе
животных, которые не хотят - или не могут? - опорожнять свой кишечник иначе,
как в воду, и предпочитают при этом воду проточную. На воле им, вероятно,
служат для этой цели ручьи: вода уносит помет и он удобряет какое-нибудь
растение ниже по течению. Однако в клетке я не мог предоставить моим
мешетчатым крысам ручей, и пришлось им удовольствоваться кое-чем похуже -
горшком с водой. Не так-то приятно ставить в клетку чистенький, симпатичный
горшок, наполненный прозрачной, как слеза, водой, и через пять минут
увидеть, что он полон жидкого помета. Все это было очень хлопотно - ведь в
жару животным необходим постоянный запас свежей питьевой воды, а тут крысы
загрязняют ее, не успев напиться. Я очень старался отучить их от злополучной
привычки, но все понапрасну; в конце концов пришлось поставить им в качестве
уборной большой горшок и давать побольше сочных фруктов в надежде, что
фрукты утолят их жажду.
Но вернемся к даманам. В Бафуте я вообразил, что это скучные,
недружелюбные животные и всю свою жизнь только тем и занимаются, что сидят и
жуют листья, тупо глядя в одну точку стеклянными глазами. В главном же
лагере я понял, что сильно ошибался: когда даман приходит в хорошо
расположение духа, он способен резвиться, как ягненок. По вечерам, когда
клетку заливал солнечный свет, старая самка располагалась на полу клетки,
важная, внушительная - ни дать, ни взять лев с Трафальгар-сквер в Лондоне, -
и неторопливо жевала пучок нежнейшего шпината или листьев кассавы, а малыши
резвились рядом. Игры у них были дикие и шумные: они гонялись друг за
дружкой по всей клетке, а порой, к моему немалому удивлению, взбегали по
гладкой деревянной задней стенке до самой крыши, и только оттуда, с самого
верха, падали на пол.
Когда им надоедали эти цирковые трюки, они обращали свою дородную
мамашу в подобие крепости. Один взбирался ей на спину, а другой кидался на
него и пытался его оттуда сбросить. Порой оба сразу оказывались у матери на
спине и яростно боролись друг с другом, а мать преспокойно лежала, не
шевелясь, задумчиво глядела в пространство и не переставала жевать. Я с
удовольствием наблюдал эти игры, одно лишь было досадно: милые детки подчас
так увлекались, что резвились до глубокой ночи, особенно если ночь
выдавалась лунная. А когда два малыша-дамана носятся по клетке из угла в
угол и поднимают такой шум, будто в деннике дерутся молодые жеребцы, уснуть
совершенно невозможно. Я садился в постели и самым устрашающим голосом
кричал им: "Тише вы!" И, представьте, даманята на полчаса затихали; хорошо,
если за это время успеешь заснуть - ведь через полчаса все начиналось
сначала: снова стучали по доскам копытца, звенела проволока и раздавался
весьма мелодичный звон - это от удара копытцем опрокидывались миски с едой.
Да, уж что-что, а скучными даманов никак не назовешь.
И еще один зверек показал себя во всей своей красе, когда мы приехали в
главный лагерь: черноухая белка, та самая что подняла такую кутерьму на
лестнице перед виллой в Бафуте. В то время я и не подозревал, что кутерьма
на лестнице - лишь малая толика того, на что способно это неугомонное
существо, если оно в соответствующем расположении духа. Можно было подумать,
что любимое развлечение в жизни этой зверюшки - удирать, увлекая за собой
вслед толпу преследователей. Бельчонок, как я уже говорил, был совсем еще
маленький; попав в мой зверинец, он очень скоро стал на диво ручным. Я брал
его в руки, сажал к себе на плечо, и он ничуть нс протестовал: сидел
столбиком и исследовал мое ухо в надежде, что я догадался спрятать там для
него орех или еще что-нибудь вкусненькое. Если вокруг было не больше четырех
человек, он вел себя в высшей степени достойно, но вид толпы тотчас наполнял
его каким-то дьявольским желанием бежать и увлечь за собой погоню. Вначале я
думал, что людская толпа беспокоит и пугает его и он действительно старается
удрать. Но скоро убедился, что дело совсем не в этом: если за ним гнались,
но не могли догнать, бельчонок останавливался, усаживался на задние лапки и
дожидался, когда преследователи подойдут поближе. Очень забавно, что мы
сперва назвали маленького негодника "Любимчик" (за его послушание и хороший
характер) и только потом открылось нам всего его коварство. Первые гонки
Любимчик учинил через три дня после того, как мы приехали в главный лагерь.
