Джеральд Даррел. Гончие Бафута
страница №4
... С тех пор как впервые найдена была волосатая лягушка, среди ученых незатихали споры о том, для чего все-таки служит это необычное косматое
украшение, но теперь, кажется, исследователи приходят к единому мнению:
волосы помогают дыханию. Все лягушки дышат в большей или меньшей степени
кожей; иными словами, кожа вбирает в себя кислород из воды. Таким образом,
лягушка обладает, так сказать, двумя дыхательными аппаратами: кожей и
легкими. И потому, когда лягушка дышит кожей, она может довольно долго
оставаться под водой. У волосатой же лягушки множество тончайших кожных
отростков значительно увеличивает поверхность кожи и этим очень помогает
дыханию. Сначала ученые сильно сомневались в таком предназначении этих
волосков, ибо они существуют только у самцов; у самок этого вида кожа такая
же гладкая, как у всех прочих лягушек. А потому могло показаться, что волосы
эти служат только украшением и не приносят никакой пользы - ведь просто
смешно предполагать, будто у самца столь короткое дыхание, что без помощи
волосков ему не обойтись, а безволосой самке и так воздуха хватает с
избытком. Однако столь странное противоречие вскоре объяснилось:
оказывается, самцы проводят всю свою жизнь в воде, тогда как самки большую
часть года проводят на суше и спускаются в воду только в брачную пору. Итак,
секрет открылся: самка почти все время на суше и дышит легкими; самцу же в
его подводном жилище волоски приходятся очень кстати - он почти не вылезает
на берег.
Есть у волосатой лягушки и еще одна любопытная особенность: мясистые
пальцы ее задних лапок снабжены длинными, белыми, полупрозрачными когтями;
когти эти лягушка при желании выпускает, а когда в них нет более нужды
втягивает в нечто вроде ножен в пальцах, как кошка. Я на собственном опыте
убедился, что когти очень острые и служат лягушке надежным оружием - об этом
красноречиво свидетельствуют царапины у меня на руке. Думаю, что у
лягушкиных когтей двоякое назначение: во-первых, они средство защиты, а
во-вторых, ими удобно цепляться за скользкие камни в быстрых ручьях, где
обитают эти земноводные. Всякий раз, как мы ловили волосатых лягушек, они
отчаянно лягались задними лапками и выпускали когти из ножен; одновременно
лягушки издавали странные, пронзительные крики - нечто среднее между
хрюканьем довольной свиньи и страдальческим писком пойманной мыши, причем
крик этот на удивление громкий и, когда его не ожидаешь, может порядком
напугать.
Мои волосатые лягушки очень удобно устроились в своей большой жестянке,
а после многочисленных ночных охот я добыл еще нескольких: теперь у меня их
было семь и все самцы, с роскошной растительностью на спине. Не один месяц я
шарил повсюду, пытаясь найти для них самок, но безуспешно. И вот однажды ко
мне на веранду явилась очень милая старушка, лет девяноста пяти, с двумя
калебасами: в одном сидела пара землероек, а в другом - крупная самка
волосатой лягушки. Самка эта осталась единственной, другой мне так и не
удалось раздобыть, и, естественно, я обращался с ней особенно бережно и
заботливо.
С виду лягушка мало отличалась от самца, разве что кожа у нее была
посуше и пожестче да окраска ярче: кирпично-красная с шоколадными
крапинками. Она отлично себя чувствовала среди семерых кавалеров и даже
перешла за компанию на подводный образ жизни. Целыми днями все лягушки
лежали в воде, почти совсем в ней скрываясь, готовы нырнуть на дно жестянки,
едва кто-нибудь подойдет близко; однако по ночам они набирались храбрости,
влезали на камни, которые я нарочно для этого им положил, и сидели там,
разевая рот и глядя друг на друга без всякого выражения на физиономии. Все
время, пока мы были в Африке, и на пути в Англию (а это был долгий путь!)
лягушки упорно отказывались от еды, хоть я и соблазнял их самыми изысканными
лакомствами. Но все они были необычайно толстые, а потому их долгий пост
меня не слишком волновал - ведь большинство пресмыкающихся и земноводных
могут подолгу обходиться без пищи и ничуть от этого не страдают.
Когда настало время уезжать из Бафута и двинуться в наш главный лагерь,
а оттуда на побережье, я устроил лягушек в неглубоком деревянном ящике,
который был выстлан мокрыми банановыми листьями. Ящик нельзя было сделать
глубоким: испугавшись чего-нибудь, лягушки стали бы высоко подскакивать и
расшибли бы свои нежные носы о деревянную крышку; в мелком же ящике такая
опасность им не грозила. По дороге из Бафута лягушки доставили мне немало
хлопот и несколько очень тревожных минут: высоко в горах климат прохладный,
приятный, но, когда спускаешься в лесистые равнины, ощущение такое, словно
попадаешь в турецкие бани, и лягушкам эта перемена пришлась совсем не по
вкусу.
На одном из привалов на пути вниз я открыл ящик и ужаснулся - все мои
волосатые лягушки распластались на дне, вялые и обмякшие, без признаков
жизни. Я как безумный кинулся к ближайшей лощине и погрузил ящик в ручей.
Прохладная вода постепенно оживила четырех лягушек, а трем было так плохо,
что их уже не удалось спасти: вскоре они испустили дух. Итак, у меня
остались три самца и самка. И всю остальную часть пути мне приходилось через
каждые две-три мили останавливать грузовик и окунать ящик с лягушками в
ручей, чтобы оживить его обитателей; только таким способом я ухитрился
доставить их в наш главный лагерь живыми. Но, когда мы туда прибыли, мне
пришлось ломать голову над новой неожиданной задачей: волосатые лягушки не
могли высоко подскакивать в ящике и потому не разбили себе носы, но зато они
пытались зарываться в углы ящика и этим умудрились содрать себе всю кожу с
носов и верхних губ. Это была настоящая беда: если у лягушки повреждена
нежная кожица на носу, на этом месте очень скоро появляется опасная болячка,
она разъедает все вокруг, как злокачественная язва, и порой разрушает весь
нос и верхнюю губу. Пришлось поскорей сколотить новый ящик для моих
волосатых пленниц; этот тоже был неглубок, но внутри я весь его - и дно, и
верх, и стенки - обил мягкой тканью, под которую еще подложил ваты.
Получилось нечто вроде маленькой палаты для буйных помешанных. Тут мои
волосатые лягушки почувствовали себя как дома: теперь они могли сколько
угодно прыгать вверх или зарываться на дно ящика - о мягкую прослойку нельзя
было ни разбиться, ни содрать кожу. Я держал их в режиме меньшей влажности,
чем обычно, и таким способом мне удалось залечить их исцарапанные носы, но
все-таки на коже остались чуть заметные белые шрамы.
