Дмитрий Каралис. Дела семейные
страница №6
... - Не знаю! - сверкал глазами отец.Да, я его понимал: сложиться деньгами на равных не получиться, а
принимать гостей за счет брата стыдно. Но не справлять же, в самом деле,
порознь и в разные дни? Бабушка, как в таких случаях говорят, в гробу
перевернулась бы, узнав про такое...
Мама ездила в город и вернулась расстроенная, чуть не плача, - я
догадался, что денег достать не удалось. У нас тоже дивидендов не
предвиделось. Вот тогда Настя и сказала про китайскую картину...
4
Внизу, на своей половине, дядя Жора смотрел футбол. К нам на второй
этаж его голос проникал сквозь неведомые щели отчетливо, словно дядька на
манер Диогена, сидел в бочке и бочка эта стояла у меня в комнате:
- Ну! Ну! - вопил дядя Жора. - Бей! Мазила! Куда же ты бьешь, чудила с
Нижнего Тагила! Идиот горбатый! Суслик ушастый! Ну! Ну! Го-ол! Язви тебя в
душу! Гоо-ол! Молодец!
Мне нравилось, что дядя Жора, хоть и ругает игроков за промахи, но не
забывает и похвалить за удачу, а также подбодрить, если кто-то сильно
приложился о землю:
- Ну, вставай, вставай, а то простудишься. Ничего, ничего, до свадьбы
заживет...
А также дядя Жора следил, чтобы судья был объективен и не подсуживал:
- Ты что, с похмелья и ничего не видишь? - орал в телевизор дядя Жора.
- Там чистый офсайт был! Чистый! Или свисток засорился? Судил бы на нашем
стадионе, тебя бы на мыло отправили! Бездарь короткошеий!
Если дело касалось симуляции или глупости, дядя Жора язвил и
насмешничал:
- Правильно, бей своих, чтобы чужие боялись! Были бы мозги, могло быть
сотрясение! Беги, догоняй противника! Штрафной тебе не светит!
И опять:
- Ну! Ну! - было слышно, как он вскакивает и топает ногами. - А-а-а!
Бей! Ну, бей же, урюк сушеный! Мазила!..
Под эти вопли мы с Настей уложили завернутую в одеяло картину на стол и
заново перевязали съехавшие тесемки. Тонкая рисовая бумага с морщинками и
складочками, ломкая на вид, уютно разместилась в изящной буковой раме под
стеклом. С годами она посмуглела, пожелтела и подложка - большой лист
ватман, на котором покоилась картина.
Китайцы, китайцы, десятки китайцев... Мне вдруг стало безумно жаль эту
загадочную китайскую картину. И пусть я ни черта не понимал, что она
изображает, но мне был мил толстый усатый китаец в халате, я мог подолгу
смотреть на погоню кошки за мышкой, разглядывать делегацию, явившуюся к
трону важного мандарина...
Было что-то роковое в разъединении с картиной, что столько лет висела
сначала у Настиной бабушки, а потом у нас. Потянуло душу, как при
расставании с дорогим человеком, и вдруг отчетливо стало казаться, что с
картиной уйдет и прежняя мирная жизнь. Мать, отец, Настя, Дениска, дядя Жора
и тетя Зина - все станут хуже, злее, бессердечнее, словно эти тридцать
китайцев, мышка, кошка и собачка берегут наши семьи, взглядывая из тонкой
буковой рамы с закругленными углами, и удерживают нас от скандалов и склок.
"Видите, - словно говорили персонажи картины, - какая у нас суета? Все
движется, шевелится, гавкает и пищит, торопится, не поспешая, и при этом -
мир, согласие и мудрость в нашем доме..." А сама рама - прочная и добротная,
из чуть маслянистого на ощупь дерева, показалась мне знаком нашего семейного
согласия...
- Может, не надо? - осторожно сказал я.
- Надо, - упрямо кивнула жена, и мне показалось, она знает, в чем
правда. - Если не будет денег на юбилей, все сойдут с ума... - Она степенно
перекрестилась, глядя в открытое окно: - Помоги, Господи!..
Родители ничего не знали о готовящейся продаже культурных ценностей. А
если бы и знали, помешать не смогли бы. Как и мы, к сожалению, не мешали им
ходить в ломбарды и на Сенную площадь.
Жена вышла к воротам на разведку и махнула мне рукой: "Спускайся!"
- Нет, вы посмотрите на эту балерину в трусах! - бесновался перед
телевизором дядька. - С пяти метров попасть не может! Да я такие с
завязанными глазами забиваю! - хвастался сам перед собою дядя Жора, словно и
не ему скоро исполнялось шестьдесят пять.
Я вынес сверток и уместил его в багажнике на паролон. Вывел машину на
улицу и махнул Насте рукой. В зеркальце заднего обзора было видно, как она
размашисто перекрестила и меня, и машину, и китайскую картину в багажнике.
Все-таки внучка святого! Нельзя сказать, что живешь, как у Христа за
пазухой, но такой статус уверенности добавляет. Да и жена знает, какому
святому свечку поставить, у кого что попросить...
С другой стороны, лучше не поминать имя Господа всуе, а знать свой
шесток и держать язык за зубами. Это же дедушка жены, принявший мученическую
смерть от богоборческой власти, признан святым, а не она. И тем более, не я.
И уж конечно, не дядя Жора, который, узнав про реабилитацию и
канонизацию, обрадовался и хотел было вписать в свою визитную карточку:
"Двоюродный сват дочки святого и двоюродный дядя внучки святого, кандидат
технических наук, лауреат Государственной премии".
В Комарове я взял пассажира - высокого мрачноватого мужчину с
выпучеными рачьими глазами, представившегося через несколько минут езды
писателем. Я тоже представился - Кирилл Банников, старший преподаватель, еду
в город, чтобы оценить китайскую картину. Еще минут через пять я узнал, что
писателю недавно присудили высокую литературную премию и у него есть
знакомый китаист, хорошо разбирающийся в восточной живописи и знающий
китайскую грамоту - иероглифы. Этот китаист тоже был писателем и во время
корейской войны даже несколько раз переводил Мао-дзе Дуна и был отмечен
великим кормчим. Но после этого он заважничал от похвал и залез под юбку к
дочке китайского лидера. Кто-то настучал, и Мао-дзе Дун турнул дерзкого
переводчика из Поднебесной. Теперь писатель-китаист слагает мемуары у себя
на Васильевском острове и по вечерам ходит гулять к устью Смоленки.
- Я могу дать его телефон, - весело покосился на меня писатель-лауреат.
- Договоритесь с ним посмотреть вашу картину, он человек общительный...
- Неплохо бы, - кивнул я, надеясь с помощью китаиста хотя бы прояснить
смысл изображенного на пергаменте. - Если вас не очень затруднит...
