Елена Кейс. Ты должна это все забыть
страница №7
... их может отменить?Быть может, это - Ты, Создатель мирозданья,
Решил за что-то людям отомстить?
За их грехи, за подлость и доносы,
Неверие, жестокость, суету,
А, может, горе - это наши взносы
За жизнь, за свет, любовь и красоту?
Смирилась я и много лет исправно
Оплачиваю своей жизни счет.
Но даже в этом я опять бесправна -
Плачу, плачу, а счет, увы, растет.
К Тебе взываю я, Властитель мира:
В чем провинилась я перед Тобой?!
И почему судьбы жестокой лира
Играет мне всегда заупокой?
Я написала обо всем письмо в Израиль и чуть полегчало, как будто вместе
с этим письмом я отправила полагающуюся им часть моего бремени. А потом
стала собирать информацию. Вернее, информация стала сама поступать ко мне.
Оказалось, что у всех моих знакомых или, на крайний случай, у знакомых их
знакомых, кто-нибудь да сидит в отказе. Они так и говорили: "Месяц назад мой
знакомый Хейфец тоже сел в отказ". Мне это выражение напоминало "сесть в
тюрьму" и потому не очень вдохновляло и обнадеживало. Почти никому причину
отказа не говорили, а уж тем более срок его истечения. Это было очень похоже
на мамин приговор "до выздоровления". Окружающая нас система не утруждала
себя разнообразием.
Я мучительно пыталась понять, почему "не в интересах" Советского
государства, такого большого и сильного, мой отъезд из страны или точнее -
почему им так заманчиво интересно быть вместе со мной? Одна мамина
приятельница, довольно влиятельная и, как мне казалось, информированная,
убедительным тоном сказала мне: "Глупенькая, у тебя же в квартире еще полно
вещей, которые ты по суду обязана вернуть. Кто ж тебя выпустит, пока ты с
судом не рассчитаешься?"
"Ну, конечно, - подумала я с облегчением, - как я сама раньше об этом
не догадалась?" И я побежала к судебному исполнителю с требованием срочно,
безотлагательно забрать у меня уже не принадлежащие мне вещи. Заставить
забрать вещи было, наверное, столь же трудно, как и получить их обратно,
если бы мне пришло это в голову. Судебные исполнители не хотели работать,
смотрели на меня как на сумасшедшую, так как, вполне возможно, в первый раз
в их практике кто-то подгонял их исполнить решение суда в таком вопросе.
Наконец, все было оформлено, и я с удовольствием наблюдала, как люстра,
картины и пианино исчезают в ненасытном чреве грузовика. "Теперь уж я чиста
перед Советским государством, - думала я удовлетворенно, - и у меня с ним
нет никаких общих интересов".
Чтобы как-то скоротать положенные шесть месяцев до следующей подачи
документов, я решила заняться ивритом. Перед этим я случайно встретила
одного знакомого с учебником иврита в руках. Я с интересом повертела его,
открыла - конечно не с той стороны - и уставилась в изумлении на ряд
закорючек, точек и черточек. У меня запестрело в глазах, и первая мысль,
которая промелькнула в голове: "Это невозможно выучить!" И еще: "Если
когда-нибудь я смогу отличить один значок от другого, то я поверю, что в
силах человеческих еще заложено много нераскрытых способностей". Поговорив с
ним на ходу и записав на клочке бумажки адрес и телефон преподавателя
иврита, я считала, что совершила огромный подвиг. К тому времени я уже
знала, что открыто заниматься ивритом категорически запрещено.
Был конец лета. Занятия начинались осенью.У меня не было сил находиться
в Ленинграде, да и Андрюше надо было развеяться. Поэтому, закончив печатать
очередной заказ /я все время печатала, чтобы заработать на жизнь/, мы уехали
с Андреем в Москву, к Лиле. В тот же день к Лиле зашел их друг Исай, и мы
проболтали с ним до рассвета. У него была абсурдная на мой взгляд, но очень
в то же время притягательная для меня теория о полном развале Советского
Союза в течение ближайших десяти лет. Свои взгляды он как экономист и
математик подтверждал расчетами, и все выглядело вполне убедительно, хотя и
абсолютно не принималось всерьез моим сознанием.