Весь наш запас воды для лагеря хранился в двух огромных бензиновых
баках, которых стояли возле кухни. Каждый день заключенные из местной тюрьмы
наполняли их свежей водой. Арестанты оказались веселыми парнями в чистейших
белых рубахах и шортах; каждое утро они взбирались вверх по холму к нашему
лагерю, неся на своих бритых головах бидоны из-под керосина, доверху полные
воды. За ними всегда шагал тюремщик в нарядной светло-коричневой форме,
начищенные медные пуговицы так и сверкали на солнце, а он шел, на ходу
энергично размахивал короткой дубинкой и с первого взгляда было ясно: с ним
шутки плохи! Арестанты (тут были собраны преступники всяческих рангов, от
мелких воришек до убийц) с удовольствием выполняли свою скучную обязанность
и, если с ними поздороваешься, просто сияли от радости. Раз в неделю я
раздавал им сигареты, и тюремщик (который в это время выпивал со мной кружку
пива) разрешал им походить по лагерю и поглядеть на зверей. Это развлечение,
конечно, было приятным разнообразием в их невеселой жизни, и они толпились
возле клеток с обезьянами и до слез хохотали над их шалостями или
заглядывали в ящик со змеями и содрогались от сладкого ужаса.
В то утро, о котором я хочу вам рассказать, я шел кормить Любимчика, и
тут появились арестанты. Они вереницей проходили мимо меня, на блестящих от
пота лицах играла дружелюбная улыбка, и каждый добродушно говорил:
"Здравствуй, маса; мы уже прийти... мы принести вода для маса... Привет,
маса..." и прочее в том же роде. Тюремщик с четкостью бывалого служаки мне
откозырял и тут же совсем по-мальчишески ухмыльнулся. Пока они выливали воду
из керосиновых бидонов в баки, я вынул бельчонка из клетки, посадил его к
себе на ладонь и дал кусочек сахару. Он схватил сахар, поглядел вокруг и
увидел возле кухни группу арестантов: они сплетничали с моими помощниками и
отпускали непристойные шуточки. Бельчонок убедился, что людей хватает, можно
устроить гонку в свое удовольствие... и он покрепче зажал в зубах сахар,
легко соскочил с моей ладони и большими прыжками помчался по лагерю, а хвост
развевался у него за спиной, как пламя на ветру. Я кинулся вдогонку, но не
успел пробежать и десятка шагов, как Любимчик уже скрылся в густых кустах,
окаймлявших наш лагерь. Все кончено, решил я: больше мне его не видать, и
так отчаянно закричал, что все побросали свои дела и со всех ног бросились
ко мне.
- Белка убежала! - заорал я арестантам. - Плачу пять шиллингов всякому,
кто ее поймает!
И тут произошло такое, чего я никак не ожидал: арестанты побросали свои
керосиновые бидоны и ринулись в кусты, а за ними по пятам, отшвырнув дубинку
и фуражку, чтобы ничто не мешало ему бежать, помчался их страж. Мои
помощники присоединились к погоне, и вся орава с треском лезла напролом
сквозь кусты и низкий подлесок в поисках коварного Любимчика. Все
пространство вокруг лагеря прочесали самым тщательным образом, но нигде не
приметили никаких следов бельчонка...