- Меня это очень затруднит, - иронично сказал мужчина и неспеша достал
телефонный справочник в бледно-розовой обложке. - Поэтому я буду требовать
скидки при оплате за проезд.
- Да бросьте вы, - махнул я рукой. - Я с вас ничего не возьму...
- Ну, смотрите, - повеселел писатель, записывая мне телефон коллеги. -
Это вы сами предложили.
Мы расстались на проспекте Энгельса, и я покатил еа Васильевский.
Теперь там сходились три точки: художественный салон на Наличной улице, куда
я собирался первым делом, наш дом и место проживания китаиста Михаила
Ивановича, неудачно залезшего под юбку маодзедуновской дочки.
Я рассудил, что в анкикварный салон всегда успеется, - их много, а
китаеведы в наше время редкость. Это раньше, когда мы вовсю дружили с
Поднебесной, а китайцы учились в наших вузах, и анекдоты про них ценились
вровень с анекдотами про Ваньте и Маньте, китаеведы, надо думать, водились в
каждом институте. Я заехал домой и набрал номер китаиста.
- Але! - ответил хриплый мужской голос сильно недовольный моим звонком.
- Кто это?
Я назвался и назвал фамилию писателя, снабдившего меня номером
телефона. После дотошливых "ну?", "от кого, от кого?" и рассуждений о
страшной, чертовской занятости и цейтноте, мы договорились встретиться через
полчаса на месте впадения реки Смоленки в Финский залив. Попутно я
рассказал, что представляет из себя картина.
- Посмотрим, - брюзгливо пообещал Михаил Иванович.
...Я подъехал к берегу залива. Машина почти уперлась бампером в
парапет. Эти места мне были хороши знакомы. Несколько лет назад я бегал сюда
по утрам и делал разминку. Я вышел. Смоленка в оправе из высокого серого
гранита упруго теснила мелкие воды залива. Выше по течению, за широким
мостом, где вдоль пологих зеленеющих берегов стояли башни на курьих ножках,
вода в реке казалась зеленой. Зеленел и сам воздух над гравийными дорожками
вдоль Смоленки, - там росли молодые лиственницы. Здесь же, среди могучих
гранитных плит, вода в реке казалась черной и густой, словно пройдя под
гулкой аркой моста, где, покачиваясь горлышком, плыла бутылка, она меняла
свой цвет.
На плывущие в воде пустые бутылки был ловец: мужчина с берега кидал
капроновую сеточку с грузиком и, словив добычу, тянул ее к берегу.
Писатель оказался седым подтянутым мужчиной в джинсовом костюме. В его
облике проступали вчерашнее злоупотребление спиртным и недовольство
окружающим миром на этой почве. Он словно хотел сказать, брюзгливо и через
губу: "Ну, что у вас тут?"
Я вышел из машины и сделал несколько шагов по гранитной набережной. Он
протянул вялую ладонь для рукопожатия:
- Ну, что у вас тут? - брезгливо и через губу спросил Михаил Иванович.
Он заглянул в открытый багажник автомобиля и стал доставать очки. - Вот эта,
что-ли?
- Ну, да, - я поправил одеяло, чтобы картина была видно во всей своей
красе. Она и стала видна: китайцы в халатах подтянулись, собака напустила на
себя азартный вид, чтобы всем было видно, как ей нетерпится настичь кошку и
мышку, а мандарин на троне вальяжно распустил усы и прищурился на делегацию
- "посмотрим, посмотрим, что вы скажете..."
- Откуда она у тебя? - писатель вдруг перешел на "ты", и вопрос
прозвучал напористо, словно картина была в розыске.
- От бабушки жены. - Я почему-то сразу решил говорить правду и только
правду. - Она оказалась дворянкой. Но не китайской дворянкой, а нашей... Ее
картина...
- Пятьдесят тысяч долларов! - небрежно сказал Михаил Иванович. - На
аукционе Сотби.
- Что? - не поверил я. - Вот эта картина?
- А кем была бабушка при советской власти? - писатель, слегка
наклонившись вперед, продолжал рассматривать моих китайцев.
- Пенсионеркой, - пожал я плечами. - Женой святого. В смысле,
священника, которого сначала расстреляли, а недавно реабилитировали и
канонизировали... А в войну станочницей на фабрике работала.
Михаил Иванович лишь недоверчиво хмыкнул.
- А что здесь изображено? - спросил я.
- Сдача экзамена на звание чиновника первого класса, - уверенно сказал
Михаил Иванович. - Роспись тушью на рисовой бумаге. Восемнадцатый век. Ты ее
кому-нибудь показывал?
- Нет... Только домашние видели. Ну, и гости иногда... - Пятьдесят
тысяч бухали у меня в голове, и я не мог сдержать радостной улыбки: - А вы
не ошибаетесь насчет цены?
- Сейчас заедем в магазин, возьмем выпивки и закуски, - вместо ответа
не то попросил, не то приказал писатель-китаист. - У тебя деньги-то есть? -
Я понял, что такой шустряк может залезть не только под юбку, но и в твой
кошелек. С другой стороны, поставить бутылку, когда тебе светит пятьдесят
тысяч долларов, - святое дело.
- Есть, есть, - я вспомнил, что жена дала мне деньги заплатить за
квартиру. - А вы что предпочитаете: пиво, коньяк, водку?
- И водку тоже, - сел в машину Михаил Иванович. - Еще заедем в
прачечную, белье получим... А то я три дня на даче безобразничал, жена
вывезла в город и обрекла на трудовую повинность.
Сердце пело! Такие огромные денжищи! Только как попасть на этот Сотби?
- А как попасть на этот Сотби?
- Что-нибудь придумаем, - Михаил Иванович стал доставать из портмоне
квитанцию, и я увидел под прозрачной пленкой фото: он стоит, обнявшись, с
президентом Америки Картером. - Я президент фонда по поиску тел американских
солдат, павших во Вьетнаме, - пояснил Михаил Иванович. - Знаешь, какие самые
приятные женщины? Камбоджийки! На втором месте индианки! - писатель
повеселел от приятных воспоминаний и ближайших перспектив.
- Понятно, - сказал я, заводя машину.
- Сейчас выпьем, и что-нибудь придумаем, - Михаил Иванович по-хозяйски
сидел на переднем сиденье и стряхивал пепел на пол.
- Я женат, - на всякий случай уведомил я. - И не пью!
- А кто тебе предлагает?
Этот юбочник-китаист все больше нравился мне.
Мы доехали до универсама, и писатель, здороваясь с продавцами, набрал в
ларьках выпивки и закуски. Я расплачивался, не спуская глаз с машины, где
лежала фантастической ценности картина.
Затарившись, мы поехали к заливу напротив гостинницы "Прибалтийская",
где гранитная лесенка сбегает к удравшей от берега воде.