Наутро я увидела, что Андрей чем-то расстроен. Он не хотел со мной
разговаривать и избегал моего взгляда. К вечеру он не выдержал и сказал: "Не
понимаю, что ты нашла в этом Исае?" Мой бедный мальчик, травмированный моим
разводом и потерей отца, ревностно оберегал меня от нежелательных для него
случайных знакомых! Я посадила его рядом и сказала серьезно и откровенно:
"Ты можешь быть абсолютно спокоен. Я никогда, я обещаю тебе - никогда - не
выйду ни за кого замуж без твоего согласия". Инцидент был исчерпан.
Занятия ивритом начались как раз после того, как истек мой
шестимесячный срок, установленный ОВИРом, и я снова подала документы на
выезд. Я была уверена, что у меня есть всего несколько месяцев для занятий.
Впереди меня ждала встреча с родными, и я часто описывала Андрею, как это
все произойдет и читала ему Анечкины письма.
"Эта страна, - писала она нам, - гимн солнцу, гимн морю, зыбучим пескам
и смелым сильным людям; цветам, синему небу, загорелым ребятишкам. Здесь
есть место всему - и огромной радости и черному отчаянию. И надежде. Без
надежды, без веры - нет Израиля. Мы тоже надеемся и ждем". Я была уверена,
что ждать осталось совсем недолго.
Занятия ивритом проходили в квартире Абы Таратута. Он же был нашим
преподавателем. Срок его отказа к тому времени достиг восьми лет. Я смотрела
на него и не могла понять, как он, находясь в отказе столько времени, может
еще шутить и улыбаться. И хотя я сама уже считалась формально в отказе с
1975 года, но я ведь даже не знала об этом! С моего осознанного отказа
прошел всего год, а я не находила себе места и ни о чем другом думать не
могла.
У Абы собралось человек десять. Некоторые из них уже хорошо знали друг
друга, увлеченно обменивались последними новостями и обсуждали сложившуюся
ситуацию. Почти все были в отказе. Я попыталась выяснить, по какой причине
их не выпускают. Они посмотрели на меня с интересом, но удивленно. А Аба
прищурил глаза, чуть наклонился ко мне и сказал серьезным голосом: "Ну, если
еще остались отдельные личности, пытающиеся найти причину своего отказа,
значит советская власть может заслуженно гордиться своими успехами".
Я в то время еще не знала Абу достаточно хорошо и не была готова к его
манере иронизировать с серьезным видом, да и опыта отказа у меня не было.
Поэтому я не удовлетворилась его отговоркой, а настойчиво продолжала искать
ответ на поставленный мною вопрос. "Но ведь не могут же всем отказывать без
всякой причины?" - спросила я недоверчиво, пытаясь найти в его глазах
подтверждение. Аба посмотрел на меня, и в глазах его забегали веселые
"чертики". "Конечно, не могут", - ответил он. И добавил после небольшой
паузы: "Но отказывают".
Были в нашей группе несколько человек, ни разу еще не подававших, но
мечтающих уехать в Израиль. В ОВИРе у них не принимали документы из-за
отсутствия в Израиле близких родственников. Я выяснила таким образом, что
правила приема документов ужесточены. Но не это меня почему-то поразило, а
то, что существуют люди, которые хотят уехать именно в Израиль, даже оставив
своих близких родственников здесь! Какая сила тянет их туда? До этого
момента Израиль, как таковой, меня почти не интересовал. Я, конечно, знала,
когда он был образован, гордилась его победами в Шестидневной войне и в
войне Судного дня. Но гордость, как и интерес, были неосознанными и не имели
для меня никаких конкретных последствий.
Моя принадлежность к еврейству была скорее непреложным фактом,
зафиксированным в паспорте, чем соучастием в некоей национальной общности.