И вдруг его нашли: он сидел в ветвях невысокого куста, с интересом
поглядывал, как люди суетятся и шарят вокруг, и преспокойно приканчивал свой
сахар. Увидев, что его заметили, он спрыгнул на землю, пробежал через весь
лагерь и дальше, на тропинку, что взбиралась на холм, а следом мчалась
задыхающаяся толпа: тюремщик, арестанты и мои помощники. Скоро все они
скрылись из виду и на лагерь снизошли мир и покой, но ненадолго: через
несколько минут Любимчик вновь появился на гребне холма, прискакал в лагерь,
пролетел через палатку, забрался в свою клетку и с невинным видом принялся
грызть сахарный тростник. Полчаса спустя в лагерь ввалились арестанты, их
страж и мои служащие, все в поту, еле волоча ноги от усталости, и доложили
мне, что добыча от них все-таки удрала и теперь, конечно, скрывается уже в
самой чаще леса. Когда я показал им бельчонка (он уже доел свой сахарный
тростник и теперь мирно спал) и рассказал, как он вернулся, все пораскрывали
рты и с минуту не могли опомниться от изумления. А потом, как истые сыны
Африки, они в полной мере оценили комизм происшедшего: они буквально
катались от смеха по всему лагерю, заливались громким хохотом, хлопали себя
по бедрам, хохотали так, что даже слезы струились по щекам. Тюремщик до того
развеселился, что упал на шею одному из арестантов и громко всхлипывал от
смеха.
После этого тюремщик и арестанты каждый день приносили какую-нибудь
дань зверьку, который заставил их так быстро бежать и "так ловко их
одурачить": иногда это был кусочек сахарного тростника или пригоршня
земляных орехов, иногда кассава или кусок хлеба. Что бы это ни было,
Любимчик садился у самых прутьев клетки и принимал дары, взвизгивая от
удовольствия, арестанты же собирались вокруг клетки и рассказывали друг
другу или какому-нибудь новичку, который про это еще не слыхал, историю о
том, как они гнались за бельчонком. Тут подымался громкий смех и Любимчика
превозносили на все лады: вот хитрец, вот ловкач, как он здорово всех
провел! И это был только первый из многих случаев, когда Любимчик поднимал
страшный переполох в нашем лагере, Из множества разнообразных животных,
которых нам приносили, пока мы оставались в нашем главном лагере, примерно
одну пятую составляли детеныши, и, хотя почти все они были очаровательные
создания, нам из-за них прибавлялось немало хлопот - ведь в животном мире
младенцы требуют такого же ухода и заботы, как и любой человеческий детеныш.
Мы очень привязались ко всей это мелюзге, но особенно хороши были и в то же
время больше всех досаждали нам трое малышей, которых мы назвали "бандитами"
Это были детеныши кузиманзы, одной из виверр, довольно распространенной в
лесах. Взрослая особь величиной примерно с крупную морскую свинку; шерсть у
нее густая, жесткая, шоколадного цвета, хвост пушистый, мордочка длинная.
острая, с подвижным розовым носом и круглыми выпуклыми глазами, точно
пуговицы от башмаков. Когда "бандиты" к нам прибыли, они были величиной с
небольшую крысу и глаза у них только-только открылись. Шерстка была яркой,
рыжеватой и торчала у них на теле какими-то клочками и пучками, так что
зверьки напоминали дикобразов. Самой примечательной частью тела у них были
носы - длинные, ярко-розовые и до того гибкие, что зверьки поводили ими из
стороны в сторону, точно крохотным хоботом. Вначале пришлось их кормить
смесью молока с кальцием и рыбьим жиром, и работа эта была не из легких: ни
один звереныш любого другого вида не выпивал так много молока, и напоить их
было тем трудней, что они были чересчур малы, чтобы, как все остальные,
сосать молоко из бутылочки. Поэтому приходилось наматывать на палочку ватный
тампон, окунать его в молоко и давать им сосать.