По берегу выгуливали собак, бегали дети и на плоской глади серого
залива сидели чайки. Вдали, чуть ли не у горизонта, пытался купаться
какой-то пьяный. Он ложился в мелкую воду, поднимал голову к небесам и
вопил, как пароход: "У-у!" Ему было хорошо, на него показывали пальцем, и
чувствовалось, что человек давно не отдыхал столь насыщенно.
Михаил Иванович разложил выпивку и закуску на капоте моей машины, налил
коньячку и, хыкнув, выпил за Поднебесную, где он провел лучшие годы своей
жизни. Затем, памятуя, что между первой и второй перемычка должен быть
небольшой, он выпил за мою картину и ее достойную продажу.
- Ну-ка, дай еще взгляну, - закурив, попросил писатель, и, когда я
открыл багажник, уверенно поправил себя: - Я ошибся - шестьдесят! Не меньше
шестидесяти тысяч баксов! - Особенно вот этот сюжет хорош! - он показал в
правый нижний угол, где жасминнолицый китаец в ультрамариновом халате
смотрел на бегущую собаку, а над его головой вился в розовом облачке образ
этой собаки. В другом углу картины китаянка в красном платье смотрела на
мышку, и над его головой, как это бывает в комиксах, когда хотят показать, о
чем мечтает или думает герой, тоже витала мышка, которую она наблюдала.
-Что-то мне не верится, - сказал я, имея в виду стоимость.
- Ты хочешь сказать, она стоит больше? - Михаил Иванович наладился
выпить, вспомнив, что не вовремя выпитая третья, это напрочь загубленные
первая и вторая.
- Я хочу сказать, что сумма мне кажется фантастической. - На самом деле
она уже не казалась таковой, но мне хотелось, чтобы Михаил Иванович
поубеждал меня в ценности картины. - Ведь если вдуматься, - ничего
особенного. Бумага, разноцветная тушь...
- Где-то я недавно видел подобную технику, - сморщившись от выпитого и
вскинув указательный палец, стал вспоминать Михаил Иванович и вспомнил: - В
музее Антропологии и этнографии! У Рудика Ица! - палец уперся мне в живот,
словно я и был Рудиком Ицем. - Поедешь к нему завтра, скажешь, что от меня,
и он тебе подтвердит! Точно! У него я видел! В зале Китая висит! Запомни:
Рудольф Фердинандыч Иц!
- Я лучше запишу.
- Надо отлить, - отошел чуть в сторону от машины Михаил Иванович.
- Люди ходят...
- Я старый больной человек, - сказал Михаил Иванович,- меня на
Даманском в почку ранили, мне можно. - Он пошарился в штанах и пустил струю,
которой, можно было бы свалить трехмесячного теленка. - Сейчас тебе
расскажу, как был спецкором "Литературки" на Даманском и крыл в мегафон
китайцев русским матом. Самое удивительное, - они отвечали тем же!
Михаил Иванович угомонился только под вечер, когда было выпито все,
кроме припасенного на утро пива. Я отвез его домой и помог отпереть дверь. В
прихожей висели портреты Маодзе Дуна, Че Гевары и Хо-Ши-мина. Михал Иваныч
дал мне телефон директора Этнографического музея и несколько актуальных
советов, - как следует ублажать китаянок, бирманок и индианок. Про
высокочтимых им комбоджиек он умолчал.
Михаил Иванович поставил пиво в холодильник и рухнул спать. Я с
колотящимся в горле сердцем помчался к машине. Шестьдесят тысяч долларов так
и крутились в моей голове.
Я доехал до дома и позвонил Насте в Зеленогорск.
- Ты стоишь? Немедленно сядь! - подготовив жену, я назвал сумму, в
которую оценили картину.
- Сколько? - охнула Настя. - Не может быть!
Я сказал, что может, и рассказал все в подробностях.
- Так ты сегодня не приедешь?
- Нет! Завтра буду звонить этому дядечке в Музей антропологии и
этнографии, и, если договорюсь, повезу ему картину.
- А где такой музей?
- Это при кунсткамере, где мамонты и младенцы в банках. Вернее,
наоборот - кунсткамера при музее.
Настя помолчала, вздохнула, и я догадался, что сейчас, когда картина
увезена, ей стало по-настоящему жалко добродушных китайцев на смуглой
рисовой бумаге.
Мне почему-то тоже...
5
Директор Музея антропологии и этнографии Рудольф Фердинандович Иц надел
очки и подошел к стоящей на стуле картине. На другом стуле комом лежали мое
синее солдатское одеяло и тесемки. За окном величаво текла Нева и нестерпимо
сверкала адмиралтейская игла.
- Прекрасно, прекрасно, - похвалил он, разглядывая картину. - Хороший
экземпляр! Почти, как наш! Вы давно не были в нашем музее?
- Лет тридцать не был, - признался я, - со школьной поры...
- Ну, что же! - Рудольф Фердинандович уселся за могучий письменный
стол, уставленный статуэтками, и взглянул поверх очков. - У нас сегодня
выходной, но если хотите, вас проводят и покажут нечто подобное.
- Подобное моей картине?
- Да.
- Скажите..., - замялся я, - а правда, что она стоит шестьдесят тысяч
долларов? - Мне почему-то не хотелось идти смотреть подобную картину.
- Кто вам это сказал?
- Михаил Иванович...
- А вы давно знакомы с Михаилом Ивановичем? - директора по-свойски
усмехнулся.
- Не очень.
- Мы знакомы двадцать лет, и я никогда не знаю, что он отчебучит...
- Ясно, - сказал я. - Ну, хотя бы приблизительно!
- Молодой человек, ваша картина бесценна, как всякое произведение
искусства! Уберите ее, и мир изменится в худшую сторону. Я историк,
искусствовед, ученый, наконец, а не оценщик из комиссионного магазина...
Забирайте ее и везите домой. Михал Иванычу привет! Если решитесь ее продать,
покажите, как минимум, троим... Но мы точно не купим...
Рудольф Фердинандович вновь вышел из-за стола и помог укутать китайцев
в одеяло и скрепить его ленточками.
- А что здесь изображено? - спросил я на прощание.
- Подготовка к свадьбе в домах жениха и невесты!
- А Михал Иванович сказал...
- Он вам про индианок и таиландок не рассказывал? - перебил меня Иц,
явно тяготясь дальнейшим разговором, но старательно делая вид, что никогда
не видел более приятного собеседника, чем я. - И как надо начинать церемонию
их обольщения?.. - Он поклонился.
Интеллигентный человек, сразу видно.