Когда мы наконец покинули главный лагерь и отправились к побережью, где
мне предстояло сесть на пароход, путешествие это оказалось сущим кошмаром.
Жара стояла невообразимая, и ящик с волосатыми лягушками очень быстро
высыхал. Я пробовал держать его в ведре с водой, но дороги там настолько
плохи, что не успевали мы проехать и полмили, как вода почти вся
расплескивалась. Оставался единственный выход: примерно каждые полчаса
останавливать грузовик у какого-нибудь ручья и хорошенько поливать ящик.
Однако, несмотря на все наши старания, еще один самец погиб и на борт
парохода поднялись только три волосатые лягушки. Прохладный морской ветерок
вскоре оживил их, и они как будто воспрянули духом, хоть и очень исхудали
из-за своего добровольного поста. Постились они до самой Англии и еще
некоторое время, когда их уже поместили в отделение пресмыкающихся в
лондонском зоопарке. Там куратор, как и я перед тем, пытался соблазнить их
всевозможными лакомствами, но они все еще упорно отказывались есть. Наконец
однажды он решил испробовать еще одно, последнее средство: сунул им в клетку
белых мышей - вернее, розовых новорожденных мышат, и, к его удивлению,
лягушки накинулись на них и мигом сожрали, точно новорожденные мышата всегда
были их излюбленным блюдом.
С того дня они питались одними только мелкими зверюшками, отказываясь
от всякой истинно лягушачьей пищи вроде кузнечиков и мучных червей. Конечно,
нельзя себе представить, что на воле они питаются исключительно мышатами,
скорее мышата напоминают им привычную пищу, но какая это пища - остается
неразгаданной тайной по сей день.
ГЛАВА VI. Змеи и шиллинги
Речь Фона на празднике сбора травы произвела немедленное и удивительное
действие. На другой день, пытаясь избавиться от головной боли, которой
наградили меня выпивка у Фона и последовавшая за ней охота на лягушек, я
прилег часа на два и немного поспал. Потом проснулся и решил выпить чаю -
пожалуй, это меня подбодрит: я кое-как выбрался из кровати и поплелся к
двери, намереваясь крикнуть с веранды вниз, на кухню, чтобы мне принесли
чаю. Я открыл дверь и замер в недоумении: уж не сон ли это? Веранда была
чуть не сплошь заставлена самыми разнообразными мешками, корзинами из
пальмовых листьев и калебасами, и все они тихонько подрагивали и тряслись:
вдобавок к стене прислонились штук пять длинных бамбуковых шестов, а на
концах у них извивались привязанные веревками разъяренные змеи. В эту минуту
моя веранда больше всего напоминала туземный базар. На верхней ступеньке
лестницы сидел на корточках Джейкоб и неодобрительно глядел на меня.
- Маса проснуться! - мрачно сказал он. - Зачем маса проснуться?
- Что тут такое? - спросил я, обведя рукой сборище мешков и корзинок.
- Добыча. - был краткий ответ.
Я осмотрел шесты - надежно ли привязаны змеи.
- Кто же это принес столько добычи? - спросил я, несколько ошарашенный
таким изобилием.
- Вот тот люди принес, - коротко и ясно ответил Джейкоб, махнув рукой
назад, на лестницу.
Я подошел к тому месту, где он сидел, и увидел, что все семьдесят пять
ступенек, ведущих к моей вилле, и немалая часть дороги за ней забиты
разношерстной толпой бафутян обоего пола и всех возрастов. Их было добрых
сотни полторы, и все они глядели на меня не шевелясь, на удивление тихие и
молчаливые. Как правило, довольно собраться вместе пяти-шести африканцам - и
они поднимут больше шума, чем любой другой народ на земле, а тут могло
показаться, будто вся эта огромная толпа состоит из одних только глухонемых,
до того они были тихие. От этой противоестественной тишины мне даже стало
жутковато.
- Что это с ними стряслось? - спросил я Джейкоба.
- Сэр?
- Почему они все молчат?
- А-а! - Джейкоб наконец понял, чего я от него хочу.- Я им говорить,
маса спать.
Это был первый из множества случаев, когда я убедился, насколько учтивы
и деликатны люди Бафута. Оказывается, они ждали здесь, на солнцепеке почти
два часа, сдерживая свою природную, бьющую через край живость, чтобы не
потревожить мой сон.
- Почему ты не разбудил меня раньше? - упрекнул я Джейкоба. - Разве ты
не знаешь, что добыче вредно так долго ждать?
- Да, сэр. Простите, сэр.
- Ну ладно, давай посмотрим, что они принесли.
Я взял ближайшую корзинку и заглянул в нее: тут было пять мышей со
светлой рыжеватой шерстью, белопузых и длиннохвостых. Я передал корзинку
Джейкобу, он отнес ее к верхней ступеньке лестницы и поднял высоко над
головой.
- Кто принести этот добыча? - закричал он.
- Это я принести, - пронзительно отозвалась какая-то старуха. Она с
трудом протиснулась сквозь толпу, поднялась на веранду, яростно торговалась
со мной минут пять, потом зажала в кулаке деньги и стала пробиваться обратно
вниз.
В следующей корзинке сидели две прелестные маленькие совы. Перья у них
были пятнистые - серые и черные, а глаза обведены совершенно белыми кругами
с тонким черным ободком - казалось, на них большие роговые очки. При виде
меня они защелкали клювами и опустили длинные ресницы над свирепыми
золотистыми глазами: я попытался вынуть их из корзинки, но тут они с
громкими криками опрокинулись на спину и выставили вперед огромные когти. В
сущности это были не совы. а совята, кое-где с них еще не сошел детский
пушок, напоминавший вату, так что казалось, обе они попали в обильный
снегопад. Я всю жизнь не мог оставаться равнодушным при виде совы, а эти две
малютки были просто неотразимы. Это были белолицые сплюшки, мне еще никогда
такие не попадались, и, конечно же, я не мог их не купить.
Следующим моим приобретением была белка, из-за которой поднялся ужасный
переполох. Она сидела в сумке из пальмовых листьев, и едва я туда заглянул,
как белка пулей выскочила наружу, укусила меня за руку и поскакала прочь по
веранде. Джейкоб кинулся в погоню и совсем было уже догнал беглянку, но
вдруг белка метнулась в сторону и помчалась вниз по лестнице, искусно
лавируя среди десятков пар черных ног. Поднялась невообразимая суматоха; те,
кто стоял на верхней ступеньке, подпрыгнули, почувствовав зверька у себя под
ногами, потеряли равновесие и опрокинулись на тех, кто стоял ниже. Те в свою
очередь повалились на других, которые стояли еще ниже, а уж те покатались
вниз, как трава под косой. За считанные секунды вся лестница покрылась
мешаниной шевелящихся тел, то там, то сям мелькали ноги и руки, высовываясь
под самыми невероятными углами.