Сначала все шло как нельзя лучше, но едва у них стали прорезываться
острые зубки, как начались новые заботы. От жадности они вцеплялись в вату
бульдожьей хваткой и уже не выпускали, так что я не мог снова окунуть тампон
в молоко. Нередко они так впивались в вату зубами, что тампон сползал с
палочки и они тут же пытались его проглотить; приходилось засовывать палец
им в горло и ловить тампон, когда он уже исчезал в глубине их глотки -
только так мне удавалось спасти их и не дать им задохнуться. Но едва я
засовывал палец им в горло, зверьков немедленно начинало тошнить, а как
только их вырвет, они, понятно, снова голодны - и изволь начинать все
сначала. Всякому, кто гордится своим долготерпением, я бы посоветовал
испытать себя: попробуйте-ка выкормить из бутылочки детенышей кузиманзы.
Когда у "бандитов" окончательно прорезались зубы и они научились хорошо
ходить, их одолела ненасытная любознательность - вечно они пытались сунуть
свой розовый нос в чужие дела. Жили они в так называемой "детской" - это
было скопление корзинок, где мы собрали всех детенышей. Корзинки стояли
между нашими двумя кроватями, так что и ночью кормить всех младенцев было
очень удобно. Крышка корзинки, в которой обитали наши "бандиты", закрывалась
не слишком плотно, и они очень скоро наловчились ее сталкивать; тогда они
выбирались из корзинки и отправлялись осматривать лагерь. Нас это очень
тревожило, потому что "бандиты" совершенно не знали страха и с одинаковой
беспечностью могли сунуть нос куда угодно: в клетку обезьяны и в ящик со
змеями. У них была в жизни одна-единственная забота - поиски пищи, и они
кусали все, что встречалось на пути: вдруг попадется что-нибудь вкусненькое!
В то время у нас была обезьяна гвереца, взрослая самка с удивительно
длинной, густой и шелковистой черно-белой шерстью и длинным, пушистым, как
перо, тоже черно-белым хвостом, которым обезьяна, по-видимому, очень
гордилась: она всегда старалась содержать его в чистоте и вылизывала до
блеска. Однажды "бандиты" убежали из "детской" и забрели к обезьяньим
клеткам - не найдется ли там чем полакомиться. Гвереца с удобством
расселась, привалившись к стенке,- она принимала солнечную ванну, а ее
прекрасный длинный хвост высунулся меж прутьев и свисал до земли. Один из
"бандитов" приметил нечто странное, пестрое и, видно, вообразил, что оно
никому не принадлежит, а существует само по себе, и потому кинулся на хвост
и запустил в него острые зубы, чтобы проверить - не съедобна ли находка.
Остальные двое увидели, что он что-то нашел, и мигом тоже вцепились в хвост.
Несчастная обезьяна громко закричала от ярости и страха и метнулась вверх по
прутьям клетки под самый потолок, но стряхнуть "бандитов" ей не удалось; они
держались цепко - не оторвешь, и чем выше влезала обезьяна, тем выше
поднимались с ней "бандиты". Когда я прибежал на крик обезьяны, зверьки
висели в футе от пола, медленно раскачивались и рычали сквозь стиснутые
зубы. Я несколько минут всячески убеждал их выпустить обезьяний хвост, но
это мне удалось только после того, как я пустил дым от сигареты прямо им в
нос и они закашлялись.
Когда "бандиты" подросли настолько, что получили собственную клетку со
спальней, кормить их стало не только трудной, но и опасной работой. Едва
наступало время еды, они начинали отчаянно волноваться и запускали зубы во
все, что могло хоть отдаленно показаться съедобным, так что тут приходилось
смотреть в оба, а не то они все руки искусают. Каждый здравомыслящий зверь
ждет, когда миску с едой поставят ему в клетку; эти же прыгали в отворенную
дверцу навстречу миске, выбивали ее у меня из рук и всей кучей валились на
пол, отчаянно визжа от ярости и разочарования.