6
Художественный салон на Наличной я знал хорошо, - мы с Настей частенько
заходили в него, посмотреть на картины, старые вещи и мебель из карельской
березы и красного дерева. Это был своего рода музей городского быта с
постоянно меняющейся экспозицией. Старинные лорнеты с перламутровыми
ручками, веера, чернильные приборы с бронзовыми крышками, брошки и диадемы,
чугунные всадники и собаки - все это успокаивало душу и вместе с тем
навевало щемящее чувство мимолетности жизни. Еще вчера я видел эти вещи в
любой ленинградской квартире, а сегодня они - антиквариат, частица прошлого,
как и наша картина, подареная бабушкой своей внучке.
По телефону мне объяснили, что при салоне дежурит консультант, который
в случае особой художественной ценности картины порекомендует ее для
закупочной комиссии Эрмитажа или Русского музея. Это мне подходило -
разговаривать с перекупщиками антиквариата, крутившимися вокруг любой
ленинградской скупки или художественного салона, совсем не хотелось.
Они стали доставать меня еще на улице, как только я извлек свой сверток
из багажника автомобиля.
Я пошел торопливо к входу. Одеяло слегка съехало и обнажило выпуклую
коричневую рамку.
- Это Западная Европа? - успел спросил меня настырный очкарик с
бородкой, и я открыл дверь.
В просторной комнате за тремя письменными столами три женшины пили чай.
- Подождите, пожалуйста, в коридоре, - попросила сидевшая ближе всех в
двери и икнула. - Господи, что это такое... Кто-то вспоминает.
С картиной под мышкой я развернулся и вышел в полутемный коридорчик с
клубными стульями.
- Это Западная Европа? - тихо повторил очкарик с шелухой тыквенных
семечек в бороде.
- Китай! - сказал я.
- Но рамка-то европейская, - наставивал очкарик, - скорее всего,
диллетант и новичок. - Да вы развяжите, не бойтесь - здесь все свои. - Еще
два мужичка холеного вида с сопением втиснулись в коридор и выставили на
меня глаза и животы. - Мы же хорошие деньги можем дать!
Я вспомнил наказ директора музея: показать, как минимум, троим. Ну,
ладно, пусть посмотрят...
Я снял одеяло и поставил картину на подлокотники кресел. Сам сел рядом,
придерживая раму и с любопытством наблюдая за перекупщиками.
Несколько секунд они молча смотрели на моих китайцев, затем очкарик,
словно он имел дело не с картиной, а с пиджаком, попросил:
- А сзади можно посмотреть?
- Сзади? А что вы сзади увидите?
- Мне только взглянуть! - Он наложил пальцы на верх рамы, и я пожал
плечами:
- Смотрите. Только осторожно!
- Да-да-да, - сказал пузан, не спуская глаз с картины, а второй
добавил: - Вот именно!
Они развернули картину изображением к стене, и так, словно живопись
принято осматривать с обратной стороны, уставились на задник. Очкарик
нетерпеливо потеребил гвоздик, торчавший из рамы и прижимавший толстый лист
картона.
- А вы никогда ее не вскрывали? - взглянул он на меня.
- Зачем? - пожал я плечами.
- Интереса ради. Мне кажется, под подложкой, - он быстро наклонил
картину к себе и взглянул на нее с лицевой стороны, - хранится либо полотно,
либо гравюра. Посмотрим?
- Да-да, - в один голос сказали толстяки. - Нам тоже кажется.
- Обратите внимание, - продолжал уговаривать тот, что с шелухой в
бородке, - рамка западноевропейская, а картина китайская или японская. Меж
стеклом и задником, - он понажимал пальцем на упругий картон, - многослойный
бутерброд! Может, откроем культурненько, глянем? - В его руке щелкнули
плоскогубцы. - Мало ли, что оставили вам предки? Может, приличную работу
начала века...
- А китайская картина разве не приличная работа? - меня так и подмывало
брякнуть про аналогичный экземпляр в музее и шестьдесят тысяч долларов.
Какие-то не настоящие перекупщики, - на китайский шедевр даже внимания не
обращают. - Или вы...
- Восток другой человек собирает, - досадливо сказал очкарик, - его
сегодня нет... Ну, так что - откроем?
- А кто закрывать будет?
- Я помогу! - нетерпеливо кивнул очкарик.
- Это я вам помогу, - заупрямился я. - А вы соберете все, как было...
- Ладно, ладно, договорились..., - очкарик беспрерывно кивал головой;
толстяки стояли порознь - один на входе в магазинный зал, как на шухере,
второй - рядом с очкариком, готовый, принять, подать, подержать...
Я подставил ладошку, и набрал горсточку прохладных гвоздей. Очкарик
убрал плоскогубцы, положил картину лицом вниз на подлокотники кресел, ловко
подцепил ногтями картон задника и извлек его из рамы.
Пахнуло пылью и слежавшейся бумагой.
Толстячок, стоявший на подхвате, чихнул.
- Блин! Мне же сказала Люси - не лезь к старью, а я, блин!.. - Он вновь
чихнул.
Очкарик с лицом фокусника вытаскивал с задней стороны рамы следующий
лист картона, - он гнулся и был потоньше первого.
- Оппоньки! Что я говорил! - еще прежде, чем он произнес эти слова и
перевернул картон, я понял, что с лицевой стороны есть рисунок. - Ба-а!
Кажется, пастель! Давно ее не было... - Очкарик осторожно возложил лист на
раму, и толстяки, напирая друг на друга, сунули носы к обнаружившейся
картине.
Женщина под фиолетовым зонтиком лежала на животе в поле цветов и с
улыбкой смотрела на меня. Она смотрела именно на меня, знала меня и
смотрела. "Привет! - говорили ее глаза. - Вот мы и встретились? Ты меня
забыл? Ха-ха-ха... А я тебя нет! Ну, вспоминай же, вспоминай, как меня
зовут!" На ней возлежало легкое розовой платье, и босые, согнутые в коленях
ноги, которыми эта женщина болтала в воздухе, не попадали под тень зонтика и
приятно согревались солнышком. Шелковое платье было длинным, почти до пят,
но оно упало с незагорелых, мелькающих в воздухе икр к коленям и легло
бледными розовыми горками среди цветов. Женщина утопала в цветах, их было
много на картине, - целая лужайка, и лишь те, что были на первом плане,
можно было разглядеть отчетливо - вот наша ромашка, васильки, львиный зев,
белые колокольчики... Остальные скорее угадывались, покрытые легкой дымкой,
словно смотришь на них через сбитый фокус...
- Скольбо бы вы за нее хотели? - очкарик потеребил меня за плечо. -
Деньги сразу...
Я вдруг понял, что если сейчас, сразу, не расстанусь с этой женщиной,
то не расстанусь с ней никогда. Мы будем смотреть друг на друга, и больше ни
на кого я смотреть не смогу... Как же ее зовут? Да-да, раньше я знал ее имя,
но забыл, забыл! надо напрячься и вспомнить!.. Я отодвинул перекупщиков,
взял в руки раму вместе с рисунком и слегка наклонил к себе. Какие краски!
