Дмитрий Каралис. Дела семейные
страница №2
...ию пупков, отец или дядя Жора объясняли, что довойны в кронштадтском госпитале пупки мальчикам завязывали специальным
образом, что исключало попадание в углубление живота грязи и пота и помогало
избежать воспалительных процессов. Традиция, дескать, тянулась
штрих-пунктирной линией со времен Петра, который своим указом повелел:
- Младенцам мужеского пола, явившимся на свет Божий в Питерсбурхе и
Кроншлоте пуповину вязать на особый флотский манер! - тут дядя Жора
вскидывал указательный палец и похлопывал себя по животу, давая понять, что
его-то пупок есть продукт неукоснительного соблюдения Петровского указа, а
вот с остальными надо еще разобраться. Ибо в Ленинграде традиция порушена,
пупки нынче вяжут, как попало, и только если повезет, можно встретить
человека, чей узелок в центре живота соответствует петровскому наказу. И
чаще всего этот доблестный человек родился в Кронштадте. После такой лекции
любому становилось ясно, что эталонным петровским пупком следует считать
именно дядижорин пупок, а затем уже моего бати, появившегося на свет через
несколько мгновений после брата-близнеца..
Иногда на пляже или на берегу лесного озера отец разрешал мне рисовать
древесным угольком или шариковой ручкой на его животе. И тогда пупок
становился дулом пушки, палящей в кривоногих фашистских солдат или
прожектором военного корабля, спешащего на помощь морякам-товарищам.
Если мы шли на пляж с дядей Жорой и Катькой, то кузина сотворяла из
пупка своего родителя удивленный глаз с ресницами, который принадлежал
уродцу-пришельцу, чьи ножки уходили в плавки папаши, а десяток тощих рук
разбегался по просторному отцовскому животу.
В силу своей выпуклости, живот у дяди Жоры был больше, чем у моего
отца, и я завидовал Катьке, которой доставалась лишняя площадь для рисунков.
У моего родителя живот был плоский, ограниченный сверху густыми волосами и
мне приходилось просить отца хоть немножечко раздуть его, чтобы прорисовать
детали битвы красных конников с беляками, освещаемой прожектором нашего
бронепоезда. Помню, когда Катька ходила на пляже еще в одних трусиках, она
намазюкала химическим карандашам на брюхе задремавшего батяни такое, что
очнувшийся от вскрика жены дядя Жора, прикрыл руками живот и тут же вбежал в
воду, а тетя Зина, нашлепав заревевшую Катьку, сказала что-то про
извращенные наклонности. Рисунка мне разглядеть не удалось, потому что дядя
Жора уплыл с ним на вторую отмель и там оттер его мелким песочком.
Где она могла это видеть? - возмущенно шептала тетя Зина.
На заборах и не такое увидишь, - пожимал плечами дядя Жора. - Может, ее
в кружок рисования отдать? По-моему, у нее цепкий глаз художника.
Прогуливаясь по Зеленогорскому пляжу с дядей Жорой, отцом и Катькой, мы
иногда встречали мужчин с похожими, вытаращенными, как глаз, пупками, и
тогда возникал неспешный уважительный разговор:
С какого года? - весело спрашивал дядька, разглядывая пупок, словно это
была редкая "Медаль за участие в русско-японской войне". - Ага, с тридцать
восьмого! Это когда родилку уже из флигеля перевели. Видишь, Сережа, какой
аккуратный ободок?
Вижу, - наклонялся к пупку отец. - Ручная работа, военврач первого
ранга Сапожников. Правильно?
А в какой школе учился? - продолжал расспросы дядя Жора. - Ясно. А кто
физику преподавал? Химера? Странно, почему же я тебя не помню... Ах,
эвакуировали... Тогда другое дело.
Мы с Катькой стояли рядом, и я, глядя на разинутый от удивления рот
сестрицы, был готов провалиться сквозь землю: получалось, что я как бы и не
сын своего отца, не племянник своего замечательного дяди Жоры. У них пупки,
что надо, класс! а у меня скучная мирихлюндия!.. Я начинал мрачно ковыряться
в песке и осуждал маму, которая не догадалась съездить на денек в Кронштадт,
чтобы родить меня там и позволить врачам завязать мне пупок симпатичной
блямбочкой.
Если отец сидел со своим пупком более-менее тихо, то дядя Жора создал
на этой почве нечто вроде клуба. Его члены перезванивались и обменивались
визитами. Примерно раз в месяц дядя Жора выводил свою команду в новую баню с
бассейном на углу Марата и Стремянной. Отец ходил на эти сборища, но
держался в тени своего брата-близнеца, чей пупок все признавали за No 1,
эталонный.
Несколько раз отец брал меня в эту веселую мужскую компанию. Они до
одури хлестались вениками в парилке. По очереди ныряли в бассейн и зубами
доставали со дна белую эмалированную кружку. Сидели, набросив на плечи
простыни, и вспоминали детство, проведенное в Кронштадте - война, блокада,
эвакуация, возвращение на остров... Пили водку с пивом и воблой. Звонко
хлопали себя по пуговицам в центре живота. Хохотали. Хвалили дядю Жору,
собравшего их всех вместе. Вспоминали, кто куда разъехался, и кого еще надо
привлечь к их избранной компании.
Крепких сорокалетних мужиков связывало место и время рождения, я любил
их, как любил отца и дядю Жору, но перестал ходить с ними в баню. Это был их
мальчишник, и я чувствовал себя на нем лишним. Они подмигивали мне, хлопали
по плечу, по-свойски сталкивали с бортика бассейна в воду, нещадно лупили
веником, как лупят только своих, но я видел их соскальзывающие на мой живот
взгляды и читал в них разочарование: хороший ты парень, но пупок не наш...
Отец с дядей Жорой, кажется, поняли меня. Надо жить с тем пупком, что
есть, - решил я.
Мы приехали к дяде Жоре и позвонили.
Тетя Зина в знак протеста смотрела телевизор. Я на всякий случай
передал ей привет от мамы, и она выдавила из себя улыбку.
Дядя Жора расцвел при виде брата и повел нас к столу, за которым сидел
кряжистый, как сосна в дюнах, капитан портовского буксира Феодосий
Федорович. Вид у него был усталый, но он бодрился: таращил глаза и старался
улыбаться. Седые с зеленью волосы были расчесаны на прямой пробор. Мне
показалось, появление отца его несколько обеспокоило.
Кронштадтец кронштадтца не бросит! - громко, чтобы слышала тетя Зина,
объявил дядя Жора и показал отцу и своему гостю, чтобы они поскорее
расстегнули рубашки и предъявили друг другу пупки. - Нас так мало осталось,
что скоро в красную книгу заносить будут!