Под конец мне надоело смотреть, как эти рыжие ракеты вылетают из клетки
всякий раз, едва я соберусь их кормить, и я придумал новый план. Во время
кормежки мы подходили к клетке вдвоем и "бандиты" мгновенно кидались на
прутья с громким визгом, глаза у них просто вылезали из орбит от волнения.
Тогда один из нас делал вид, что открывает дверцу "спальни", и "бандиты",
уверенные, что пищу кладут туда, кидались в "спальню", причем все отчаянно
дрались и каждый старался прорваться туда первым. Пока они наперебой
протискивались в "спальню", у нас было на все про все ровно две секунды (они
мигом обнаруживали обман) - и за это время надо было успеть открыть дверцу
клетки, поставить туда еду, вытащить руку и запереть дверцу. Если я
проделывал это недостаточно быстро или каким-либо неосторожным движением
что-нибудь задевал и случайным звуком привлекал их внимание, "бандиты"
вываливались из "спальни", с визгом и писком переворачивали миску и начинали
кусать без раэбора все подряд - и еду, и мою руку. Все это порядком
действовало на нервы.
Примерно в то же время нам принесли еще пару детенышей - прелестных и
очень своеобразных. Это были поросята кистеухой свиньи, и, так же как
кузиманзы, они совсем не походили на своих родителей. Взрослая кистеухая
свинья, пожалуй, самый привлекательный и, несомненно, самый красочный по
расцветке представитель семейства свиней. Щетина у нее яркая,
ржаво-оранжевая, а вокруг пятачка темные, почти шоколадные крапинки. Большие
уши оканчиваются необыкновенными, острыми, точно карандаши, пучками белейших
волосков, а на спине торчком стоит такая же белая грива. Два малыша, как и
все поросята, были полосатые; основной цвет темно - коричневый, почти
черный, а от пятачка к хвосту тянутся широкие полосы ярко-желтой, как
горчица, щетины; такая расцветка делала их похожими скорее на толстых ос,
чем на поросят.
Поросенок-самец прибыл первым, он сиротливо сидел в корзинке, которую
принес на голове темнокожий охотник. Поросенок явно нуждался в хорошей
порции теплого молока, и я, как только расплатился за него с охотником,
поскорей приготовил бутылочку и посадил малыша к себе на колени. Поросенок
был величиной с китайского мопса и, как я очень скоро убедился, обладал
преострыми копытцами и клыками. Он никогда еще не видел бутылочки с молоком
и сразу же отнесся к ней весьма подозрительно. Когда я поднял его к себе на
колени и попробовал засунуть соску ему в рот, он стал лягаться и визжать,
разорвал мне копытцами брюки и старался вонзить в меня крохотные клыки. Не
прошло и пяти минут, как у нас обоих был такой вид, точно мы приняли
молочную ванну, но ни одной капли молока так и не попало поросенку в рот.
Под конец мне пришлось зажать его между колен, одной рукой раскрыть ему рот,
а другой сунуть туда соску. Едва первые капли потекли ему в горло, поросенок
перестал вырываться и визжать, а через минуту уже изо всех сил тянул из
бутылочки молоко. После этого с ним больше не было никаких хлопот; дня через
два он совсем перестал меня бояться и, как только я подходил к его клетке,
подбегал к прутьям, повизгивал и похрюкивал от радости, потом перекатывался
на спину и подставлял мне толстое брюшко, чтобы я его почесал.