Я был уверен, что эта людская лавина раздавит злосчастную белку в
лепешку, но, к моему удивлению, она появилась в самом низу лестницы, судя по
всему, целая и невредимая, раза два взмахнула хвостом и пребойкой рысцой
пустилась вдоль по дороге, оставив позади себя картину, которая напоминала
побоище на лестнице в Одессе из фильма "Броненосец "Потемкин", только в
негритянском варианте. А я на верхней ступеньке исходил бессильной злостью и
тщетно пытался пробиться сквозь неразбериху черных тел - ведь белка была
редкостная, нельзя же было ее упустить! На середине лестницы кто-то схватил
меня за щиколотку, и я рухнул на большое, мягкое тело: судя по некоторым
подробностям, которые мне удалось ощутить, тело было женское. С немалым
трудом я поднялся на ноги, в отчаянии взглянул вниз, на дорогу, и - о
радость! - по ней приближались десятка два молодых бафутян. Они заметили
белку и остановились как вкопанные, а белка, завидев их, села и принялась
подозрительно нюхать воздух.
- Эй! - завопил я. - Вы, там, на дороге... Поймайте эту белку!
Молодые люди положили на землю свои узелки и решительно двинулись на
белку, но та только глянула на них, повернулась и пустилась наутек. Они
ринулись вдогонку, и каждый, видно, решил, что именно он должен схватить
беглянку. Белка удирала во всю прыть, но где ей было тягаться с такими
длинноногими преследователями! Они бежали тесной кучкой, плечо в плечо, лица
их были угрюмы и решительны. Скоро они поравнялись с белкой, и тут, к моему
ужасу, все разом кинулись на мою драгоценную добычу - и снова белка исчезла
под колышущейся грудой черных тел. "Ну, уж теперь-то беднягу непременно
раздавят", - подумал я; однако белка оказалась необыкновенно живучей. Когда
"куча мала" на дороге немного разобралась, один паренек встал и высоко
поднял за шиворот громко негодующую, задыхающуюся белку.
- Маса! - закричал он и расплылся в улыбке. - Я его поймать.
Я кинул вниз мешок, чтобы он сунул туда зверька; потом все, кто стоял
на лестнице, стали передавать мешок по рукам, покуда он наконец не попал ко
мне. Я поспешил засадить пленницу в клетку, поскорей ее осмотрел и убедился,
что она ничуть не пострадала, вот только настроение у нее оказалось из рук
вон плохое. Это была черноухая белка, пожалуй, самая красивая из всех
камерунских белок. Спинка у нее темно-оливкового цвета, а брюшко яркое,
желтовато-оранжевое. По бокам от плеча до зада тянется цепочка белых
пятнышек, а уши оторочены кромкой черной шерсти, и вид у зверька такой,
точно он никогда не моет за ушами. Но, конечно, самое красивое в этом
пушистом тельце - хвост, длинный и необыкновенно пышный; сверху он
зеленовато-коричневый, полосатый, а с изнанки - ярчайшего оранжевого цвета,
прямо огненный. Когда белка очутилась в клетке, она раза два махнула на меня
своим ослепительным хвостом, а затем уселась и занялась неотложным делом:
стала уплетать плод манго, который я для нее приготовил. Я с удовольствием
за ней наблюдал и думал: какое счастье, что она уцелела во всей это
кутерьме, и как хорошо, что я ее все-таки заполучил! Если бы я тогда знал,
сколько еще мне предстоит с ней хлопот, я, наверно, радовался бы куда
меньше.
Потом я снова занялся всевозможными мешками и корзинками, которыми была
завалена веранда, и взял в руки первый попавшийся, довольно большой калебас.
Как обычно, горлышко у него было заткнуто плотно свернутым пучком зеленых
листьев; я вытащил затычку и заглянул внутрь, но калебас был слишком велик,
и я ничего не разглядел в его темной глубине. Я отнес его к верхушке
лестницы и высоко поднял.
- Где тот человек, который принес этот калебас? - спросил я.
- Я тут, сэр, я тут! - раздался крик откуда-то с середины лестницы.
Меня всегда поражало, что африканцы умудряются различать свои калебасы
среди сотен других. Я никак не мог уловить между ними разницы, разве только
в размерах, но каждый африканец мгновенно узнает свой сосуд и ни с каким
другим его не спутает.
- А какая там у тебя добыча? - спросил я, держа калебас за веревку,
обвязанную вокруг горлышка, и небрежно им помахивая.
- Змея, сэр, - был ответ, и я поспешно сунул зеленую затычку обратно в
горлышко.
- Какая же змея, друг мой?
- Гера, сэр.
Я сверился со своим списком местных названий и обнаружил. что это
означает "зеленая древесная гадюка". Эти красивые змеи широко распространены
в Бафуте, и у меня уже набралось несколько штук. Длиной они дюймов по
восемнадцать, расцветка у них примечательная: спина необычайно яркая,
зеленая, как трава, живот канареечно-желтый, а по бокам широкие белые
полосы. Я понес калебас туда, где у меня стоял неглубокий открытый ящик,
затянутый сверху марлей, - тут жили остальные гадюки, - чтобы посадить к ним
туда и "новенькую". Надо сказать, что вытряхнуть змею из калебаса в клетку -
дело несложное, если, конечно, соблюдать два-три простейших правила. Первое:
убедись, что все остальные обитатели клетки находятся далеко от дверцы. Это
я сделал. Второе: прежде чем вытряхивать змею из калебаса, выясни, одна ли
она там. Вот этого-то я и не сделал.
Я открыл дверцу клетки, вытащил затычку и стал осторожно встряхивать
калебас. Иногда вытряхивать змею из калебаса приходится очень долго: бывает,
что она свернется там в клубок и прижмется изнутри к стенкам сосуда, и тогда
сдвинуть ее с места очень трудно. За спиной у меня стоял Джейкоб и тяжело
дышал прямо мне в затылок, а за ним плотной стеной теснились африканцы и,
раскрыв рот, следили за каждым моим движением. Я легонько тряхнул калебас -
ничего. Я потряс посильнее - опять ничего. В жизни своей не встречал я
гадюки, которая с таким упорством цеплялась бы за свою темницу. Наконец я
разозлился, тряхнул калебас изо всей силы, и он тут же развалился надвое. На
клетку с устрашающим стуком вывалился спутанный клубок - с полдюжины
больших, сильных и разъяренных змей.