Смотрины к бурной радости дяди Жоры состоялись, и он предложил выпить
по колявочке за флотскую дружбу. Они выпили, и Феодосия Федоровича прорвало:
буксирный капитан смотрел на братьев вытаращенными глазами, зажмуривал то
один глаз, то другой, рявкал тосты за Кронштадт, Купеческую гавань, Морской
собор, и вскоре попросился домой, признавшись, что у него обнаружилось
несинхронное двоение в глазах, и он очень опасается за свое дальнейшее
морское здоровье.
Феодосия Федоровича мы с отцом отвезли на такси к причалу, откуда
стартовали на Кронштадт белоснежные "Метеоры". Он вышел из машины, глотнул
свежего балтийского ветра, крякнул, обнял нас на прощание и радостно
сообщил, что двоиться в глазах вроде бы перестало.
Матрос-билетер отдал ему честь у трапа, и скоро капитан буксира уже
махал нам из ходовой рубки "Метеора", и за его спиной виднелись два четких
профиля в белых фуражках.
Когда корабль, отдав швартовы, начал отползать от причала, отцовский
пупок был удостоен трех прощальных гудков. Их дали по блату друзья
буксирного капитана. Может, у них тоже были особые пупки, - не знаю. Отец
взял под козырек темно-синей в крапинку кепки, привезенной из командировки в
Польшу, а я просто помахал рукой веселому дядечке в раскрытом окошке рубки.
Он что-то кричал нам и потрясал сжатым кулаком. Наверное, про кронштадтцев,
которых не так и много на белом свете...
И мне нестерпимо захотелось, чтобы когда-нибудь и в мою честь прогудел
пароход, и мой друг потрясал на прощание сжатым кулаком...
2
Лет в четырнадцать-пятнадцать, в том возрасте, который принято называть
переходным, я неожиданно возненавидел эти дурацкие петровские пупки. Они
стали казаться мне нелепыми, глупыми, а люди, которые выставляют их напоказ
и кичатся ими, - недостойными уважения. Я перестал ходить с отцом и дядей
Жорой на пляж, а мыться предпочитал в ванной.
Меня раздражало, когда отец с дядей Жорой суетились с устройством на
работу какого-то пьяницы-такелажника только на том основании, что его пупок
был завязан не так, как у всего человечества. Прямо какой-то орден
кронштадтских пупковладельцев! Чушь! Глупость!
Или похороны трамвайщика, после которых отец простудился и слег с
бронхитом, потому что хоронили на горушке старинного шуваловского кладбища,
а потом вся кронштадсткая команда сидела на бережку озера с поминальными
скатертями и, выпив, полезла купаться, чтобы блеснуть своими фиговинами в
центре живота. Хорошо, никто не утонул. А потом они мокрые ходили искать то
место, где стоял плавучий ресторан, в котором Блок написал про пьяниц с
глазами кроликов. Дядя Жора неделю хрипел, как старый граммофон, а батя
кашлял так, что отскакивали поставленные на спину банки. Кому это надо? Как
я понял, дядя Жора с отцом занимали в этой компании самые высокие ступени
социальной лестницы, и все норовили их о чем-нибудь попросить. Отсюда и
долгие вечерние перезвоны, когда телефон занят, и пацаны не могут до меня
дозвониться...
Мама заболела как-то внезапно, сразу осунулась, потускнела глазами и
подолгу сидела в кресле, поглаживая кошку Сильву, словно болело у Сильвы, а
не у нее. По осторожным разговорам отца и дяди Жоры я понял, что дела плохи.
Анализы никуда не годятся, специалистов нет, а к тем, которые есть, не
пробится. А лечить надо быстро, на ранней стадии болезни.
Маму положили в больницу на Березовую аллею, и по названию клиники я
догадался, что у нее может быть рак.
- Сейчас это лечат, - уверенно говорил отец. - Есть химиотерапия, есть
облучение...
По тому, как он это говорил, я понял, что вылечивают не всех. И еще я
понял, что на Березовой аллее, где лежала мама, нет нужного оборудования.
Оно есть в большом институте на станции Песочная, мимо которой мы ездили
электричкой на дачу. Там всегда выходило и садилось много народу с хмурыми
лицами.
Я не мог представить себе жизнь без мамы, и когда мне на глаза попалась
какая-то медицинская справка, узнал, что ей только тридцать девять лет. Я
положил справку на место, закрыл лицо руками и заплакал.
Отец ездил в этот самый институт в Песочную, но вернулся
обескураженный: нас поставили в очередь, но подойти она могла и через
полгода-год. Хуже того - отец там наскандалил, обозвав какого-то медика
клистирной трубкой.
-Там лежат либо блатники, либо взяточники! - распалялся отец. - Жора,
ты бы видел эту публику - полный рот золотых зубов и кошельки размером с
банный чемоданчик.
Дядя Жора выслушал все это, почесал затылок и сказал, что поедет в
Москву. Еще не знает к кому, но поедет. Если потребуют обстоятельства, он
представится мужем - фамилии одинаковые, портретное сходство с братом
изумительное. Он попросил отца собрать все медицинские бумаги и приготовить
особую папочку с мамиными геологическими достижениями, когда она вместе с
папой совсем юной девушкой открывала в экспедициях секретные местрождения,
где к ней и могла прицепиться болезнь. Отец снял с антресолей потертый
чемоданчик и достал из него пачку почетных грамот с красными флагами и
загадочными надписями шифрованных объектов.
-Вот, - сказал отец и долго молчал. - Двенадцать полевых сезонов... Два
разведанных месторождения. Могли Государственную премию дать, да мы оттуда
уволились. Давай я с тобой поеду, Жора!
- Не надо, - твердо сказал брат, - у меня все-таки три прыжка с
парашютом. Там нужны крепкие нервы. А ты кого-нибудь сиделкой или пробиркой
обзовешь, и пиши пропало.
Потом отец добывал ходатайства от маминого института, я носил в
больницу гранатовый и свекольный сок для поднятия гемоглобина, ездил на
Кузнечный рынок и несколько раз тайком заходил в Александро-Невскую лавру.
Сняв шапку, я стоял в полумраке и скорее душой, чем языком, просил Боженьку
помочь маме поправиться.
Я трогал холодный гранит Александрийской колонны увенчанной ангелом с
крестом, молча стоял напротив Медного всадника и, задирая голову на золотой
шлем Исаакия, мелко крестил живот под полой куртки. Я не верил, что город,
спасший маму в блокаду, может выдать ее сейчас...
... Дядя Жора не успел еще вернуться из Москвы, как мы узнали, что маму
переводят в Песочное, где с понедельника начинают курс лучевой терапии.
Отец ушел в ванную и долго сморкался там. Я сидел над тетрадкой по
физике, тер глаза и не мог проглатить комок в горле. Сильва, словно понимая
в чем дело, вспрыгнула мне на колени и с веселым урчанием бодала меня в
живот.
Приехав из Москвы и отоспавшись, дядя Жора рассказал, как было дело.