Да и общности-то я никогда не ощущала. Бабушка, которая свято соблюдала все
еврейские обычаи и регулярно посещала синагогу, была для меня живым
анахронизмом религиозных предрассудков, хотя я с удовольствием ходила к ней
на пасху и обожала фаршированную рыбу. Короче, в то время Израиль был для
меня не страной еврейского народа, а местом, где бы я жила со своими родными
в безопасном отдалении от Советской власти.
Мои посещения ульпана на квартире у Абы заставили меня задуматься о
моем месте в этом мире. Я увидела людей твердых убеждений с восторгом в
сердце. В еврейском сердце. Я почувствовала, что обделена чем-то важным,
пока мне недоступным, но подспудно желанным и глубоко сидящим в моем
подсознании. Уроки иврита стали для меня уроками жизни моих предков,
неожиданно ворвавшихся в мою жизнь, в мое спящее еврейское сознание и
открывших для меня новую, незнакомую и поучительную, веселую и печальную,
долгую и добрую, мудрую и трагическую историю моего народа. Познание и
принятие проходило не просто и не быстро.
В нашей группе была уже немолодая пара, муж и жена, дочь которых была в
Израиле, а сын сидел в тюрьме за отказ служить в Советской Армии. Они
объяснили мне, что служба в Советской Армии является причиной отказа в
выезде на многие годы. И поэтому их сын предпочел пойти в тюрьму, но не дать
возможность властям "навесить" на него секретность. Мне казалось это
совершенно абсурдным. Как можно было позволить своему сыну пойти в тюрьму
добровольно?!! С тюрьмой и ее последствиями мне в моей жизни хоть и
косвенно, но пришлось столкнуться. Я смотрела на этих родителей, разлученных
со своими детьми, и думала, что дает им силу выдержать эту великую боль? Уже
потом, включившись в их борьбу, которая стала моим глотком свободы, моей
второй кожей, моей истинной сутью и судьбой на многие годы, я поняла, что
только вера в необходимость и единственность принятого решения позволяет
выжить в условиях постоянного, ежеминутного стресса.
А тем временем я регулярно посещала уроки иврита и читала литературу об
Израиле и еврейской истории. Закорючки, точечки и черточки приобретали свое
осмысленное значение и уже не расплывались в глазах. Пришло время, когда Аба
задал нам составить наш первый рассказ на иврите. Конечно, рассказ - это не
совсем то, на что мы были в то время способны. Два десятка слов, неуверенно
засевших в голове, не давали фантазии разыграться. Рассказы всех
присутствующих в принципе были похожи друг на друга. Я сказала, как меня
зовут, что у меня есть сын, что мама, папа и сестра в Израиле. Вот и все,
собственно, что я смогла с трудом выдавить из себя.
Наступила очередь одного молодого человека. Я знала, что он хочет
уехать в Израиль, но в ОВИРе у него не принимают документы, так как в
Израиле у него никого нет, и все его родственники живут в Союзе. Я всегда
смотрела на него с любопытством. Он был молодой, красивый, всегда
подтянутый, но с постоянной печалью в огромных черных глазах. Так вот, он на
секунду задумался и с каким-то горьким недоумением спросил: "Лама ани по?",
что в переводе означало: "Почему я здесь?" И все замолкли. И вместе с ним
подумали, ну, действительно, ну почему мы здесь, если хотим быть там?
А потом так получилось, что он предложил мне заниматься ивритом вместе,
то есть вместе готовиться к урокам. Я с готовностью согласилась. Он начал
заходить ко мне, и начались у нас бесконечные разговоры об Израиле. Он знал
Израиль так, как будто он в нем родился. Не только историю, политику,
демографию и обычаи. Он знал, как выглядят города, улицы и площади!
Рассматривая открытки, присланные Анечкой, он безошибочно называл, что на
этих открытках изображено. Однажды я ему даже не поверила. Держа в руках
одну из открыток, он с удивлением произнес: "Надо же, на площади Дизенгоф
новый фонтан появился!" "Ну уж это ты мне заливаешь", - подумала я. И не
поленилась. Написала Анечке. Она ответила, что, мол, да, действительно
построили великолепный фонтан, и вся площадь преобразилась. Вот такой был
Гера Куна, влюбленный в Израиль и мечтающий там жить. А для этого был у него
только один вариант - жениться на "выездной". И я начала усердно вспоминать
всех своих незамужних знакомых с родственниками в Израиле. На первый взгляд
такое простое дело оказалось неразрешимой задачей: или мои знакомые были уже
замужем или собирались ехать в Америку. Но дорогу осилит идущий, и я была
уверена, что рано или поздно мы этот вопрос решим.