Это здесь, в бледном свете коридоре! А если вынести на улицу... На мгновение
мне даже показалось, что женщина зовет меня к себе, и я могу войти в картину
и лечь на траве лицом к лицу, она будет щекотать мне лицо травинкой, я вырву
травинку и коснусь губами ее пальцев...
- Так сколько? - повторил голос за моей спиной.
... Когда я уже ехал по Приморскому шоссе в Зеленогорск и вспоминал
подробности разговора, мне показалось, - нет! я был твердо уверен! - что
когда мне задали этот вопрос: "Сколько?", я загадал: если назову цену, и они
согласятся, то отдам немедленно; если начнут торговаться или поднимут на
смех, - не продам никогда и ни за какие деньги.
Я назвал цифру в восемьсот долларов, - во столько Настя накануне
оценила все наши финансовые потребности.
- Нет проблем! - Картина превратилась в трубочку, нырнула в невесть
откуда взявшийся чертежный тубус, а в мою руку ткнулась упругая стопочка
денег: - Пересчитывайте!
- Все правильно! - я посмотрел на доллары и сунул их в карман джинсов.
Картина исчезла, будто ее и не было. Она растворилась, как клиповая
картинка в телевизоре, и из-за стекла на меня вновь смотрели наши славные
китайцы... На мгновение мне даже показалось, что фокус с картиной - их рук
дело.
Опуская некоторые мистические видения, я рассказал эту историю Насте.
Она только махнула рукой и заплакала, словно и не была рада деньгам. Потом
вытерла слезы и попросила:
- Сходи, отдай маме деньги, пусть готовится к юбилею...
И взялась торопливо протирать стекло и раму картины бархоткой, - за
время всех этих передряг они изрядно заляпалось...
20 апреля 2003г.
ЧИКАГСКИЙ БЛЮЗ
1
В то лето парень в черной тугой майке с зелеными драконами на
мускулистых плечах развозил по нашим улочкам бухающую музыку.
Черная лакированная иномарка плавно переваливалась по колдобинам, плыла
вдоль дач и в домах начинали подрагивать стекла. Сидевшему на кожаном
сиденье было лет двадцать пять, и можно было только гадать об источниках его
достатка... Пацаны на велосипедах юркой свитой примыкали сзади, не решаясь
приблизиться к сверкающим бокам музыкальной шкатулки.
- Бум-бум-бум! Что это за музыка! - ворчал вслед машине дядя Жора,
раскладывая на веранде экономические пасьянсы. - Где, вообще, современное
песенное искусство! Из всех песен только и знают припевочку про чай
"Липтон": "В знак хоро-оо-шего вку-уса!" Тьфу, на них! Такие песни можно
сочинять километрами, по три рубля за запятую! Вот мы с твоим батькой в
молодости - как сядем, бывало, в Клубе моряков - он за гитару, я - за
ударные. И все девки наши!.. А сейчас что?
- Вы имеете в виду девок или музыкальную сторону дела? - вполголоса
уточнял я.
- И то и другое! - отрывисто отвечал дядя Жора, щелкая калькулятором. -
И то, и другое!..
Иногда мне не верилось, что дяде Жоре, как и отцу, в прошлом году
стукнуло шестьдесят пять. Неожиданно один из близнецов словно помолодел лет
на пять.
Отрывистой манерой говорить и хитро горящими глазами дядя Жора стал
напоминать сатирика Жванецкого. Стоило ему выйти на нашу улицу и начать
обсуждать с соседями план установки трех секретных прожекторов для
внезапного освещения любителей шариться по чужим огородам, как всем
становилось весело от его голоса. Возьмись дядя Жора читать трагические
сцены рассказа "Му-му" писателя Тургенева, и слушатели валялись бы от смеха
впокатуху, махали руками и просили бы пощадить. Даже его отчет жене о
похоронах сослуживца: "Ну, похоронили, понимаешь. Все хорошо, без драк и
скандалов. Лежал, как живой..." вызывал улыбку, словно дядька побывал не на
похоронах, а на семейном празднике.
- Если бы нам не запретили заниматься джазом, я бы стал вторым Бени
Гутманом! - пытался реконструировать прошлое дядя Жора. - Ты не
представляешь себя, как я играл на саксофоне! Потом какой-то дурак-поэт
сочинил строчку: "Сегодня он играет джаз, а завтра родину продаст!", и нам с
твоим батей пришлось забросить это благородное занятие! Да! Вот, Бог даст,
подкоплю деньжат и куплю саксофон. Тогда вы узнаете, что такое настоящая
музыка и чикагский блюз!
- Чикагский блюз? Что это такое?
- Чикагский блюз, - мечтательно вздохнул дядя Жора, - это сама жизнь.
Его хорошо играть компанией, где все друг друга знают и понимают... Н-да...
Я сказал, что в наше время тоже гоняли за длинные прически под "Битлз"
и запрещали выступать в школе с самодельными рогатыми гитарами. Но мы все
равно собирались и играли у кого-нибудь дома.
- Сколько же стоит саксофон? - поинтересовался я.
- Не знаю, не знаю, - помотал головой дядька. - В любом случае, у меня
все деньги в обороте. На днях надо забрать в одном месте и вложить в
"Ломбард", там подняли годовую ставку на десять процентов!
- Со стороны-то может показаться, что вы ворочаете миллионами, -
подтрунивал я над дядькой, - а на самом деле, даже саксофон не можете себе
позволить.
- Какие миллионы! Миллионы могли быть, если бы твой батька меня
поддержал, и мы бы занялись подъемом драгоценностей со дна океана! Или
свинцовых кабелей со дна Ладоги! А он, видишь ли, заортачился - доцент вуза
не должен заниматься коммерцией! А лауреат Государственной премии должен? И
теперь я, как курочка-ряба, в одиночку клюю по зернышку - то в
"Гермес-финансе", то в "Нефтьалмазинвестзолоте". А какие у нас с ним могли
быть заработки!.. Сказка!..
До тех пор, пока Катька с мужем Никитой не ссудили его из Москвы
деньгами, чтобы "не класть все яйца в одну корзину" и приобрести страшно
доходные акции питерских инвестиционных фондов, дядя Жора пытался очаровать
моего отца грандиозными проектами.
Например, экскурсионные полеты на дирижаблях к Северному полюсу для
мировой элиты. Такой специальный дирижабль с ядерной энергетической
установкой и катапультирующимися креслами на случай аварии. Плюс
комфортабельная собачья упряжка для каждого путешественника с обогревом ног,
маленьким баром и ультразвуковой пушкой для отпугивания белых медведей.