Сначала все шло хорошо. Через знакомых в своем министерстве он попал на
прием в Минздрав. Отсидел длинную очередь, за окнами уже смеркалось,
секретарша подкрасила губки и натянула сапоги, собираясь двигать к дому.
Наконец дядю Жору пригласили в громадный кабинет со столом-аэродромом и
портретом Брежнева за спиной его владельца. Он все коротко изложил, и
попросил в виду больших заслуг больной Банниковой перед Советским
государством перевести ее немедля в клинику НИИ в Песочном для прохождения
предписанного ей курса лучевой терапии.
- Вот ходатайство с места ее работы, вот почетные грамоты Министерства
геологии, вот...
А где направление от медицинского учреждения, в котором она сейчас
находится? - перебил замминистра, поправляя дымчатые очки. - Может, они
справятся своими силами?
Да не справятся они, не справятся! Мне же главврач сказал: забирайте ее
как можно быстрее в Песочное... У нас нет такой аппаратуры...
Замминистра стал рассуждать, что в прошлом году они послали две
электронные пушки в Ленинград, в том числе и в клинику на Березовой аллее, и
надо разобраться, почему они не действуют, почему родственники больных
вынуждены приезжать в Минздрав, в то время, как... - Он стал аккуратно
отодвигать от себя документы, намереваясь вернуть их просителю. - Нет, нет,
товарищ Банников, понимаю ваши чувства, но поймите и меня, я должен
разобраться...
- Хорошо! - сказал дядя Жора. - Звоните в Ленинград и разбирайтесь! Я
подожду!
- А что вы мне указываете? - поднялся замминистра и снял очки. - Я и
сам знаю, когда мне что делать!
- Я вам не указываю, - тоже поднялся дядя Жора. - Просто надо понимать,
что в Ленинграде от вас ждет помощи человек, который двенадцать лет лазал по
горам, чтобы найти сырье для ваших медицинских пушек. И не исключено, что
нынешнее заболевание связано именно с этими поисками...
Вот завтра и разберемся! - кивнул замминистра.
Сегодня! Или я у вас ночевать буду! - сказал дядя Жора, окидывая
взглядом кабинет в поисках подходящей мебели. - Я из Кронштадта, и с места
не двинусь, пока не будет направления в Песочное! - С этими словами он сел в
кресло у окна, закинул ногу на ногу и сделал вид, что он, несгибаемый
кронштадтец, потерял всякий интерес к столичному медику-бюрократу. Вот
решишь, дескать, вопрос, тогда поговорим...
- Из Кронштадта? - с интересом переспросил замминистра. - Живете там?
Родился!
Хм-м, - замминистра вернул очки на переносицу. - И в каком же году?
В тридцать втором! - твердо отчеканил дядя Жора, давая понять, что его
не размягчишь и не возьмешь на фу-фу. Он будет стоять до последнего. - В
одна тысяча девятьсот тридцать втором году!
- Понятно, - замминистра снял телефонную трубку и ласково проворковал:
- Тамарочка, я занят. - После этого он вышел из-за стола и плавным движением
руки указал на живот просителя:
- Расстегивай рубаху, показывай пупок. Кронштадтский ты наш!
Теперь дядька глянул с интересом на замминистра, и, глянув, неспеша
повесил пиджак на высокую спинку стула, расстегнул рубашку и задрал майку.
Так-так-так, - сказал замминистра, наклоняясь к дядижориному животу. -
Славненье, славненько. Признак кроштадского происхождения налицо!
Одевайтесь, упрямец вы наш! - С этими словами хозяин кабинета ловким
движением распустил брючный ремень и с гордой улыбкой выставил на обозрение
свой упитанный животик:
А теперь ты глянь! И кто из нас упрямее будет?
По словам дяди Жоры, он обалдел от увиденного. Среди раздвинутой
материи сверкал бронзовым отливом пупок размером не с кительную пуговицу, а
с самую настоящую медаль.
- Минуточку, минуточку, - забормотал дядя Жора, пораженный зрелищем. -
Нельзя ли поближе к свету, - он быстро нацепил на нос очки. - Это какого же
года работа?
Тысяча девятьсот тридцать первого! - раздвигая одежды, гордо сказал
замминистра и слегка надул живот, чтобы выставить пупок во всей его
величавой красе.
Дядя Жора поцокал языком, давая понять, что пупок всамделишно
кронштадтский, и он признает его старшинство и художественное превосходство
над своим пупком. Но поцокал твердо, чтобы никто не подумал, будто он
считает себя салагой и сдается.
Тамара, два чая и блюдечко лимона с сахарком! - вернувшись за стол,
сказал в трубку замминистра.- И соедини меня с НИИ онкологии в Песочном. А
за тобой, едрен-батон, - он строго посмотрел на дядю Жору, - направление!
"Вот мы какие, кронштадтцы! - ликовал дядя Жора, обнимая отца. - Друг
друга не бросаем, и своих в обиду не даем! Пупок у нас, как пропуск!
Понадобится, до самого верха дойдем!"
Мама пролежала в Песочном всю зиму, весну, и только в июне, когда на
деревьях затрепетали настоящие упругие листочки, нам ее отдали - худую, но с
повеселевшими глазами. Мама прекрасно могла идти и сама, но папа взял ее на
руки, поцеловал и понес в дядижорину "Волгу" с оленем на капоте. Он улыбался
и что-то негромко говорил ей. Мама обвивала руками папину шею и кивала в
ответ. Я нес сзади мамины авоськи и пакеты. Цветы она оставила в палате...
Мама обнялась с дядей Жорой, тетей Зиной, и мы поехали. Мама была
непривычно худенькая, и мы втроем сидели на заднем сиденье, осторожно
обнимая ее и придерживая на поворотах.
Врачи сказали отцу, что лечение было своевременным и потому успешным,
рецидива болезни быть не должно.
...В то лето кончился мой переходный возраст, осенью я пошел в девятый
класс, и кронштадтские пупки уже не раздражали меня, не представлялись
глупыми играми взрослых людей, а кронштадтцы стали казаться мне самыми
достойными и авторитетными людьми...
2002г.
РАКИ
(из цикла "Близнецы)
Рыбалка была страстью и гордостью дяди Жоры, его большой, но
неразделенной любовью. По рассказам дядьки, близнеца моего отца, в процессе
лова ему всегда сопутствовала удача, — он тягал налимов и хариусов, греб
садками лещей, поднятых со дна специальной электроудочкой, гарпунил острогой
гигантского лосося, шедшего на нерест в узких прибалтийских речках и
которого невозможно было втянуть в лодку, не вырвав кусок мяса, а потому,
вонзив кованый наконечник в спину, рыбу отпускали, чтобы поутру найти ее
обессиленной в камышах — по красной тряпке, привязанной к рукоятке остроги.