Второго поросенка - самочку - принесли в лагерь через неделю после
первого, и по дороге она так громко выражала свое негодование, что мы
услыхали ее задолго до того, как увидели охотника. Она была почти вдвое
крупнее самца, и я решил на первых порах поместить их в разные клетки, чтобы
она не забила малыша. Но когда я посадил ее в соседнюю с ним клетку, оба они
так обрадовались друг другу, так кидались к разделявшим их прутьям, так
визжали и терлись пятачками, что я передумал: их вполне можно было сразу
посадить вместе. Когда они оказались в одной клетке, маленький самец
подбежал к самке, громко втягивая носом воздух, и осторожно толкнул ее в
бок; она фыркнула и отскочила в другой конец клетки. Он погнался за ней, и
они вместе долго носились по клетке - кружили, петляли, круто поворачивали,
изгибаясь и вертясь с проворством, поистине удивительным для таких дородных
животных. Наконец поросята набегались досыта, излив таким образом
переполнявший их восторг, глубоко зарылись в приготовленную для них груду
сухих банановых листьев и заснули. Спали они с таким храпом, точно гудел
пчелиный рой в летнюю ночь.
Свинка была много старше и скоро научилась заедать молоко мелко
нарубленными овощами и фруктами. Я давал им по бутылочке молока, а потом
ставил в клетку неглубокую миску, наполненную этой смесью, и свинка
проводила целое утро, зарывшись в еду носом, удовлетворенно чавкала,
похрюкивала, посапывала, а порой мечтательно вздыхала. Малыш не понимал, чем
она так занята, но его очень оскорбляло, что им пренебрегают: он подходил и
толкал ее пятачком или покусывал за ноги. Под конец это ей надоело, она
набрасывалась на него с яростным хрюканьем и отгоняла подальше. Поросенок не
раз пытался выяснить, что же именно так привлекает ее в этой миске, но
рубленые фрукты его ничуть не волновали, и он мрачно отходил и сидел в углу,
одинокий и несчастный, пока она не расправлялась со всей едой. Но однажды он
решил, что и ему неплохо бы поесть чего-нибудь еще, и просто-напросто начал
сосать длинный хвост подружки. Он, видно, вообразил, что, если сосать
достаточно долго и не жалеть усилий, можно в конце концов и из этой соски
извлечь молоко. С тех пор мне не раз приходилось любоваться такой картиной:
свинка зарылась носом в миску с едой, а сзади поросенок с надеждой сосет ее
хвост. Ее это ничуть не беспокоило, но он сосал так старательно, что хвост у
свинки вскоре облысел, и мне пришлось развести их по разным клеткам, чтобы
на хвосте вновь отросла щетина; я пускал их друг к другу только дважды в
день - пусть хоть немного поиграют и повеселятся.
Скучать в лагере не приходилось: ведь надо было присматривать за
полусотней животных. Со всех сторон нас окружала живность всевозможных видов
и размеров - от древесных лягушек до сов и от питонов до обезьян. Во всякое
время дня и ночи в воздухе гудел неумолчный разноголосый хор, в нем
сливались негромкое бормотанье и самые странные звуки, от безумных вскриков
и хихиканья шимпанзе до нескончаемого скрипа мешетчатой крысы, которая была
убеждена, что наперекор всему на свете она под конец сумеет прогрызть
жестяную миску, в которой ей дают еду. В любое время дня можно было найти
себе какую-то работу или подметить и записать какое-то новое наблюдение.
Ниже я привожу выдержки из моего дневника за неделю; из них ясно, какое
изобилие мелких, но волнующих или просто занятных случаев, которые стоит
отметить, мы там наблюдали.
"Глаза молоденькой самочки белки Стейнджера изменили свой цвет: были
очень красивые небесно-голубые, а стали серыми, как сталь; если потревожить
белку ночью, она издает звуки, напоминающие стук заводного игрушечного
поезда, когда его снимают с рельсов... Одна из древесных гадюк произвела на
свет одиннадцать змеенышей: они длиной около пяти дюймов, на
голубовато-сером фоне пересекаются темные, пепельно-серые полоски - по
расцветке дети разительно не похожи на ярко-зеленую с белим мамашу; когда им
было всего часа два от роду, они все злобно напали на подставленную палку...