Шло время. Иврит мой потихоньку продвигался, а Израиль становился ближе
и роднее. Круг отказников, окружавших меня, расширялся. Однажды Гера
позвонил мне по телефону и, как обычно, спросил разрешения приехать
позаниматься. Я согласилась. После этого он вдруг спросил: "Кстати, твой муж
ничего не имеет против того, что я приезжаю к тебе?" Я довольно грубо
отрезала: "Вообще-то это тебя не касается, но я с мужем в разводе". "Так это
же прекрасно", - воскликнул он и повесил трубку. "Ты просто идиот", -
прокричала я в раздающиеся из трубки гудки и со злостью швырнула ее на
рычаг. Через полчаса Гера был у меня с огромным букетом тюльпанов. Он был в
прекрасном настроении, сунул мне цветы и как ни в чем не бывало пошел
поболтать с Андреем. Он всегда перед занятиями, а иногда и после них
разговаривал с ним. Иногда они бывали настолько увлечены разговором, что оба
с удивлением смотрели на меня, когда я вдруг прерывала их. Поэтому я
наблюдала за ними издали, исподтишка, чтобы не мешать. Я чувствовала, что
Андрею интересно с ним, впрочем, как и мне самой.
Никогда до Геры не было в моей жизни настолько интересного собеседника.
Он был таким начитанным и эрудированным, что иногда я просто кивала головой,
боясь признаться, что я даже не слышала о таком художнике, о котором он
вскользь мог упомянуть в полной уверенности, что все должны знать предмет
разговора. Но кроме всего - и это я думаю главное - у нас была общая цель,
положившая основу нашей дружбе. Гера был убежденным сионистом, и его идеи
находили понимание и отзыв в моей душе.
Однако никаких других чувств у меня к нему не было да и быть не могло.
Прежде всего он был на десять лет младше меня, и было бы смешно с моей
стороны даже на секунду подумать о нем серьезно. Кроме того, развод с
Володей потряс меня настолько, что я просто никого вокруг не замечала. Ну и
конечно я считала, что вот-вот уеду. Несмотря на скептицизм Абы я была
убеждена, что получу разрешение, и все мои мысли и планы были далеко.
Начиная с нашего последнего телефонного разговора, Гера всегда приходил
ко мне с цветами. Давно уже у меня дома не было столько цветов. Поначалу я
чувствовала себя неловко, а потом привыкла, тем более, что никаких других
изменений в его отношении ко мне не было. А какая женщина может отказаться
от цветов?!
В апреле 1981 года я получила следующий отказ. По той же причине.
Вернее, без всякой причины. Сказала я о нем только Андрюше и Гере. А в нашей
группе - никому. К тому времени мне уже было ясно, что отказы для них - дело
обычное. Они уже давно перестали подсчитывать их. Я поняла, что мне тоже
необходимо выработать к ним иммунитет.
На лето я уехала с Андреем в Челябинск. У меня остались прекрасные
отношения как с родителями Володи, так и с семьей его брата, особенно с
Милой. В конце августа мы вернулись в Ленинград, и сразу же раздался
телефонный звонок Геры. "Я хочу тебя срочно видеть", - сказал он как-то
необычно серьезно. "Приезжай", - ответила я и подумала, что у него какие-то
неприятности. Гера приехал очень быстро и практически без всякой подготовки
сказал: "Я хочу, чтобы мы поженились". "Это невозможно", - ответила я, не
раздумывая. Он настаивал. Наконец я сказала: "Послушай, я знаю, что ты
хочешь уехать в Израиль и не можешь подать документы. Давай говорить
начистоту. Я согласна заключить с тобой фиктивный брак, чтобы помочь тебе
выехать. Но здесь в наших отношениях ничего не должно измениться, а в
Израиле мы распрощаемся в аэропорту". Потом я улыбнулась и добавила, чтобы
хоть немного разрядить обстановку: "Но все это при одном условии - таскать
чемоданы будешь ты".