На северных морях, куда дядька ездил испытывать секретные изделия своего КБ,
он бочками налавливал пикшу и зубатку. В звенящих ручьях Кольского
полуострова брал крупную форель до ста штук зараз. Но как только дело
доходило до доставки улова в дом, удача отворачивалась от дяди Жоры, и он
приезжал пустой, без единого рыбьего хвоста.
Хитрые выдры, караулившие дядю Жору, перекусывали крепкую веревку, и на
дно уходил привязанный к дереву садок с дневным уловом. Или переворачивалась
лодка, и гигантский балтийский лосось, таивший в своем чреве ведро красной
икры, неожиданно оживал и, залепив дядьке на прощание хвостом по физиономии,
уплывал залечивать рану в глубину речного омута — дядька давал трогать
вспухшую от удара челюсть и демонстрировал тете Зине пустую пачку анальгина,
которую ему пришлось съесть, пока он на своей "Волге" с фигуркой оленя на
капоте добирался до Ленинграда. Слежавшаяся в кармане пачка имела вид
бесспорного вещественного доказательства, и тетя Зина нежно охала: "Ой,
бедный наш Волчок! Волчку было больно. Сейчас я ему компресс поставлю..."
Два бочонка засоленной зубатки, приготовленные к отправке поездом
Мурманск-Ленинград, бесследно исчезали с балкона общежития судостроительного
завода. Тощий и злой медведь на глазах у дяди Жоры жадно расправлялся с его
уловом миноги, толстея на глазах и не реагируя на предупредительную стрельбу
из ракетницы, которую дядя Жора производил с дерева на противоположном
берегу речки.
Сентябрь стоял теплый, ясный, грибной, и отец, решив, наконец, отведать
сграндиозных уловов брата, сказал, что неплохо бы нам втроем отправиться на
рыбалку — столь заманчиво дядя описывал новое рыбное место, открытое им
совместно с доктором наук Н. совсем неподалеку от нашей дачи в Зеленогорске.
Я только что вернулся из колхоза с картошки, и до занятий в институте
оставалось несколько дней. Мы сидели на улице за столиком, и одинаковые
ковбойки, подаренные братьям-близнецам, усиливали их не размывающееся с
годами сходство. Ковбойки подарила бабушка, — ей хотелось, чтобы сыновья,
как и прежде, продолжали жить дружно. "Ты, главное, наведи нас на место, --
сказал отец, — а сохранность улова я гарантирую". — "Ха! — подмигнул мне
дядя Жора. — И наводить нечего. Готовь тару! Завтра едем!"
...Дядя Жора, чтоб все видели, кто тут главный, сидел на корме лодки,
катал желваки, сплевывал в воду и поглядывал в бинокль. Мы с батей гребли.
Мы плыли по мелкой извилистой речушке, чтобы попасть в озеро, где
огромные щуки закусывают раками и не могут уесть их даже в три приема --
такие мощные раки водились в том озере. Мы собирались брать и раков и щук.
Для раков были заготовлены круглые сетчатые рачевни и вонючие мосталыги,
которые дядя Жорадостал по блату — всего за бутылку водки в мясном
подвальчике напротив вокзала.Мосталыги дядя Жора сунул в мой рюкзак, в
десятый раз пояснив, что раки обожают тухловатое мясо. Пока мы ехали в
автобусе, дядя Жора успевал заигрывать с кондукторшей, прикладываться к
фляжке с венгерским капитанским джином, отдающим можжевельником, и развивать
темураков. Он значительно вскидывал палец и говорил столь уверенно,
словнопрожил с раками на дне озера не один год, и они, признав его за
своего, поведали ему освоих гастрономических пристрастиях. Более того, из
рассказа дяди Жоры выходило, что он собственными глазами видел, как огромных
усатых раков, с которыми он сдружился, поедают гигантские щуки. И теперь
дядя Жора выдавал эту тайну подводного царства мне, своему единственному и
любимому племяннику. Отец, привалившись к окошку, делал вид, что дремлет, но
иногда фыркал от смеха, не вмешиваясь в рассказ.
Мы вышли из автобуса, спустились к реке, дошли шелестящей тропинкой до
мостков, и дядя Жора в пять минут добыл лодку. Пьянющий мужичок, которому
дядя Жора взялся внушить, что мы прибыли от Валентина Моисеевича и нам
требуется лодка,несколько раз падал в мелкую воду, пытаясь артистически
обвести рукой весь наличный маломерный флот, и дядька, налив ему стакан
джина, оставил его в покое, посадив на пенек и отвязав первую попавшуюся
лодку. Лодка текла, и было непонятно, кому ее возвращать.
— Левый табань, правый загребай! — скупо цедил команды дядя Жора, и
лодка с шелестом въезжала в камыши. — Салаги! — не теряя капитанского
достоинства, журил нас дядя Жора. — Левый — это не тот, кто от меня слева,
а который сидит с левого борта. Выгребай назад. Дружно — раз! Не
брызгаться! Полный вперед! — И подкалывал отца, не отпуская от глаз
бинокля: "Какие у нас преподаватели, такие и студенты — лево от права
отличить не могут, а собираются коммунизм построить..."
Удивительно, но мы с отцом, прекрасно зная, кто считается левым и
правым гребцом, не сговариваясь, решили, что дядя Жора попросту перепутал
ракурс и сделали поправку на его утомленность джином и дорогой.
Над озером стоял туман, и дядя Жора, отпустив бинокль, принял решение
держаться левого берега, который по его воспоминаниям был холмист и лучше
подходил для лагеря.
— Тут боровики размером с солдатскую каску, — сказал дядя Жора, когда
лодка, влажно шелестя песком, ткнулась в берег. — И ни одного червивого.
Вылезаем!
— А змеи тут водятся? — как бы между делом спросил я.
— Ха! — гордо сказал дядя Жора, словно он их и выращивал. — Не змеи,
а одно загляденье! Толстые, метра по полтора. Гадюки!
Пока мы с отцом разводили на пригорке костер и ставили палатку, дядя
Жора пробежался по лесу и принес несколько дрябловатых от сентябрьских
заморозков боровиков и кучку переросших свой калибр красных, которые тут же
принялся чистить и кромсать в котел, приговаривая: "Рыбки-то еще наедимся, а
вот грибная солянка на ужин в самый раз..."
Дядя Жора сказал, что хорошее начало полдела откачало. Теперь, главное,
хорошенько поесть, опустить в озеро раковни и ночью вставать по очереди,
чтобы вытащить раков. А щук наловим на утренней зорьке. Подъем будет в пять
утра, без всякой пощады! Он изготовил несколько жердин, привязал к ним у
света костра раковни и закрепил в них шелковой бечевой мосталыги. Придирчиво
понюхал белеющие на дне сеток кости, словно сомневался, достаточно ли они
вонючи для его друзей-раков, показал нам большой палец и спустил устройство
на дно озера рядом с перевернутой на берегу лодкой. Лодку мы по настаянию
отца перевернули, чтобы ее не увели.