Они сплелись в такой тугой, огромный узел, что не провалились внутрь
клетки сквозь отверстие сверху, а застряли, и закрыть дверцу я никак не мог.
Потом с необычайной грацией, которую я не успел оценить по достоинству (мне
было не до того), они расплелись и решительно заскользили по краю дверцы на
пол. Здесь гадюки выстроились полукругом, с точностью солдат, которым отдан
приказ наступать, и двинулись на нас. Джейкоб и бафутяне, что теснились за
его спиной, исчезли в мгновение ока, словно по мановению волшебного жезла. И
трудно было их за это винить - ведь все они были босиком. Но и моя одежда
никак не годилась для того, чтобы любезничать со стаей гадюк, - на мне были
только шорты да сандалии. И вдобавок моим единственным оружием оказались две
половинки сломанного калебаса - не слишком удобная снасть для обращения со
змеями. Поэтому я оставил в их распоряжении веранду и кинулся в спальню. Там
я отыскал палку и осторожно вернулся на веранду. Теперь змеи расползлись во
все стороны и загнать их поодиночке а угол, прижать каждую к полу палкой и
подобрать не составляло уже никакого труда. Одну за другой я сбросил их в
клетку и со вздохом облегчения захлопнул и запер дверцу. Бафутяне вновь
появились на веранде так же внезапно, как исчезли: все они болтали, смеялись
и щелкали пальцами, рассказывая друг другу, какая страшная опасность им
грозила. Я холодно посмотрел на того, кто принес мне змей.
- Ты! - сказал я. - Почему ты не сказал мне, что в этом калебасе так
много змей?
- Ух !- изумился он. - Я все сказать маса, я сказать там внутри змея.
- Змея, да. Одна змея. Но ты не сказал, что их там шесть штук.
- Я сказать маса, там змея внутри, - с негодованием повторил он.
- Я ведь спросил, какую добычу ты принес, - терпеливо объяснял я. - И
ты сказал "змея". Ты не сказал "шесть змей". Откуда же мне знать, сколько их
там? Ты, верно, думаешь, я колдун - как гляну на калебас, так и увижу
насквозь, сколько ты поймал змей.
- Глупый человек, - вставил свое слово Джейкоб. - Вот одно время змея
укусить маса и маса умереть. И что ты тогда делать, а?
Тут я накинулся на Джейкоба.
- А ведь и ты блистал своим отсутствием, насколько я заметил, о
благородный рыцарь!
- Да, сэр, - сияя улыбкой, ответил Джейкоб.
Только совсем уже на ночь глядя я уплатил последнему охотнику и остался
наконец с невообразимо пестрым сборищем всевозможных животных на руках. До
трех часов ночи я рассаживал их по клеткам, но и тогда еще пять больших крыс
остались бездомными, а у меня уже не было в запасе ни одного ящика, годного
для клетки. Волей-неволей пришлось выпустить их прямо на пол у меня в
спальне, и тут они провели всю ночь, пытаясь перегрызть ножку стола.
Наутро я встал, вычистил клетки, накормил мой, теперь уже весьма
солидный, зверинец и подумал, что в этот день, наверно, новых питомцев для
него не получу, но ошибся. Бафутяне, видно, вложили всю душу в задачу,
которую поставил перед ними Фон. - доставить мне как можно больше самого
разного зверья: к десяти часам утра дорога и все семьдесят пять ступенек
лестницы были черным-черны, столько собралось народу: делать нечего, я был
вынужден опять покупать всякую живность, К часу дня выяснилось, что приток
животных еще далеко не иссяк, а мои запасы дерева и ящиков для клеток
исчерпаны: пришлось нанять целую ораву мальчишек, я поручил им бегать по
Бафуту и скупать всякую дощечку или ящик, какие попадутся на глаза. Платить
при этом пришлось неслыханные деньги - у африканцев любой сосуд, будь то
бутылка, старая жестянка или ящик, ценится чуть ли не на вес золота.
К четырем часам дня я и мои помощники вконец выбились из сил, и нас
искусало в самых разных местах такое множество всяких зверей и зверюшек, что
мы уже перестали замечать новые укусы. Моя вилла была битком набита
всевозможными тварями, они пищали и чирикали, стучали и гремели в своих
калебасах. корзинках и мешках, а мы тем временем с лихорадочной поспешностью
сколачивали для них клетки. Словом, это был один из тех дней, которые лучше
забыть. К полуночи мы до того измучились, что едва держались на ногах, глаза
у нас слипались, а предстояло сколотить еще с десяток клеток: большой чайник
чаю, обильно приправленного виски, немного нас подхлестнул - мы с
лихорадочным воодушевлением продолжали свое дело, и наконец в половине
третьего ночи забит был последний гвоздь и водворен на место последний
зверек. Я заполз в постель и с ужасом вспомнил, что наутро мне надо встать в
шесть часов, иначе я не успею вычистить клетки и накормить зверей, прежде
чем на меня нахлынут новые.
Следующий день был, если это возможно, пожалуй, даже трудней
предыдущего, потому что бафутяне начали приходить, когда я еще не успел
навести порядок в своем зверинце. Представьте себе такую картину: я стараюсь
поскорей вычистить клетки и накормить несколько десятков животных, а еще
десятка три в это время задыхаются без воздуха в каком-нибудь грязном мешке
или калебасе и требуют внимания - поневоле станешь волноваться! Я искоса
поглядывал на все растущую кучу калебасов и корзинок на веранде, и мне
чудилось, что количество клеток, которые еще надо вычистить, и животных,
которых надо накормить, все растет... Под конец я понял: вот что, должно
быть, испытал Геркулес, когда впервые увидел авгиевы конюшни!
Покончив с работой, я не стал сразу же покупать новых животных, а
сперва вышел на верхнюю ступеньку лестницы и обратился с речью ко всем
собравшимся бафутянам. За последние два дня мне принесли очень много добычи,
самого разного сложения, размера и обличья, сказал я. Это доказывает, что
бафутяне, безусловно, лучшие из всех охотников, с какими мне доводилось
встречаться, и я им сердечно благодарен. Однако, продолжал я. всему есть
предел - они, наверно, и сами понимают, что я не могу без конца покупать у
них добычу, мне просто уже некуда девать. Поэтому я буду рад, если они
воздержатся от охоты, скажем, дня три, а я пока сколочу еще клетки и добуду
пищи для животных. Какой смысл покупать животных, заметил я, если они
погибнут оттого, что их негде разместить: это будет пустая трата денег. Надо
сказать, что африканцы - люди очень деловые, и при этих моих словах по толпе
словно прошла рябь: все закивали головами и послышалось дружное
"А-а-а-а-а!". Теперь, когда они все поняли и дадут мне, надо надеяться, хотя
бы трехдневную передышку, я купил всех животных, которых мне принесли, и
принялся сколачивать клетки.