Гера мою шутливую концовку не оценил и ответил тут же: "На фиктивный
брак я не согласен. Я делаю тебе предложение и хочу, чтобы ты стала моей
женой". Я почувствовала, что разговор затягивается. "Ты о своей маме
подумал? - воскликнула я. - Ты что, хочешь, чтобы у нее был инфаркт?! Как
иначе она может отреагировать на женитьбу своего сына на женщине старше его
на десять лет и с десятилетним ребенком на руках? Я бы не хотела увидеть
своего сына в такой ситуации". Гера как будто только и ждал такого
аргумента. "Хорошо, - сказал он. - Не давай мне ответа, пока не встретишься
с моей мамой". И ушел.
Я осталась одна в разорванных чувствах. Ко мне тихо подошел Андрей,
обнял и прошептал: "Мамочка, как бы я хотел иметь такого папу, как Гера". Я
вздрогнула. И впервые после его слов мысль о замужестве не стала казаться
мне абсурдной.
Встреча с Гериной мамой превзошла все мои ожидания. Она оказалась
милой, очаровательной женщиной, мягкой, утонченной в чувствах и с
удивительным тактом. Но больше всего меня поразило, что она отнеслась ко мне
так, будто всю жизнь ждала именно такую невестку. В ее отношении ко мне я не
почувствовала никакой фальши. Я могу с полной ответственностью сказать, что
именно знакомство с ней сыграло главную роль в моем решении. Я никогда бы не
осмелилась выйти замуж за Геру, сделав при этом его маму несчастной.
После ее ухода я еще пыталась образумить Геру: "Представляешь ли ты,
что такое десять лет разницы?" Гера поцеловал меня и ответил: "Глупенькая,
это же огромное достоинство. Женщины живут дольше мужчин на десять лет. Мы
проживем долгую, счастливую жизнь и умрем в один день!" Я рассмеялась. Я
была счастлива. Я думаю, что именно в тот момент я полюбила его. И люблю до
сих пор.
Когда Гера ушел, ко мне подбежал Андрей и счастливым голосом сказал:
"Мамочка, как я тебя люблю за это!!!" "За что?" - спросила я, занятая своими
мыслями. "За то, что ты согласилась выйти замуж за Геру!" - и он обнял меня
и крепко расцеловал. В декабре наш брак был зарегистрирован.
Новый вызов из Израиля вместе с Анечкиными и папиными поздравлениями
был получен, и документы сданы в ОВИР. Оставалось ждать. Мы не думали тогда,
что ждать придется настолько долго. Забегая вперед скажу, что с тех пор
прошло пятнадцать лет, и я ни разу не пожалела, что вышла замуж за Геру. Я
надеюсь, что Гера тоже. С его родителями у меня самые теплые отношения, о
которых можно только мечтать. И добавлю, что Гере пришлось-таки таскать
чемоданы, но случилось это гораздо позже, чем мы тогда предполагали.
В 1982 году ко мне вдруг позвонил Э.Д. Тот самый Э.Д., который помогал
мне, когда моя мама была в психиатрической больнице. Мы встретились, и он
сказал: "Леночка, я знаю, что ты хочешь уехать в Израиль. Я могу тебе в этом
помочь. У меня огромные связи. Но я хочу, чтобы мы заранее обменялись
квартирами. У меня тоже неплохая квартира. Но твоя безусловно лучше. После
получения тобой разрешения обмен будет уже невозможен. Подумай и дай ответ".
Я рассказала об этом предложении Гере, объяснила, как Э.Д. помогал мне выйти
из казалось бы безвыходных положений, описала его, как человека, который
"все может", и сказала, что лично я такой шанс упускать не хочу. Гере
оставалось только верить мне на слово.