Большие зеленые древесные лягушки перед самым дождем медленно тикают, как
часы, но стоит подойти к клетке, как они умолкают и больше уже не тикают до
следующего дождя... Я обнаружил, что галаго любят цветы типа ноготков,
которые растут в здешних местах; они держат цветок в одной руке, а другой
обрывают лепестки и засовывают их в рот, а потом играют остатками цветка,
как в волан; огромные глаза вытаращены и вид ужасно смешной...
Заметки о кормлении. Золотистая кошка обожает рубленые мозги и печенку,
смешанные с сырым яйцом: подумать только, какие у иных зверей невероятные
вкусы! А панголины ни за что не станут есть смесь молока с яйцом, если ее
подсластить, они тогда просто перевернут миску - очень неприятно! Крыланы
предпочитают неочищенные бананы: они съедают банан целиком, а кожура,
видимо, предохраняет их от поноса. От перезрелых фруктов у обезьян
начинается отчаянное расстройство желудка, особенно у шимпанзе - просто
ужас! А крыланы съедят, и с большим удовольствием, фрукты, уже совсем
загнившие (лишь бы с кожурой), и никакого вреда им от этого не будет. У
болотных мангуст обилие козлятины неизвестно почему вызывает геморрой;
теплым рыбьим жиром и очень легким нажатием нетрудно сразу поправить дело,
но животное теряет много сил, и тут помогает капля виски на столовую ложку
воды!"
Вот из таких мелочей и состояла жизнь в главном лагере, но нас эти
мелочи бесконечно занимали, и дни были так наполнены, так красочны и богаты
всевозможными происшествиями, что пролетали незаметно. Поэтому, когда один
приятный, но не очень-то умный молодой человек, которому мы показали наш
зверинец, сказал мне: "Неужели вы ни разу не стукнули хоть одну обезьяну по
башке? По-моему, вот так, с утра до ночи не отходить от этого зверья - с
тоски подохнешь",- я ответил ему весьма нелюбезно.
ГЛАВА XI. Лес летающих мышей
Когда я вернулся с гор в наш лагерь на реке Кросс, в моем зверинце
оставался только один существенный пробел. Этот пробел для меня был особенно
огорчителен, потому что не хватало крохотного зверька, которого мне хотелось
поймать в Камеруне больше, чем любого другого. Английское название этого
зверька - карликовая соня-летяга, а зоологи по своей привычке к легкомыслию
и фамильярности называют его Idiurus kivuensis. Еще в Англии я без конца
просиживал над рисунками и музейными чучелами этого зверька, а с тех пор как
приехал в Африку, я только о нем и говорил и даже все мои помощники давно
поняли, что соня-летяга - это добыча, которую я ценю превыше всего.
Я знал, что соня-летяга-сугубо ночное животное; кроме того, она
величиной с маленькую мышку и потому вряд ли кто из охотников ее когда-либо
видел, И я оказался прав: ни один из них не узнал рисунка. Об этом зверьке
написано очень немного, мне только удалось выяснить, что они живут колониями
в дуплах деревьев, причем выбирают самые глухие, труднодоступные части леса.
Я рассказал все это охотникам в смутной надежде, что это их подстегнет и они
поищут для меня желанную добычу. Но ничего не вышло: африканцы ни за что не
станут охотиться за животным, которого они никогда не видели, по той простой
причине, что они не уверены - есть ли на свете такой зверь, а значит,
охотиться за ним - пустая трата времени. С такой же трудностью я столкнулся,
когда искал волосатую лягушку, и потому теперь ясно понимал, что все мои
рассказы о "маленькой-маленькой крысе, которая летает с дерева на дерево,
как птица" с самого начала обречены на неудачу. Одно ясно: если я хочу
приобрести соню-летягу, придется идти на охоту самому, и притом побыстрее -
ведь времени остается в обрез. Я решил сделать своей штаб-квартирой для
охоты на этого зверька деревню Эшоби; она лежала в двенадцати часах ходьбы
от нашего главного лагеря, в глубине леса, и я хорошо знал ее обитателей,
потому что бывал там во время моего предыдущего приезда в Камерун. Конечно,
охотиться на зверька величиной с мышь, в самом сердце леса, который тянется
на сотни миль, ничуть не проще, чем искать пресловутую иголку в стоге сена,
но ведь как раз такие каверзные задачи и делают профессию зверолова
необыкновенно увлекательной. Надежда на успех была очень невелика - пожалуй,
один шанс из тысячи,- но я бодро углубился в лес.