В четыре часа я кончил с клетками, и можно было передохнуть, выпить
чашку чаю. Я облокотился на перила веранды, и тут дверь под аркой в красной
кирпичной стене распахнулась, и появился Фон. Широкими шагами он направился
ко мне через весь громадный двор, одежды его развевались и шелестели на
ходу. Фон озабоченно хмурился и что-то бормотал себе под нос. Несомненно, он
шел ко мне с визитом, и я спустился по лестнице ему навстречу.
- Я тебя увидел, друг мой, - сказал я учтиво.
- Друг мой! - воскликнул Фон, завладевая моей рукой и тревожно
вглядываясь мне в лицо. - Один человек сказать мне, что ты больше не
покупать добыча. Это так?
- Нет, не так, - ответил я.
- А! Хорошо, хорошо - сказал он с облегчением. - Бывает, я боюсь, вдруг
ты купить уже довольно добыча и скоро оставлять меня.
- Нет, нет, - возразил я и объяснил: - Люди в Бафуте очень хорошие
охотники, и они принесли мне столько добычи, что у меня не хватает для них
клеток. Вот я и сказал всем, пускай три дня подождут охотиться, а я за это
время сколочу клетки для новой добычи.
- Ага, я понимать! - сказал Фон, приветливо улыбаясь. -А я подумать, ты
скоро время уехать от нас.
- Нет, я пока не собираюсь уезжать из Бафута.
Фон подозрительно оглянулся вокруг - нет ли поблизости посторонних,
потом ласково обхватил меня одной рукой за плечи и потянул на дорогу.
- Друг мой, - заговорил он хриплым шепотом. - Я тебе найти добыча. Да,
отличный добыча, ты такой никогда не получить.
- Какая же это добыча? - спросил я с любопытством.
- Такой добыча тебе очень понравиться, - весьма убедительно пояснил
Фон. - Сейчас мы пойти и его поймать, а?
- А ты еще такой не ловил?
- Нет, друг мой, но я знать, в какой сторона он прятаться,
- Ладно. Пойдем поищем ее сейчас же, да?
Фон нетерпеливо повлек меня через весь двор, потом через лабиринт узких
проходов, и наконец мы очутились перед маленькой хижинкой.
- Ты меня здесь подождать мало время, друг мой, я скоро прийти, -
сказал мой спутник и юркнул во мрак хижины.
Я ждал снаружи и терялся в догадках - куда это он пошел и какую добычу
для меня придумал. Вид у него был такой таинственный, что любопытство мое
разгорелось.
Вскоре он появился вновь - и я не сразу его узнал. Фон Бафута сбросил
все свои одежды, даже шапочку и сандалии, на нем не было ничего, кроме
маленькой безукоризненно белой набедренной повязки. В руке он держал длинное
тонкое копье. Его стройное мускулистое тело лоснилось от масла, ноги были
босы. Фон подошел ко мне, вертя копьем, как заправский охотник, и расплылся
от удовольствия, когда увидел, как я удивлен.
- Ты себе получить еще один охотник, - посмеиваясь, объяснил он. -
Теперь можно меня называть тоже Гончая Бафута, разве нет?
- Я уверен, этот охотник будет искусней всех, - сказал я и улыбнулся
ему,
- Я хорошо уметь охотиться, - кивнул Фон. - Может, вдруг мой люди
думать, я уже много старый, не гожусь идти на охота. Только, друг мой, если
человек иметь верный глаз, верный нос и верный душа, он никогда не стать
чересчур много старый, чтобы идти на охота, разве не так?
- Ты говоришь верно, друг мой. - подтвердил я.
Фон вывел меня из усадьбы, и мы прошли с полмили по дороге, потом
свернули на тропку среди маисовых полей. Фон шагал быстро, вертел копьем и
тихонько мурлыкал про себя какую-то песенку; временами он оборачивался ко
мне, и лицо его освещала веселая, озорная, совсем мальчишеская улыбка.
Вскоре мы расстались с полями, прошли через рощицу пальм мимбо, темную,
таинственную, полную шороха листьев, и стали взбираться по золотистому
склону холма. Когда мы достигли вершины. Фон остановился, с размаху воткнул
копье в землю, скрестил руки на груди и оглядел окрестности. Я остановился
немного раньше, не дойдя до вершины - мне попались какие-то улитки с очень
нежной окраской: когда же я поднялся к Фону, тот стоял недвижно и глядел
вниз как завороженный, не замечая ничего вокруг. Наконец он глубоко
вздохнул, обернулся ко мне и с улыбкой широко раскинул руки.
- Вот мой страна. - сказал он. - Очень красивый, этот страна.
Я кивнул в знак согласия, и мы несколько минут молча любовались
открывшейся ширью. Внизу лежала мозаика небольших полей - зеленых,
серебристых, светло-коричневых; то тут, то там виднелись рощицы пальм мимбо
да изредка мелькали ржаво-красные клочки свежевскопанной земли. Этот уголок,
над которым потрудились человеческие руки, был точно яркий пестрый платок -
его разостлали здесь и позабыли. а со всех сторон волнами застывшего океана
высятся горы, их гребни позолотило, а равнины осенило тенью заходящее
солнце. Фон медленно оглядывал все вокруг, и лицо его выражало какую-то
странную смесь нежности и совсем детской радости. Он опять вздохнул -
глубоко, с истинным удовлетворением.
- Красиво! - пробормотал он. Потом вытащил свое копье из земли и повел
меня вниз, в новую равнину, продолжая тихонько напевать про себя.
Неглубокую, плоскую долину сплошь заполонили низкорослые чахлые деревца
- иные не выше десяти футов. Многих было не разглядеть - окутанные
широчайшими мантиями из вьюнка, они стояли, точно приземистые башенки
трепещущих листьев и кремовых, чуть желтоватых, как слоновая кость, цветков.
Долина будто впитала в себя солнечный свет за весь длинный день, и теплый
воздух здесь был напоен сладким ароматом цветов и листьев. Над цветами реяли
и сонно прерывисто жужжали тысячи пчел: какая-то крохотная пичужка звонко
распевала свою веселую песенку и вдруг умолкла. Теперь стало тихо, только
раздавалось смутное жужжанье пчел, когда они вились вокруг деревьев или
вперевалочку забирались в бархатную сердцевину вьюнка. Фон с минуту
оглядывал деревья, потом осторожно двинулся по траве куда-то на более
удобный наблюдательный пункт - отсюда за густой сетью вьюнка можно было
все-таки рассмотреть и сами деревья.