— Кирилл, ты как самый трезвый, следи за снастью, а мы с твоим батькой
пока вмажем под соляночку.
Я тягал раков через каждые пять-десять минут и, осторожно собрав их в
темной траве, бежал с ведром к костру, чтобы похвастаться уловом. Отец с
дядей Жорой, хохотали, как мальчишки, и сожалели, что прихватили мало укропа
и прочих специй — если дело пойдет такими темпами, то часть раков придется
варить по-простому, в соленой воде. Когда их набилось целое ведро, дядя Жора
высыпал шуршащих раков в полиэтиленовую скатерть, завязал морским узлом и
положил за палатку, чтобы свет костра не будоражил озерных жителей, и они
лежали бы тихо в ожидании пахучего укропного кипятка. Я продолжал дергать с
неглубокого дна раковни, отец светил мне фонариком, раки, учуяв неладное,
разбегались от белевшей кости к краям сетки, дядя Жора колдовал над
закипавшим в ведре рассолом, напевая про грека, ехавшего через реку, и раки,
которых я теперь вываливал на одеяло, норовили сбежать к воде и расползались
по траве. На всякий случай я срезал палочку с рогатинкой на конце и ходил с
ней, как со стеком, постукивая по голенищу кирзового сапога.
— Горе только рака и красит, — проворачивая палкой в ведре, в котором
из пены торчали огненные усы ихвосты, сказал дядя Жора и позвал нас снимать
пробу. Раки были классные! Сваренные с солью, перцем, лавровым листом,
укропом — они и в самом деле были крупны, их хотелось есть и есть,
отламывая мощные хвосты, высасывая из колючих ломких клешней ароматный
рассол.
...Я проснулся от боли в пальце — словно защемил его в двери, тряхнул
рукой, с ужасом ощущая, как от нее отлетело что-то живое и холодное и
плюхнулось о брезент.
"Змея! — хрипло завопил я, встряхивая горящей рукой и пытаясь другой
нащупать молнию на палатке, чтобы всем гуртом быстрее выскочить наружу, к
еще тлеющему ровным желтым светом костру. — Не шевелитесь, я сейчас открою,
она может укусить! Меня уже укусила!" Вжикнула молния, и я выкатился к
костру. Следом за мною вылетел вмиг проснувшийся отец. За ним выполз со
спальным мешком на ногах дядя Жора.
— Покажи руку! — спокойно сказал отец. — Ах ты, черт, фонарик в
палатке! Давай-ка к костру...
Дядя Жора, избавившись от мешка, откинул полог и осторожно шевелил
палкой вещи: "Дайте огня, сейчас я ее грохну! Кажется в углу скребется!"
Я поднес руку к самым угольям и различил на указательном пальце
вздувшийся багровый рубец, словно я и впрямь защемил кожу.Отец стоял рядом
на четвереньках и, сощурив глаза, разглядывал мою рану. Дядя Жора продолжал
просить огня и сотрясал брезент ударами палки: "Отойдите подальше, сейчас
она сама выползет! Ну, выходи, подлая!"
— На укус змеи не похоже, — отец внимательно оглядел мой палец и
поднялся с колен. — Может быть, рак заполз? Георгий, ты клал раков за
палатку! Они не могли разползтись?
— Как они могли разползтись, если я завязал их морским узлом в
скатерть! — Дядя Жора опустил занесенную за плечо палку. — Разводите огонь
до неба, проведем ревизию палатки! — Он оглядел при свете вспыхнувшей
бересты мой палец и поставил диагноз: если и змея, то неизвестной в наших
краях породы. Лучше для профилактики вскрыть рану ножом и промыть джином.
— Это, наверное, рак, --я пошевелил больным пальцем. И стал
подбрасывать в костер хворост. — Дядя Жора, смотрите внимательнее... — Мне
хотелось быстрее убедиться, что в палатке была не змея, и тогда мне не
придется взрезать ножом рану.
Отец взял мою палку с рогулькой, и, откинув полог, вытянул к костру
скомканноеодеяло. "Да вот же он, паразит, — ласково сказал отец. --
Конечно, рак" — Он осторожно взял членистоногого кусаку за панцырь и
швырнул в озеро. Булькнуло.
— Как ты себя чувствуешь? — спросил отец. — Не знобит? — Он еще раз
осмотрел мой палец.
— Нет, — помотал я головой. — Нет, все в порядке.
— Меня знобит, — сказал дядя Жора, пересматривая вынесенные из
палатки рюкзаки. — Думаю, надо выпить для профилактики.
Костер уже весело трещал, освещая оранжевым светом палатку, стволы
сосен, спуск к воде и истертый киль перевернутой лодки.
— Четыре часа, — сказал отец. — Так рано я в своей жизни еще никогда
не выпивал.
— Завидую, — сказал дядя Жора. — А у меня из сюрпризов, разве что
смерть впереди.
— Типун тебе на язык! — плюнул отец.
— Не типун, а давай наливай! Если бы твой сын не разбудил меня
воплями: "Змеи! Змеи!", я бы спал, как огурец, до пяти. — Дядя Жора упорно
не хотел признаваться, что рак выполз из скатерти, завязанной морским узлом.
Не поползут же раки вверх от воды, мимо костра, чтобы забраться в палатку? И
зачем он сказал про полутораметровых гадюк? Я, конечно, не поверил, но
приятного мало. Но я помалкивал.
Братья разом крякнули и опрокинули по стопочке. Отец принялся
закусывать, дядя Жора внимательно наблюдал, как он управляется сбутербродом
и хрустит луком.
— Все-таки ты больше похож на меня, чем я на тебя, — сказал дядя Жора
брату, не притрагиваясь к закуске.
Отец замер, постигая мысль.
— Уж на что я люблю пожрать, но ты мастер! — Он глянул на часы. --
Начало пятого, а он уже ест!
— Я жакушываю, — сказал отец и прожевал. — Это две большие разницы.
— У тебя на все есть оправдания, — дядя Жора потянулся к вареному
яичку. — Это я прост, как ребенок: виноват, так виноват. Каюсь. Хочется
выпить в четыре утра, я искренне говорю: хочется выпить!
Незнакомому человеку, окажись он за столом с моим дядькой, могло
показаться, что он имеет дело с горьким пьяницей, которого к концу посиделок
придется вытаскивать из-под стола и волочить до кровати.Но, как самая
веселая девушка в компании далеко не всегда оказывается самой доступной, так
и дядя Жора со своими подначками быстрее догнать и перегнать Америку по
количеству спиртного на душу населения, никак не тянулпри ближайшем
рассмотрении даже на звание простенького выпивохи.