Дорогу в Эшоби может оценить по достоинству разве только какой-нибудь
претендент на звание святого, который жаждет истязать свою плоть. Больше
всего она напоминает высохшее русло реки, хотя по такому пути ни одна
уважающая себя река не потечет. Самыми сумасшедшими зигзагами пробирается
эта дорога между деревьями, кое-где низвергается по крутому склону в долину,
пересекает небольшую речушку и снова взбирается вверх на противоположном
берегу. На тех склонах, где дорога идет вниз, всегда свободно катятся камни
- огромные и поменьше, и потому спускаешься вниз гораздо быстрей, чем
хотелось бы. Когда же она начинает опять подниматься вверх на
противоположной стороне долины, выясняется, что камни здесь значительно
крупней и лежат почти как ступеньки. Однако это коварный обман, кажется,
будто сама природа положила каждый камень так хитро, что ступить с него на
следующий совершенно невозможно. Все они покрыты сплошным ковром густого
зеленого мха, поросли дикими бегониями и папоротником, так что перед тем,
как перепрыгнешь с камня на камень, никак нельзя предвидеть, что же окажется
у тебя под ногами: ровная плоскость или что-нибудь совсем неподходящее, на
чем никак не устоять.
Такая дорога тянулась мили три, а потом мы пыхтя выкарабкались со дна
глубокой долины - и оказалось, что лес тут ровный и наша тропка совсем
гладкая, ничуть не хуже автомобильного шоссе. Она вилась и изгибалась между
исполинскими деревьями, и по пути там и сям в листве над нами сквозил
просвет, куда проникали солнечные лучи. На этих солнечных прогалинах сидели
полчища бабочек, отогреваясь, после прохладной ночной росы. Когда мы
подходили, они взвивались в воздух и летали вокруг нас - то ныряли чуть не
до земли, то взмывали вверх, махали крыльями, кружили, словно опьянев от
солнца. Были тут бабочки совсем крохотные, белые и хрупкие, как снежинки, а
были и огромные, неуклюжие, у которых крылья сверкали, точно начищенная
медь, и еще всякие, разукрашенные черным, зеленым, красным и желтым. Едва мы
проходили дальше, как они вновь устраивались на солнышке и превесело там
сидели, время от времени раскрывая и складывая крылья. Этот балет бабочек
всегда можно увидеть на дороге в Эшоби; кроме того, бабочки - единственные
живые существа, которых там можно увидеть, потому что лесные чащи вовсе не
обязательно скрывают в своих глубинах опасных хищников, хотя некоторые книги
очень стараются нас в этом убедить.
Мы шли по тропке примерно часа три, изредка останавливаясь, чтобы
вспотевшие носильщики могли опустить Свою ношу на землю и немного отдохнуть.
Наконец тропка свернула в сторону, за поворотом лес кончился, и мы очутились
на главной и единственной улице деревни Эшоби. Залаяли собаки, с криком
бросились врассыпную от нас куры, маленький ребенок поднялся из дорожной
пыли, где он играл, и с воплем кинулся в ближайшую хижину. И вдруг, точно
из-под земли на дороге возникла шумная толпа: нас окружили мужчины и
мальчишки, женщины всех возрастов - все они улыб...