Сначала элита пьет на высоте трех тысяч метров коктейли и горячий шоколад,
любуется северным сиянием, танцует фокстроты, затем спускается на Северный
полюс, где устраивает гонки на собачьих упряжках и стрельбу по тарелочкам.
Одним словом, отдых в экстремальном режиме. Срок окупаемости дирижабля - три
года. Оставалось найти кредит в несколько миллионов долларов - и вперед!
Дядя Жора с отцом сидели бы в особой кабине пилотов-наставников, мы с
Катькой командовали бы стюартами и оркестром, а мама с тетей Зиной -
бортовым рестораном "Мишка на Севере". Такое семейное акционерное общество.
Отец сказал, что если ему поручат, он готов выполнить некоторые расчеты
по дирижаблю и собачьим упряжкам, но быть воздушным извозчиком пусть даже и
для элиты, он не намерен.
Тогда дядя Жора покряхтел и предложил идею попроще - начать подьем
дорогостоящих цветных металлов со дна Ладожского озера, используя
рассекреченные военно-морские карты.
На дне Ладоги с довоенных времен лежали медные кабели в толстой
свинцовой оболочке. Перед началом блокады Ленинграда их перерубили в
нескольких местах, чтобы не достались врагу. На картах расположение
обрубленных кабелей указывалось с точностью до метра.
Стоило наладить намотку кабелей на барабаны, разделку и переплавку
плюмбума на береговом заводике, и первый железнодорожный эшелон с тускло
мерцающими слитками готов к отправке в Прибалтику. Сотни тонн ценного
металла легко превращаются в валюту. Плюс чистая медь самих кабелей, которую
можно вывезти вторым эшелоном. Оставалось создать акционерное общество и
продавить идею в Смольном, где у дядьки с давних времен были крепкие
позиции. Академик Сергей Сергеевич, попрежнему не покидавший Комарово,
обещал помочь с кредитом и плавильными чанами. Он же обещал специальное
судно для подъема кабелей.
Отец отверг и эту идею, - из-за присутствия прибалтийских партнеров она
показалась ему не патриотичной. К тому же, дядька не смог убедить окруженье
Собчака, что пришло время легко и безболезненно расстаться со свинцовым
военным прошлым.
- Консерваторы!- возмущался дядя Жора. - Ретрограды! Или на них мировое
лобби надавило. Опасаются снижения цен на свинец...
Отец с притворным сочувствием сказал, что скорее всего виновато
свинцовое лобби.
Предложив еще несколько прожектов, среди которых запомнились создание
всемирного платного музея вечных двигателей и цеха по выпуску пляжных
шляп-бумерангов и, не найдя поддержки брата-близнеца, дядя Жора занялся
размещением капиталов в питерских инвестиционных фондах, что вызвало у моего
отца нескрываемое недовольство. Какое-то время отношения между братьями были
на грани идеологического разрыва.
- Ишь, миллионер выискался! - фыркал отец. - Давно ли в институте
марксизма-ленинизма отличником был, а теперь, пожалуйста, - частная
собственность основа производства! "Деньги должны трудиться!" Вот она,
пагубная сила золотого тельца!
- Потише, потише, - просила мама. - Не хватает вам на старости лет
рассориться!
- Я свои убеждения на импортную колбасу не меняю! - распалялся отец. -
Жили без нее восемьдесят лет и еще столько прожили бы! А она кое-кому, как
свет в окошке!
Дело дошло до того, что отец припомнил дяде Жоре какой-то мячик, в
одиночку стыренный им у пионеров, а дядя Жора - детскую тетрадку с марками,
которые собирали вместе, а "Досталась она тебе, Сереженька!"
2
Позднее мы безуспешно пытались разобраться, кто же услышал сетования
дяди Жоры о саксофоне, - Господь Бог или тот, чье имя еще в девятнадцатом
веке запрещалось цензурой Святейшего Синода к напечатанию. Лично я убежден,
что Господь Бог услышал дядижорину фразу: "Вот, Бог даст, подкоплю деньжат и
куплю саксофон. Тогда вы узнаете, что такое настоящая музыка!..", и принял
соответствующие меры. Именно так, - достаточно взглянуть на результаты.
В тот день дядя Жора спозаранку вывел из гаража свою чихающую "Волгу" и
укатил в Питер по финансовым делам - в одном месте забрать деньги и
переложить в другое.
Все наши были в городе. Родители уехали получать пенсию, тетя Зина
записалась в мозольный кабинет, Настя повезла Дениса к врачам. Я выспался и
уехал в город на электричке, чтобы купить шаровую опору для "жигулей" и
вернуться с первой электричкой после перерыва.
Еще на дальнем подходе к даче, мне показалось, я заслышал звуки
ударника - слегка приглушенные лесом и расстоянием.
Остановился, не веря своим ушам.
Медно звякали диски хай-хэта, барабанные палочки выстукивали петляющую
дробь, ухал большой барабан, шелестяще звенели тарелки...
Конечно, это живые ударные.
Я пошел торопливо, останавливаясь и замирая на секунду, чтобы
прислушаться. И чем ближе я подходил, тем сильнее начинало познабливать от
предчувствия, что комплект ударных инструментов пляшет и подпрыгивает в
районе нашего участка. Неужели, дядя Жора?..
Я не ошибся! Такого наша улица еще не видала!
Дядя Жора в кургузой маечке и канареечной кепке возвышался на своем
балконе за ударной установкой, а внизу у калитки одобрительно повизгивала
толпа пацанов с велосипедами.
Остановившись за спинами ребят, я залюбовался дядькой, и беззвучно
рассмеялся. Это же черт знает, что за человечище! Ураган! Глыба! Утес! Где
он отхватил это сокровище и как в свои шестьдесят пять лет втащил все на
второй этаж! И когда успел?
Прикрыв глаза, дядя Жора шелестел стальной метелочкой по тарелке,
отдыхая после бурного всплеска и давая понять слушателям, что мелодия жива,
она лишь сошла на обочину, эффектный коданс с лязгом хай-хэта был ложным,
придет время и мы вновь побежим с горки на горку, прыгая через овраги и
горные ручьи, взлетая к вершинам и ухая в пропасти.
Дядька открыл глаза, и я замахал ему рукой.
- Бери скорее банджо! - радостно закричал он и приветствовал мое
появление продолжительным звуковым взрывом. - Я и саксофон купил!
Мелькнула изогнутая труба, и, подойдя к периллам, дядя Жора, выдул мне
вихляющее приветствие. Толпа взвыла и расступилась.
Я кинул портфель на веранде и запрыгал по лестнице...
Дядька купил инструменты на целый джаз-банд - бас-гитару, ударные,
губную гармошку на кронштейне, банджо и саксофон!
Дядя Жора и сам не мог толком понять, как так получилось.