Стоило приглядеться, и его секрет легко раскрывался. Первые две стопки
дядя Жора принимал, как радующую необходимость. После третьей, когда пружина
застолья начинала стремительно разжиматься, и близкий восторг в душах
заставлял сидящих за столом говорить громче, а глаза смотрели веселее,
дядька начинал половинить стопки, а то и пропускать вовсе. При этом, как
фокусник, отвлекающий внимание от правой руки, он принимался усиленно
жестикулировать левой. Или бросался усердно предлагать сидящему напротив
огурчики, грибочки, протягивал блюдце с зубками маринованного чеснока... Его
собственная не выпитая стопка оказывалась надежно замаскированной в гуще
посуды и зелени, прикрыта дымовой завесой шуточек и свободного трепа:
"Наливаем по четвертой! Четвертая по постановлению Совета министровне
закусывается!" После пятой и шестой дядька мог идти в соседнюю комнату,
ложиться на диван и смотреть телевизор — компания плыла вполне
самостоятельно, и потребность в капитане-тамаде возникала лишь, когда
кончалась выпивка или закуска. Дядька появлялся так же неожиданно, как
исчезал, и поддерживал любой разговор, словно он его и начал.
Вот и теперь, подначив отца выпить, он незаметно улизнул от костра и
стал готовить снасти для вылова щук. Когда заметно рассвело, и отец
пропустил три стопочки, мы втроем перевернули лодку в исходное положение и,
послушавшись команды капитана — "Вперед, на рыбные заготовки!" дружно
ударили веслами по холодной воде. Дядя Жора совершенно трезвый сидел на
корме в спортивной шапочке и короткими репликами направлял нашу текущую
посудину к известному лишь ему месту лова. В ногах у него лежали: рюкзак с
едой, выпивкой и набором блесен; топор для оглушения крупных щук; котелок
для вычерпывания воды; две удочки, спининг и садок на длинной ручке — чтобы
подцепить рыбину еще в воде, когда она, подведенная на леске к борту лодки,
чаще всего срывается.
Туман желтыми клочьями цеплялся за камыши, лежал сизыми слоями по курсу
лодки, скрипели уключины, всплескивала вода под веслами, и плыть было
интересно и жутковато. Едва мы отплыли, берегс оставленным лагерем затянуло
туманом,но дядя Жора уверил, что наше место он найдет вслепую, с завязанными
глазами, ночью — такова мощь его внутреннего чутья, а уж позднее, когда
рассеется туман, мы и сами увидим наш холм с палаткой. Отец только хмыкнул,
сдвинул на затылок старую фетровую шляпу и поинтересовался, всю ли выпивку
брат сложил в рюкзак.
"Стоп! — приказал дядя Жора, когда мы вошли в такой густой туман, что
его можно было разгонять ладошкой. — Кажется здесь. Точно, здесь". Он велел
нам равномерно рассесться по лодке и ловить на червя лещей, окуня и крупных
ершей, придающих ухе неповторимый аромат, а сам потрещал катушкой спининга,
прицепил желтую извивистую блесну размером с хорошего карася и ловким
движением закинул ее далеко в туман. Мы слышали, как она вкусно чмокнула
воду...
— Осенняя щука лучше всего, — неспеша наматывая катушку, предвкушал
дядя Жора. — Жирная, ядреная, крупная...
Мы с отцом нацепили червяков и забросили удочки рядом с бортом, чтобы
видеть поплавки. Мой почти сразу ушел под воду, и я, качнув лодку,
вытянулокушка размером с ладонь. Он затрепыхался в лужице на дне лодки, и
отец помог снять его с крючка. Тут же клюнуло у отца, но сорвалось. Он
сменил наживку и вытащил увестистую серебристую плотвичку. "Брать?" --
спросил отец. "Кинь в лодку, пусть валяется, — равнодушно сказал брат.--
Мелковата, но наживца, может, сгодится..." Он уже несколько развпустую
пробороздил блесной-карасем водные просторы, и начинал нервничать. Мы с
отцом почти одновременно сняли с крючков по приличному окушку, и дядя Жора,
порывшись в рюкзаке, заменил большую бронзовую блесну на маленькую
серебристую.
— Мы брали выпивку, чтобы не оставлять ее в палатке, или чтобы пить?
— насадил нового червяка отец. Ему, похоже, нравилась такая рыбалка.
— Пить, пить! — нервно сказал дядя Жора. — Вот я поймаю, и выпьем.
— А если не поймаешь?
— Не говори под руку! — огрызнулся дядька, закидываяблесну и склоняя
голову, чтобы услышать, как она плюхнется в воду; из тумана донесся дряблый
взбульк, дядя Жора начал наматывать леску на катушку и шепотом выматерился.
— ...! Оторвалась! Такая хорошая блесна была!С вашей болтовней тут ничего
не поймаешь... Сидят, понимаешь, лясы точат...
Мы стали сочувственно выяснять, как оторвалась блесна — от
развязавшегося морского узла на леске, или ее оторвала рыба? Ни проронив ни
слова, дядя Жора порылся в рюкзаке и вытащил новую блесну — с красными
перышками под окуня. Мы отвернулись к своим поплавкам, чтобы не сглазить его
рыбацкое счастье и не прозевать своего. Дядя Жора сопел, шуршал курткой и,
встав в полный рост, попросил: "Пригнитесь, а то зацеплю!". Придерживая
удочки, мы с батей присели на дно лодки, и услышали, как дядя Жора
раскручивает над головой спининг, чтобы закинуть блесну подальше. Лодка
резко наклонилась в одну сторону, в другую, скакнул котелок, и я услышал
мат-перемат и удивленный всплеск сонной воды, в которую рухнул дядя Жора.
Лодка выровнялась, качнулась на волне, но тут же ее нос задрался вверх — то
фыркающий дядя Жора крепкими руками притопил корму, стараясь быстрее влезть
обратно. Я бросились ему на помощь, и лодка еше выше задрала нос, словно
собиралась выйти на глиссирование. "Назад! — неожиданно рявкнул отец. — Он
сам!"
Корма двухвесельной прогулочной лодки (а именно таковой следовало
считать отвязанную от мостков посудину) имела фасонистую полукруглую спинку,
которая и мешала теперь дяде Жоре забраться обратно.
--Только не суетись! — тихо и властно сказал отец.
— Я не суечусь, — отплевывался от воды дядя Жора. — Мы и не такое
видали! Хрен ли нам... Ты же знаешь, я висел в небе над Сахали... твою мать,
сапоги бы не потерять
Мы с отцом присели в носу лодки, чтобы понизить центр тяжести и не дать
дяде Жоре перевернуть ее.
Сделав несколько попыток выпрыгнуть из воды и лечь на спинку кормы
животом, дядя Жора вопреки окрикам отца попробовал проникнуть в лодку с
борта — именно такая позиция, как совершенно негодная, перечеркнута красным
крестом на плакатах по правилам поведения на воде — и чуть не перевернул
нас вместе с рюкзаком, звонким котелком, острым топороми удочками...