- Ну вот, здесь мы видеть добыча, - прошептал он и указал на деревья. -
Мы теперь сидеть и ждать мало время.
Он присел на корточки и замер, отдыхая, я уселся подле него: поначалу
мое внимание одинаково привлекали и лес, и мой спутник. Но в деревьях не
заметно было ни одного живого существа, и я стал глядеть на Фона. Он сидел
неподвижно, сжимал в своих огромных ладонях копье, один конец которого
упирался в землю и на лице его читалось нетерпеливое ожидание - так ребенок
в театре ждет, когда же поднимется занавес. Когда он вышел ко мне из той
маленькой темной хижины в Бафуте, он, кажется, оставил там не только свою
одежду и королевские украшения, но и свою королевскую осанку, без которой я
прежде просто не мог его себе представить. Здесь же на корточках подле меня
в этой тихой, теплой долине, с копьем в руках сидел всего лишь еще один
охотник: его блестящие темные глаза неотступно следили за деревьями,
подстерегая зверя, который вот-вот оттуда покажется. Но чем больше я на него
глядел, тем яснее понимал: нет, это не просто еще один охотник; чем-то он
отличался от остальных, но чем - это я понял не сразу. Потом сообразил:
всякий обычный охотник сидел бы точно так же, терпеливо ожидая зверя, но
видно было бы, что ему скучновато, - ведь он уже столько раз вот так сидел,
охота ему не в диковинку! А у Фона блестели глаза, большой рот чуть тронула
легкая улыбка - конечно же, он от души всем этим наслаждался. И я подумал:
наверно, уже не раз монарху надоедали его почтительные советники и
подобострастные подданные, в пышном одеянии ему вдруг становилось жарко и
тяжело, и он чувствовал, что его остроносые туфли безжалостно жмут и
стесняют ногу. И тогда его, должно быть, неодолимо тянуло ощутить под босыми
ногами мягкую красную землю, подставить ветру обнаженное тело - вот тогда он
тайком уходил в маленькую хижинку, облачался в костюм охотника и отправлялся
в горы, помахивая копьем и напевая песенку, а на вершинах останавливался - и
стоял, и любовался прекрасной страной, которой он управляет. Я вспомнил его
недавние слова: "Если у человека верный глаз, верный нос и верная душа, он
никогда не будет слишком стар, чтобы пойти на охоту". Да, подумал я, конечно
же. Фон тоже из этого десятка. Но тут Фон прервал мои размышления о складе
его характера: он наклонился ко мне, схватил за руку и указал длинным
пальцем на деревья.
- Вот они приходил, - прошептал он и весь расплылся в улыбке.
Я посмотрел, куда он показывает, и сперва не увидел ничего, кроме все
той же спутанной сетки ветвей. А потом там что-то шевельнулось, и я увидел
зверька, которого мы ждали.
Он скользил в путанице ветвей с мягкой, воздушной грацией, точно
пушинка. Когда он приблизился к нам, оказалось, что именно такими я рисовал
в воображении эльфов: тонкая зеленовато-серая шерстка, длинный, гибкий и
пушистый хвост. Розовые руки великоваты не по росту, пальцы необычайно
длинные и худые. Уши очень большие и кажутся полупрозрачными, такая на них
тонкая кожа, уши эти словно живут своей отдельной жизнью - то складываются
веером и тесно прижимаются к голове, то становятся торчком, навостренные,
прямые, как бледные водяные лилии. На половину лица - громадные темные
глаза, каким позавидовала бы даже самая самонадеянная сова. Больше того,
зверек этот умеет, в точности как сова, поворачивать голову назад и глядеть
на собственную спину. Он пробежал до самого конца тонкой веточки (она почти
не прогнулась под его тяжестью) и уселся там, вцепившись в кору длинными,
гибкими пальцами; он озирался по сторонам огромными глазищами и тихонько
что-то щебетал. Я знал, что это - галаго, маленький лемур, но скорее можно
было поверить, будто существо это соскочило со страниц волшебной сказки для
детей.
Галаго сидел на ветке и задумчиво щебетал, наверно, с минуту, и тут
произошло нечто удивительное. Вдруг - о чудо! - на всех деревьях их
оказалось полным-полно. Тут были галаго всех размеров и возрастов, от совсем
крохотных, чуть побольше грецкого ореха, и до взрослых особей, которые с
легкостью могли бы уместиться в обыкновенном стакане. Они скакали с ветки на
ветку, хватаясь за листья и сучки не по росту большими худыми руками, что-то
мягко щебетали друг дружке и глядели на белый свет распахнутыми невинными
глазами херувимов. Малютки, в которых, кажется, всего только и было, что
круглые глазищи, держались поближе к родителям; порой они садились на задние
лапки и поднимали крохотные розовые ручки с растопыренными пальцами, точно
ужасались, разглядев сквозь листву, сколь порочен окружающий мир.
Я видел, как один такой детеныш вдруг обнаружил на той же ветке, где
сидел сам, большую мясистую саранчу. Дело шло к вечеру, насекомое уже
отяжелело от дремоты и не сразу заметило опасность. И не успело оно
двинуться с места, как крохотный галаго скользнул по ветке и крепко ухватил
саранчу поперек брюшка. Саранча мгновенно проснулась и решила. что пора
что-то предпринять. Это было большое насекомое, по величине оно почти не
уступало лемуренку; кроме того, задние ноги у саранчи длинные и сильные - и
она стала отчаянно лягаться. От этой борьбы просто нельзя было оторвать
глаз: галаго изо всех силенок стиснул саранчу длинными пальцами и пытался ее
укусить, но при каждой новой попытке саранча яростно ударяла его задними
ногами - и противник терял равновесие, сваливался с ветки и повисал на ней,
уцепившись лапками. Так повторялось несколько раз, и я подумал, что у
галаго, должно быть, липкие подошвы. И даже вися вниз головой и выдерживая
яростные удары в живот, галаго ухитрялся смотреть круглыми глазищами все с
тем же выражением детской наивности.