Он отстоял длинную очередь, забрал деньги из "Нефтьалмазинвестзолота",
но положить их в "Ломбард" не удалось, - там было закрыто, и у дверей
волновалась густая толпа, полная слухов и домыслов, и он двинул в
Зеленогорск, размышляя, правильно ли он поступает. С одной стороны, он на
сутки выводил деньги из оборота, с другой - и хрен с ними, не толкаться же
перед закрытой дверью, лучше приехать завтра. В Репино он подрулил к
бензоколонке и увидел в стоящем рядом микроавтобусе изогнутую горловину
саксофона и плоский барабанный животик банджо. Дядька с улыбкой кивнул на
саксофон и показал сидящим в автобусе парням одобрительно поднятый большой
палец. Парни выскочили из автобуса с саксофоном и предложили купить. Дядька
подул в мундштук, нашел клеймо изготовителя, и спросил, сколько стоит
вещица. Парни сказали, что инструменты принадлежат загнувшейся группе
"Небесные громобои" и продаются только оптом, но с хорошей скидкой.
Они назвали цену.
Дядька повертел инструмент в руках, тронул струны банджо, опробовал
барабан, поторговался для порядку и сказал, что берет. Парни поехали за
дядей Жорой и занесли все музыкальное хозяйство на балкон. Дядька
расплатился и вот уже целый час, как с наслаждением вспоминает молодость.
- Завтра приедет отец, сыграем втроем! - беззаботно сказал дядька. -
Эх, жизнь пошла! - он ухнул в большой барабан и ураганно прошелся палочками
по маленьким.
- А что скажет тетя Зина? - я любовался увесистым банджо и подтягивал
на нем струны. - И как же бизнес?
- Что скажет, то и скажет! - дядька взял в руки отблескивающий ртутью
саксофон. - Тридцать лет не играл... Не знаю, получится ли... - Он осторожно
зажал губами мундштук, прикрыл глаза, вдохнул и осторожно вплеснул в металл
шелестящего воздуха...
Инструмент приветственно крякнул и задрожал.
Дядя Жора подался плечами вперед, убирая инструмент под себя,
пробежался пальцами по кнопочкам, выпрямился, выпустил из сверкающего
раструба легкое быстрое лассо, - оно со свистом обхватило высокие золотистые
сосны, белое облачко за лесом, кусты сирени под окнами, сарайчик, стоящих у
калитки пацанов и двух взрослых соседей, втянулось обратно, и тут же из
трубы саксофона поплыл задумчивый морской бриз, прошелестели паруса, за
кормой яхты вспенилась белая дорожка, тяжело вздохнул океан, заскрипели
снасти, из-за туч выглянуло солнце...
Дядя Жора приоткрыл глаза и приглашающе указал на банджо в моих руках.
Я быстро вытащил из кармана монетку и ударил по звонким струнам, -
впереди по курсу виднелся остров, и на песке, размахивая копьями, плясали
папуасы.
Толпа у калитки взвыла...
3
- Пообещай, что ты отдашь это обратно! - поднявшись наверх, и тяжело
дыша, умоляла тетя Зина.
- Мне допуск к секретной документации не хотели открывать из-за джаза!
- отговаривался дядя Жора, не слезая с круглого стула ударника. - Имею я
право хотя бы на старости лет соединиться с предметом своей тайной страсти?
- Это точно, - поддакивал отец. Они с Дениской трогали медные тарелки и
проверяли, как работает педаль хай-хэта. - Тогда с этим делом было строго!
Нас и стилягами обзывали, и на комсомольском собрании разбирали...
- Нет, это невозможно! - держалась за виски тетя Зина. - Сколько же ты
заплатил за эту тайную страсть?
- Совсем недорого. Грех было отказываться. Зинуля, ты же знаешь, - я
тридцать лет мечтал о саксофоне!
- Ну, хорошо - саксофон! А зачем эти дурацкие барабаны? Зачем гитары?
- Продавалось только все вместе. По оптовой цене. Совсем недорого.
Смешно даже говорить... Музыка благотворно влияет на нервную систему! И
всегда можно продать с тройной выгодой!
- Вот и продай, пока не поздно! - Тетя Зина махнула рукой и пошла вниз
- пить валерьянку.
Вечером из города пришла тревожную весть: на дверях многих
инвестиционных фондов висят замки, деньги по вкладам не выплачивают, но
кое-где еще принимают. Телевизор бубнил нечто тревожное.
Дядя Жора присвистнул и сказал, что нужно в темпе звонить Катьке в
Москву. Но она позвонила первой:
- Папа, срочно снимай все деньги!
- Я уже снял! - отрапортовал дядя Жора.
- И куда вложил?
- В музыку!
- Что за фирма? Первый раз слышу!
Дядя Жора положил трубку на тумбочку и выдул на саксофоне несколько
протяжных аккордов.
- Слышала?
- Ты что, выпил? Позови, пожалуйста, маму!
- Она уже идет, - дядя Жора держал саксофон наперевес, как винтовку.
4
Семнадцатого августа случился дефолт, и всем стало ясно, что финансовые
пирамиды - надувательство в чистом виде.
Из Москвы приехали на своем джипе Катька с Никитой, и мы впервые
услышали сумму их семейной потери - десять тысяч долларов. Она могла быть и
больше, не сними в тот день дядя Жора деньги из "Нефтьалмазинвестзолото" и
не купи он саксофон и прочие музыкальные инструменты. Причем, своих денег
дядя Жора не вкладывал - их попросту не было, он лишь выполнял роль
финансового оператора и консультанта по Северо-Западу.
- Да, графа Монте-Кристо из меня не вышло, - кряхтел дядя Жора, - буду
переквалифицироваться в джазмены. Надену темные очки и встану у метро с
саксофоном. Нет, если вы хотите, я продам всю эту музыку...
- Играйте на здоровье... - Катька переглянулась с Никитой и тронула
кнопочки на саксофоне. - Мы сейчас открыли второй фитнес-центр в Бирулево,
как-нибудь выкрутимся...
Они уехали не особенно опечаленные, со смехом рассказав, какие суммы
потеряли известные московские люди.
- Не вини коня, вини дорогу, - философски выразился отец по поводу
коммерческой неудачи. И, дурачась, постучал по голове Дениса барабанной
палочкой: - И пораженье от победы ты сам не должен отличать!..
5
Мы быстро сыгрались.
Дядька солировал на саксофоне. Иногда он трогал ногой педаль хай-хэта и
разбавляя мелодию шелестящим вызваниванием тарелок. Я бегал пальцами по
тонкому грифу бас-гитары, пытаясь ритмовать его пассажи. Дениска поддуживал
в гармонику. Отец с сияющими глазами звенел струнами баджо и притоптывал
ногой по полу. Музыкальные занятия явно шли ему на пользу.