— Осел! — заорал отец. — Цепляйся за корму, и мы шпарим к берегу, в
воде теплее.
— Гребите! — согласился дядя Жора, цепляясь за корму. --Да побыстрее!
Замерзну!
Мы с отцом быстро вставили весла и закрутили головами, высматривая
направление, в котором нам следовало буксировать попавшего в беду дядю Жору.
— Куда? — в один голос воскликнули мы.
Туман и не думал рассеиваться. По моим прикидкам, мы были метрах в
двухстах от берега, но самого берега не видели. Обещанный холм с палаткой
могучуять только сам дядя Жора, своим феноменальным чутьем и чувством
ориентировки выбравший место для рыбалки.
— Туда! — приподнимаясь над кормой, ткнул пальцем дядя Жора. --
Кажется, туда. Только быстрее — холодно!
Мы налегли на весла. Дело было нешуточное. Если дядя Жора ошибся, мы
удалялись от берега, продлевая его страдания. Если плыли правильно, в воде
ему предстояло пробыть минут десять. А что на берегу? Потухший костер и
холодная палатка? Тут любую болезнь подхватишь, не говоря уже о сердце.
Лодка двигалась медленно.
— Спокойно! — сказал отец. — Перестаем на минуту грести! Кирилл,
следи, чтобы лодку не развернуло.
Он достал из рюкзака фляжку с капитанским можжевеловым джином и
протянул брату, чтобы тот согрел внутренности и избежал хотя бы воспалений.
Снял с его головы мокрую шапочку и потуже нахлобучил ему свою фетровую
шляпу.
— Джин в воде — это классно! — воскликнул дядя Жора, показываясь над
кормой в шляпе и с фляжкой в руке. Он жадно приложился к фляжке и вернул ее
отцу. — У меня в рюкзаке бутерброды! Нет, бутерброды не надо... Гребите,
гребите!
Мы торопливо заработали веслами.
"Жора, ты как?", — периодически интересовался отец, глядя на пальцы,
вцепившиеся в спинку кормы. Дядя Жора показывал большой палец и просил еще
выпить. Потом он сказал, что поплывет вместе с фляжкой — так удобнее: не
придется останавливаться. Я тревожно вертел головой, надеясь быстрее увидеть
берег, а когда дядя Жора, хорошенько согревшись, стал протяжно командовать:
"И-и-и раз! И-и-и два!", мне показалось, что чуть правее нашего курса кто-то
крикнул. Отцу тоже показалось, и мы перестали грести, прислушиваясь.
— Э-ге-ге! — закричал отец, и с берега отозвались: "Эй, на лодке!
Греби сюда!"
— А ты кто? — крикнул из воды дядя Жора.
— Сейчас узнаешь... — где-то совсем неподалеку пообещал мужской голос
и запоздало представился: "Ефим я..."
Мы с отцом усердно продолжили грести. Только бы дядя Жора не околел в
этой студеной водице. Какой такой Ефим?
На берегу в сухом сизом ватнике стоял вчерашний лодочник. Ему было
нехорошо.
Дядя Жора, тяжело ступая, вышел из воды. С него текло. Мы с отцом
принялись стягивать с него разбухшую куртку, сапоги, брюки... Ефим кружил
вокруг нас ипокачивал головой, словно постиг в своей жизни нечто новое.
— Лодку-то брали... на троих, — повеселевшим голосом напомнил Ефим,
заглядывая дядьке в лицо, — а стакан налили один. — Смекаешь?
— Где ты видишь троих? — стучал зубами дядя Жора, натягивая на голое
тело мой свитер и штаны.
— А как же! — удивленно сказал Ефим и потыкал в нас пальцем: — Вот
ты, вот он, и вот парень. А? — в голосе появилась неуверенность. — Он в
куртке, а ты без куртки... На нем брюки, а ты без...
— Да вот моя куртка лежит, — дядя Жора прыгал на одной ноге, пытаясь
другой попасть в штанину. — Протри глаза.
Отец неподалеку размашисто ухал топором, заваливая сухую сосенку.
— Не, ребята, я не понимаю, — заволновался Ефим. — Вы что, хотите
меня надинамить? Вас же трое?
— Помог бы лучше костер развести,-- увиливал от ответа дядя Жора. --
Сейчас разберемся...
— Ну, разберись, — обиженно говорил лодочник; он вставал на колени,
раздувал подернутые пеплом уголья и тревожно скашивал на меня глаза: — А
они что, двойняшки?
— Кто? — я ломал через голое колено хворост и зябко поводил плечами.
— Ну, эти...Я же вижу! — настаивал Ефим.
Я пожимал плечами.
— А у вас осталось?
— Должно остаться...
— Ѓкалэмэнэ! Трясет шибче этого, — он кивал в сторону дяди Жоры.
Потом мы растирали дядю Жору джином и давали выпить Ефиму.
— Я вас сразу вычислил, — радостно говорил Ефим, не выпуская из рук
открытой бутылки. — Проснулся в сарайке, колотун бьет... К мосткам вышел,
лодки счел — одной не хватает. И стакан мой на пеньке стоит. Я его понюхал,
тут меня и озарило! Пошел тропкой по бережку и на палатку вышел! Не, в
натуре, приезжайте в любое время. У нас все путем!
...Ефим ушел опохмеленный и удовлетворенный. Мы натянули над костром
веревку, повесили сушиться одежду дяди Жоры и завалились в палатку спать.
На этот раз я проснулся от ядовитого запаха, резавшего ноздри. Он
безусловно шел от костра, который отец устроил по таежному способу --
несколько бревнышек складывались друг над другом, как карандаши в пачке,
поставленной на ребро — вбитые в землю колышки не давали им рассыпаться.
Когда середина бревен прогорала, их следовало сдвигать навстречу друг другу-
таежная непрерывка, как объяснил батя. Вновь паниковать я не стал и тихо
выбрался из палатки.
Солнце уже поднялось над низким противоположным берегом и добивало
остатки тумана, жавшегося к камышам. Огонь образовал в бревнах промоину, их
острые концы горели свечным пламенем, и между ними дымилась и вспыхивала
зелеными и синими огоньками спекшаяся куча дядижориной одежды — капроновая
куртка, брюки, свитер... Чуть поодаль стояли его сапоги с парящими
голенищами. Я ковырнул палкой кучу — она стала гореть веселее. Едкий
химический запах усилился. Обойдя костер с другой стороны, я попытался
отобрать у него остатки одежды — дымящийся рукав куртки и слипшийся кусок
штанов, в которых угадывались карманы. Оборванная веревка, привязанная к
двум соснам, тоже дымились... "Пусть хоть выспится перед таким испытанием",
— подумал я, тихо забираясь в палатку и укладываясь рядом с посапывающим в
спальном мешке дядей Жорой.