Окончилась эта битва совершенно неожиданно: когда галаго в очередной
раз висел вниз головой, саранча лягнула его посильнее, цепкие задние лапки
галаго все же оторвались от ветки - и противники вместе полетели сквозь
листву вниз. До земли оставалось уже совсем немного, и только тут лемуренок
разжал одну руку (он все еще крепко держал саранчу за талию) и на лету, с
ловкостью опытного акробата, ухватился за ближайшую ветку. Он тотчас
подтянулся, сел на ветку и откусил саранче голову - она еще не успела
настолько оправиться от полета, чтобы продолжать борьбу. Галаго туг же с
явным удовольствием принялся жевать, не выпуская из рук обезглавленное
насекомое, которое все еще судорожно дергало ногами. Потом склонил голову
набок и стал разглядывать трепещущее тело, пронзительно взвизгивая от
волнения и восторга. Когда насекомое перестало шевелиться и большие задние
ноги его вытянулись и застыли, лемуренок одну за другой оторвал их и съел. В
эту минуту он до смешного походил на крохотного старичка-гурмана, который
лакомится ножкой исполинского цыпленка.
Вскоре долину заполнила тень и лемуров было уже не разглядеть в листве,
хотя до нас все еще доносилось их мягкое щебетанье. Мы встали, расправили
затекшие ноги и вновь начали подниматься вверх по склону холма. Наверху Фон
остановился и со счастливой улыбкой оглядел лес, простиравшийся внизу.
- Вот какой добыча! - усмехнулся он. - Я его очень много любить. Он
меня всегда смешить, я много смеялся.
- Да. это отличная добыча, - ответил я, - Как вы ее называете здесь, в
Бафуте?
- В Бафуте мы его называть шиллинг. - сказал Фон.
- А как ты думаешь, мои охотники сумеют поймать таких хоть парочку?
- Завтра же ты таких получить парочку, - пообещал Фон, но ни за что не
хотел сказать мне, как они будут ловить лемуров и кто это будет делать. Мы
вернулись в Бафут уже в сумерки. Фон переоделся и в своем обычном
представительном виде явился ко мне выпить. Когда мы пожелали друг другу
спокойной ночи, я напомнил про обещание добыть мне несколько галаго.
- Да, мой друг, я не забыть, - сказал Фон. - Я добыть тебе несколько
шиллинги.
Прошло четыре дня, и я уже начал думать, что или Фон забыл о своем
обещании, или изловить галаго куда трудней, чем ему казалось. А на пятое
утро, когда мне подали чай, я увидел у своего прибора на подносе маленькую,
пестро раскрашенную корзиночку из волокна рафии. Я снял крышку и сонно
заглянул в корзинку: оттуда на меня кротко, вопросительно смотрели четыре
пары огромных, блестящих, наивных глаз. Это был подарок Фона - полная
корзина шиллингов.
ГЛАВА VII. Ке-фонг-гуу
Травянистые степи Камеруна населяет множество самых разных
пресмыкающихся, и большинство их поймать вовсе не трудно. В низинных лесах
очень редко увидишь хоть какую-нибудь змею, даже если станешь усердно ее
искать. Змеи там, конечно, есть, но они, наверно, более разбросаны и, может
быть, многие виды живут на деревьях, а таких гораздо труднее найти и
поймать. В горах же трава кишмя кишит мелкими грызунами и лягушками, а
горные рощицы полны птиц, так что для змей это просто рай. Там водятся
огромные черные плюющиеся кобры, зеленые мамбы, тоненькие древесные змеи с
огромными невинными глазами, многоцветные габонские гадюки с раздвоенным,
наподобие вилки, рогом на носу, точно у носорога, и еще многое множество
всяких других. Кроме змей, там в изобилии водятся лягушки и жабы; лягушки
всех видов и размеров, от волосатой до крохотных древесных лягушек,
величиной с желудь, среди них есть пятнистые, есть полосатые, иные изумляют
таким разнообразием красок, что похожи совсем не на земноводных, а скорее на
веселые конфетки; жабы, как правило, яркими красками не блещут, но
бесцветность с лихвой возмещается тем, что они украшены самыми причудливыми
узорами бородавок и наростов, и притом у них яркие, подчас неожиданного
цвета глаза.
Но больше всего в этих местах ящериц, они попадаются буквально на
каждом шагу: в высокой траве по обочинам дорог шныряют толстенькие
коротконогие сцинки - светло-коричневые, серебристые и черные, а по стенам
хижин, по дорогам и скалам важно расхаживают и кивают головами агамы всех
цветов радуги. Под корой деревьев и под камнями прячутся маленькие гекконы с
большими золотистыми глазами; туловища их очень красиво и аккуратно
раскрашены шоколадным и кремовым, а ночью в хижинах можно увидеть обычных
вееропалых гекконов; призрачные, полупризрачные, словно розовые жемчужины,
они торжественно расхаживают по потолкам.
Всех этих животных мне принесли в разное время местные охотники. Порой
это была змея, не слишком надежно привязанная к концу палки, или калебас,
полный лягушек с разинутыми ртами. Иной раз добыча была аккуратно завернута
в шапку или рубаху охотника или болталась на конце тонкой веревки. Такими
случайными и опасными способами мне доставляли кобр, мамба или габонских
гадюк; я только диву давался, глядя, как беспечно и небрежно обращаются
охотники с этими смертоносными змеями, хоть и отлично знают, как это опасно.
Как правило, африканцы прекрасно понимают, что такое змея, и на всякий
случай склонны скорее считать каждую ядовитой, а не наоборот. Вот почему
легкомыслие моих охотников казалось мне по меньшей мере странным. Еще
сильнее изумился я, когда узнал, что единственная ящерица, которой они
панически боятся, совершенно безвредна.
Однажды я отправился в очередной поход с Гончими Бафута, и мы пришли в
просторную зеленую долину примерно в полумиле от деревни. Гончие разбрелись
по долине и начали расставлять сети, а я пока уселся в траву и решил
насладиться сигаретой. Вдруг в траве слева от меня что-то шевельнулось: я
посмотрел внимательней и увидел такое пресмыкающееся, что чуть не ахнул: до
этой минуты я был уверен, что самая красочная ящерица в лугах - агама, но по
сравнению с той, которая сейчас предстала у меня перед глазами, пробираясь
среди травинок, агама показалась бы серой, бесцветной, точно кусок оконной
замазки. Я замер, затаив дыхание, не смея шелохнуться: еще спугнешь это
удивительное создание - вот сейчас возьмет и юркнет в траву! Но так как я не
шевелился, ящерица приняла меня за безобидное существо, а потому спокойно,
неторопливо скользнула на солнце и расположилась на солнцепеке, задумчиво
разглядывая меня глазами. в которых мелькали золотистые искорки. Я сразу
понял, что это какая-то разновидность сцинка, но такого крупного и
красочного представителя этого рода я, кажется, никогда еще не встречал.
Ящерица лежала неподвижно, наслаждаясь лучами утреннего солнышка, и у меня
было вдоволь времени, чтобы как следует ее рассмотреть.