Но вот дядька откладывал сакс и две-три минуты бушевал на ударных. Дядя
Жора стучал и звенел так, что восторг охватывал душу, и мне хотелось разбить
свою гитару о перила балкона, грохнуть о землю малый барабан и задушить
дядьку в объятиях - так отчаянно он молотил палочками и нажимал на педаль
хай-хэта.
Разросшаяся толпа у забора свистела и аплодировала. Мама с тетей Зиной
предлагали нам продавать билеты, а Насте - петь солисткой в нашем маленьком
семейном оркестре.
Зрители выкрикивала заявки. Несколько раз рыжий вихлястый пацан взбегал
к нам с записочками и зачаровано заглядывал в раструб саксофона, осторожно
приближаясь к нему красным ухом. Чаше всего просили исполнить соло на
ударнике.
Тогда дядя Жора неспешно выкуривал у перилл балкона сигарету, победно
вскидывал вверх руки - толпа предвкушающе завывала - и садился за ударные:
вставлял ногу в стремя педали, проверял палочками и стальной метелкой,
хорошо ли натянуты вожжи музыкальной повозки, пускал ее шагом, меланхолично
покачивая в такт головой, затем рысью - его плечи вздымались и опускались,
словно он и впрямь нахлестывал лошадей, затем, набирая скорость, принимался
лупить налево и направо, доставать хлесткой палочкой коренного рысака - это
был галоп, скачка на пределе, но вот его фигура в маечке и кепке-бейсболке
начинала мелькать, словно он уклонялся от пуль и одновременно лупил по
спинам лошадей, екала селезенка хай-хэта, стучали копыта и звенела упряжь -
то был аллюр, самый настоящий аллюр!.. Но и это еще не все! Музыкальный
шарабан, взяв перевал, шумящей лавиной катился под гору, и дядя Жора со
вздувшейся шеей начинал осаживать его - из общего гула и грохота проступал
стук одного коня, другого, вот кони выставили ноги, сдерживая звенящую
повозку и не давая ей кувырнуться в пропасть, вот копыта звонко и раздельно
застучали по дороге, вновь стало слышно звяканье упряжи, и возчик натягивал
возжи, сам не зная, вновь пустит ли повозку вскачь или остановит ее...
Однажды мы с дядей Жорой разминались на балконе, готовясь играть
чикагский блюз. Я бросил взгляд на калитку, поджидая приезда отца, и увидел
новый ярко-красный кабриотлет с черным откинутым верхом и широкими
лоснящимися шинами.
Автомобиль стоял напротив нашего дома, и тот же парень с драконами на
плечах сидел за его рулем и удивленно смотрел на наш балкон, словно
постигая, кто мы такие и чем занимаемся. Теперь на нем была малиновая
маечке, под цвет матово блестящих сидений. Продолжая теребить струны, я
повернул голову в его сторону, разглядывая новую диковинную машину и как бы
спрашивая глазами, - не нужно ли чего? Парень отвернулся, словно не заметил
моего взгляда, шевельнул рукой, и сложенная сзади крыша плавно накрыла
кабину. Автомобиль тронулся, и я различил глухие удары забившейся в нем
музыки. Пацаны проводили машину восхищенными взглядами и остались у наших
ворот. Только наш рыжий знакомец, вызванивая звонком, покатился было за
кабриолетом, но вскоре вернулся.
6
В конце октября, когда солнце последний раз расщедрилось перед зимней
спячкой, и со стороны залива дул свежий прозрачный ветер, мы вытащили на
балкон дядькин музыкальный набор, чтобы последний раз перед зимой сыграть
чикагский блюз. Дачники давно разъехались, никто не стоял у забора, из труб
соседних домов вылетал сплющенный ветром дым.
Чикагский блюз бесконечен, как самая длинная река, как сама жизнь, его
можно играть, думая, о чем угодно, лишь бы партнеры понимали твои чувства и
делились своими. Мы играли довольно долго, вспоминая ушедшее лето, думая о
скорой зиме, зябко поеживались от ветра, и когда неподалеку от наших ворот
остановился сверкающий черный джип с прямоугольной кабиной, продолжили
играть, лишь дядя Жора быстрым движением снял с саксофона мундштук и
стряхнул его, чтобы тут же вплеснуть в ослабевшую мелодию задумчивого
серебра...
Дымчатое окно джипа плавно опустилось, - за рулем сидел тот же парень,
только в куртке с поднятым воротником. Наверное, он все-таки строил где-то
неподалеку дом.
Парень вышел из машины, сунул руки в карманы брюк и стал молча
разглядывал нас, словно видел впервые. Его непроницаемое лицо с крепкими
скулами смуглело южным загаром. Мне показалось, он хотел о чем-то спросить
нас, но не решается.
Дядя Жора сыграл под волынку, взметнул мелодию вверх, к небесам,
спустил ее в пожелтелую траву, прошумел еловым лесом, что, должно быть,
означало: "Мы рады приветствовать старого знакомого! Как дела?"
Парень постоял, мельком глянул на потемневшие от дождей бревна возле
забора, сплюнул в траву, сел в машину и уехал.
Над нашей улочкой плыл "Чикагский блюз". И мне казалось, прозрачный лес
аплодирует нам холодными ветками.
ВМЕСТО ЭПИЛОГА
Этих людей уже нет на белом свете, как нет и меня: бойкого мальчика
Кирюши, застенчивого молодого человека Кирилла, задумчивого мужчины Кирилла
Сергеевича - под этим именем живет другой человек.
Нас, прежних, нет и никогда больше не будет - мы остались в своих
временах, словно вмерзшие в капельку янтаря букашки.
Наши тени застыли в прошлом и оживают лишь на мгновение - при встрече
старых друзей и родственников.
Мы смотрим обрывки лишь нам понятного фильма, узнаем известных лишь нам
героев, наш визит в прошлое кратковременен и щемит душу.
Мгновение - и картинки заплывают серым небытием, загорается яркий свет,
и мы уходим из зала, оставляя в нем свои тени, которые через несколько лет
вновь оживут для поредевшей уже компании.
Мы будем говорить из прошлого молодыми голосами, пить водку с забытыми
нынче этикетками, и родственник, который навсегда останется там, скажет
нечто смешное или даст тебе шуточного подзатыльника.
И все меньше рядом с тобой людей, понимающих смысл происходящего на
экране.
Все стремительнее бежит время, словно после сорока небесные часы пошли
быстрее.
И кто-то из нашей компании будет сидеть потом в одиночестве перед
тускнеющим экраном, и с болью вглядываться в знакомые лишь ему силуэты
ушедших людей.
И взгляд его будет точь-в-точь, как у тех грустных стариков, что
мелькнут иногда в веселой уличной толпе - они словно ищут кого-то, и знают,
что не найдут.