...Под брюками на отце оказались бледно-зеленые армейские подштанники,
которые он предложил брату, как временную меру, пока что-нибудь не
придумается. Натянув их, дядя Жора принялся гневно разоблачать порочный вкус
брата в выборе цвета нижнего белья и косился на мои брюки — не предложу ли
я поменять их на егоподштанники. Я делал вид, что не понимаю его взглядов --
заявиться в Зеленогорск в зеленых кальсонах не совпадало с моими
представлениямио прекрасном. Тем более, когда у тебя в городке есть знакомые
девушки. Мне было жалко родного дядьку, но, глядя на него, я отворачивался и
фыркал смехом.
Отец возился у костра и делал вид, что кашляет от дыма: "Нормальный
вид, кхе-кхе... Интеллигентные такие подштанники. Может, еще у Ефима чем
разживешься... — Он вытирал слезы и обещал сдавленным голосом: — Куртку я
тебе дам..."
— Куртку! — расхаживал в сапогах и подштанниках дядя Жора. — А это
чем закроешь? — Он показывал на гульфик кальсон без единой пуговицы. --
Сядешь в автобусе, и все вывалится! Куртку до пупа он мне даст!..
— Не бойся, — подбадривал отец, — твой коршун не выпадет из
гнезда...
— Хорошо бы такси или частника поймать, чтобдо самого дома, — задавив
смех, рассуждал я. — Тут километров сорок, не больше... ...
Мы провели сквозную ревизию имеющихся тряпок, ноничего путного не
вырисовывалось. Дядя Жора умудрился спалить даже трусы и вязанную шапочку,
забравшись в спальный мешок после растирания голышом. "А если сделать из
одного одеяла юбочку, а из второго, прорезав дырку для головы, пончо? --
предлагал отец. — Я дам тебе свою шляпу. Неплохой, по-моему, ансамбль..."
Дядя Жора, катая желваки, принимался заворачиваться в одеяло, но тут же с
гневом отшвыривал полотнища: "Я что — Васисуалий Лоханкин?". — "Не
нервничай, — говорил отец. — Давай попробуем сделать тебе тунику. Скрепим
на плечах веревками. Будешь, как римский патриций!" — "Хрениций!.. --
ворчал дядя Жора, усаживаясь на пенек и проверяя взглядом гульфик. — Тебе
хорошо говорить!" — "А помнишь, как мать после войны сшила нам брюки из
ленд-лизовского одеяла! — загорался новой идеей отец. — Сносу им не было!
Может, попробуем раскроить?"
Дядя Жора молчал, давая понять, что с дураками разговаривать не
намерен.
Я острожно подал идею:
— Может, прорезать в рюкзаке дырки для ног, и надеть его на манер
шортов-бананов?
Дяде Жора задумался, звонко хлопнул себя по лбу, назвал меня гением и
сказал, что можно попробовать сделать одежду из ватного спального мешка --
прорезать дырки для ног и рук, перетянуть лишнее в талии ремнем, а капюшон
надеть на голову, чтобы вся конструкция не сползала вниз. Мы с батей,
прыснув смехом, одобрили в общих чертах экстремальный тип одежды, и дядя
Жора, схватив охотничий нож, принялся за раскрой и примерку.
Сначала он прорезал для ног слишком маленькие дырочки, стесняясь
показывать при ходьбе кальсоны, и мы забраковали модель, как непрактичную
для передвижения компанией: мешок висел ниже колен, и дядя Жора едва
передвигал ноги.
— Да просунь ты их подальше! — сказал отец. — Подними мешок выше
колен, пусть торчат сапоги и немного подштанники.Будет типа простеганого
ватного комбинзона с шортами. Зато пойдешь, как человек, а не какая-нибудь
гусеница!
— Конечно, — одобрил я, — будете, как средневековый франт с картинки
— шорты-бананы, сапоги, зеленые чулки обтягивают ноги, крепкая палка в
руках...
Дядя Жора посмотрел на меня уничтожающе, но совет принял.
Рюкзак, который мы помогли ему надеть за спину, придавал ему вид
фантастический, но бывалый: человек вышел из леса, он и спит и ходит в
универсальном спальном мешке. Капюшон надежно защищает его голову от клещей
и комаров... Кряхтя и сожалея, что нет зеркала, дядя Жора взял в руки
спининг, повесил на грудь бинокль и повел плечами: "Ну как?"
— Главное, что тебе удобно, — подбодрил отец. — Садись в лодку,
капитан!
Ефима мы не нашли. В открытом сарае валялись только стоптанные
сандалеты и стоял ящик пустых бутылок с запиской: "Кто возьмет — убью!
Ефим". Мы привязали к мосткам лодку и поставили в сарай весла.
Автобус приехал почти пустой, и дядя Жора юркул в него первым. Он
забился к окошку и, повернувшись к отцу, сказал, что надо было дождаться
темноты и тогда ехать. Он походил на куколку гусеницы. "Ничего, — сказал
отец и похлопал его по ватному плечу. — Кронштадтские нигде не пропадали!"
— Он предложил ему снять с головы капюшон и надеть шляпу, но брат
отказался. Я протянул кондукторше деньги, как выяснилось мало. "Если с вами
инвалид, пусть покажет удостоверение", — сказал кондукторша. Я извинился и
откопалеще тридцать копеек. Дядя Жора достал из футляра бинокль и навел
окуляры на кондукторшу. "Да ладно, — махнула рукой тетенька, оторвав билеты
на двоих. — Пусть не показывает..." --И пошла на свое место к двери. Дядя
Жора перевернул бинокль на уменьшение и посмотрел ей вслед. Две бабульки с
корзинками, сидевшие сзади на возвышении, дружно перекрестились и стали
смотреть в окно замороженными глазами.
В Зеленогорске мы сошли не у вокзала, а попросились у водителя доехать
с ним до кольца — таv начинался пустырь, заросшийкустами.
Пацан в школьной курточке, когда мы пробирались по канаве вдоль
Кривоносовской, выстрелил в спину дяди Жоры из рогатки и заулюлюкал. Я
потопал ему вслед ногами, но не побежал. "Вот так, — угрюмо сказал дядя
Жора, — я терплю от своих родственничков. В воду свалили, одежду спалили...
— Онбыстро скинул рюкзак и нашарил в нем оставшуюся бутылку джина. --
Хорошо не разбил, поросенок. Как я в таком виде Зинуле покажусь?.."
— Зайдем потихоньку ко мне, переоденешься, — сказал отец, садясь на
край канавы. — А вечером спокойно выпьем под раков. Мы же не выскочки,
чтобы сразу все рассказывать. Утрясется...
Мы сидели в канаве и обсуждали, как нам незаметно провести дядю Жору до
дачи. Завидев прохожих, мы склоняли головы и делали вид, что коллективно...