Ящерица была в длину около фута вместе с хвостом, а в толщину примерно
два дюйма (в самом толстом месте). Голова широкая и как бы обрубленная, ноги
короткие, но сильные. Расцветка и рисунок настолько сложны и ослепительны,
что описать их почти невозможно. Начать с того, что чешуйки у нее крупные и
чуть приподнятые, так что кажется, будто вся ящерица очень хитроумно
составлена из мозаики. Горло в черно-белых продольных полосках, макушка
красноватая, цвета ржавчины, а щеки, верхняя губа и подбородок ярче -
кирпично-красные. Туловище в основном чисто черное, точно лакированное, и на
его фоне остальные цвета проступают особенно отчетливо. От челюсти вниз, к
передних лапам тянутся ярко-вишневые полосы, отделенные друг от друга
узенькими полосками из черных и белых чешуек. Хвост и внешняя сторона ног
испещрены белыми пятнышками, причем на ногах пятнышки маленькие и каждое
отдельно, а на хвосте их так много, что местами они кажутся сплошными
поперечными полосами. На спине тоже во всю длину чередуются полосы - черные
и канареечно-желтые. И это еще не все: желтые полосы кое-где прерываются
группами розоватых чешуек. Вся ящерица такая яркая и блестящая, как будто ее
только что покрасили и краска еще не высохла.
Так мы сидели и смотрели друг на друга, а я тем временем лихорадочно
обдумывал план действий: надо же ее поймать! Сачок для бабочек остался в
десятке шагов от меня, но с таким же успехом он мог остаться в Англии - я
все равно не мог им воспользоваться, ведь ящерица не станет лежать здесь и
ждать, пока я сбегаю за сачком. Позади нее простирались необозримые джунгли
высокой травы, и если она юркнет в эти заросли - прости-прощай, больше мне
ее не видать... Тут, к своему отчаянию, я услышал шум - это возвращались
Гончие Бафута. Что-то надо было делать да поскорей, иначе они спугнут мою
красавицу. Я медленно поднялся на ноги, и ящерица тревожно подняла голову.
Когда в траве зашуршали шаги идущего первым охотника, я, не раздумывая,
бросился к ящерице. Конечно, внезапность нападения сослужила мне кое-какую
службу - ведь ящерица целых четверть часа разглядывала меня, я сидел, не
шевелясь, точно каменный, и она совсем не ожидала, что я вдруг ринусь на нее
как ястреб. Но преимущество мое оказалось кратковременным: сцинк мигом
опомнился от изумления и, когда я грохнулся в траву, легко и проворно
скользнул в сторону. Я перекатился на бок. взмахнул рукой, пытаясь схватить
удаляющуюся ящерицу, и в ту же минуту охотник вышел на прогалину и увидел,
чем я тут занимаюсь. Ему бы кинуться мне на помощь, а он вместо этого с
протяжным воплем подскочил ко мне и оттащил меня подальше от моей добычи.
Ящерица скрылась в густой путанице травы, только мы ее и видели; я стряхнул
руку охотника, который вцепился в мой локоть, и яростно обрушился на него.
- Что ты делаешь? - крикнул я вне себя от злости. - Одурел, что ли?
- Маса, - оправдывался охотник, в волнении щелкая пальцами. - Это
плохой добыча, опасный добыча. Если он кусать маса, маса один раз умереть.
Я с трудом овладел собой. Да, это для меня не новость, мне уже
случалось с этим сталкиваться: африканцы твердо убеждены, что некоторые
совершенно безвредные рептилии ядовиты и укус их смертелен, разуверить их в
этом невозможно. Поэтому я удержался от соблазна объявить охотнику, что он
круглый дурак, и попытался прибегнуть к другим методам убеждения.
- Как вы называете эту добычу? - спросил я.
- Мы ее называть Ке-фонг-гуу, сэр.
- И ты говоришь, она очень ядовитая?
- Очень, маса. Это опасный добыча.
- Ну ладно, глупый ты человек, только ты забыл, что у европейцев есть
особое лекарство от укусов такой добычи. Ты что ж, забыл, что, если она меня
укусит, я не умру?
- А, маса, я совсем забыть про это.
- И ты бежишь, как женщина, кричишь во все горло и мешаешь мне поймать
такую прекрасную добычу, и все потому, что ты про это забыл, да?
- Виноват, сэр, - сокрушенно выговорил охотник.
Я легонько постучал пальцем по его курчавой голове.
- В следующий раз, друг мой, прежде чем делать глупости, сначала
подумай головой, - строго сказал я. - Слышишь?
- Я слышишь, сэр.
Когда подошли остальные охотники, я рассказал им, что произошло, и все
они ахали и щелкали пальцами.
- Ха! - воскликнул один, и в голосе его слышалось восхищение. - Маса не
иметь страх! Он старался поймать Ке-фонг-гуу!
- А Уано взять да и поймать маса! - сказал другой, и все громко
расхохотались.
- Да, Уано, тебе сегодня удача! Другой раз маса тебя убить за такой
глупый дело, -сказал третий, и все вновь разразились громогласным хохотом:
подумать только, у охотника хватило безрассудства помешать мне поймать
зверька!
Когда они наконец отсмеялись, я стал подробно расспрашивать их об этой
ящерице. К моему немалому облегчению, Гончие уверяли, что таких здесь
довольно много и мне не раз еще представится случай ее поймать. Однако все
единодушно твердили, что ящерица эта страшно ядовита. Яд ее смертелен,
уверяли они, и даже если только дотронешься до нее рукой, тотчас в судорогах
упадешь наземь и через несколько минут умрешь. Потом они стали спрашивать,
какое есть против этого смертоносного яда лекарство, но я напустил на себя
подобающую таинственность. Сказал только, что, если они выследят для меня
такую ящерицу, я ее поймаю и докажу им всем, что не стану корчиться в
судорогах и не умру. Они сразу повеселели, очень заинтересовались столь
опасным для жизни опытом и пообещали мне помочь (ни один, в сущности, не
поверил в мое лекарство). Один из охотников сказал, что знает одно место,
где можно найти множество таких ящериц; он утверждал даже, что до этого
места не так уж далеко. Мы упаковали свое снаряжение и двинулись в путь.
Охотники оживленно болтали между собой, должно быть, заключали пари - выживу
ли я после того, как дотронусь до Ке-фонг-гуу, или помру..
Охотник, который вызвался показать место, где водятся Ке-фонг-гуу,
вскоре отвел нас примерно за милю от той долины, где я впервые увидел свою
красотку, и мы очутились у самого подножия холма. Сильные ливни смыли со
склонов слой красной земли, и из-под нее широкими полосами проступил голый
серый ка...