Все формальности по обмену Э.Д. взял на себя, и через полгода мы
переехали в квартиру на Плеханова, которую даже не удосужились как следует
посмотреть. Безусловно, квартира эта ни в какое сравнение не шла с маминой,
но мы были уверены, что проживем в ней максимум год. А еще через полгода
Э.Д. зашел к нам и с сожалением сказал: "Леночка, ну кто же мог
предположить, что Брежнев умрет? Все мои люди полетели со своих постов. Я
ничем не могу помочь тебе".
Иллюзии о быстром отъезде исчезли. Все мои знакомые говорили и говорят,
что Э.Д. обвел меня вокруг пальца, как глупого, доверчивого ребенка. Я для
себя этот вопрос до сих пор держу открытым. По той простой причине, что не
обменяй я тогда квартиру, я бы всю жизнь корила себя, что не использовала
свой шанс. Такова жизнь. Не ошибается только тот, кто ничего не делает.
Мы с Герой и Андреем вступили в пору зрелого отказа. Тот, кто решается
описать "отказ", заранее обречен на провал. И я это хорошо понимаю. Кто был
в длительном отказе, тому это объяснять не надо. Кто не был - тот все равно
не поймет. Невозможно рассказать о бесконечных днях и ночах полной
безысходности и исчезающих надежд. Отказ - это тысячи исковерканных судеб и
запланированное, сознательное подавление воли. Это бесправие, возведенное в
закон, при отсутствии малейших возможностей защиты. Отказ - это преступление
государства перед каждым отдельным человеком, открыто выразившим свое
желание выйти из-под контроля и власти этого всепожирающего монстра под
названием Советский Союз; это превращение людей в предмет спекуляции и
торговли, старательное и планомерное низведение человека до рабского
состояния под прикрытием заботы о благе и независимости государства.
Есть много способов расправы...
Сначала был костер и кнут,
Ломали ребра и суставы,
Был всем известный тайный суд.
Как страшно вспоминать былое.
Но были рвы и лагеря
И были печи для убоя.
Нет, пухом не была земля.
С годами изменились нравы.
И кто-то, видно, с головой
Придумал новый вид расправы -
Жестокой, действенной, простой.
И как всегда все шло по плану,
И безусловно был приказ
Чтоб расправляться без обмана.
Так был изобретен "отказ".
Коварство, ложь, пустые фразы,
Негласный и другой надзор.
Растут и множатся отказы.
Нам всем объявлен приговор.
Ну, черт с ним даже с приговором.
Но где же судьи, адвокат?
Кто выступает прокурором?
Увы, кругом молчат, молчат...
Так мы живем - не осужденные,
Свободные - с клеймом раба.
На сколько лет приговоренные?
И что готовит нам судьба?!
Цинизм и издевательства доходили до своего апогея. Я помню, как после
бесконечных жалоб, в составлении которых мы, отказники, стали корифеями и
знатоками, изучившими гражданский и уголовный кодексы, меня вызвали на прием
к начальнику МВД г.Ленинграда генералу Бахвалову. Я снова вошла в "Большой
дом" на Литейном проспекте, где некогда проходили мои бесчисленные допросы.
Но сейчас я вошла туда не с боковых, незаметно прячущихся в переулках
входов, а с главного, центрального. Я, кстати, не могла поверить, что мне
нужно входить в этот, имперский вход, и поначалу заглянула в рядом
расположенную парадную. Мысленно я перебирала все возможные варианты моего
разговора с начальником МВД, но не успела я сделать и шага, как дуло
автомата было направлено на меня, и грубый окрик "руки за голову" вернул
меня к действительности. Я хотела что-то сказать, но затвор щелкнул и
приказ, перешедший в крик, дошел до моего изумленного сознания. Я медленно
положила руки на голову и робко объяснила причину своего присутствия в
здании КГБ. "Главный вход", - услышала я в ответ. И уже при выходе до меня
донеслось с грубым смешком: "По своей воле сюда лучше не заходить". Да,
разные, очень разные входы были в Главном управлении КГБ и МВД.
Встреча с генералом Бахваловым проходила при полном внешнем ко мне
уважении. Он извинился за трехминутное опоздание, сказал, что пришел сегодня
исключительно ради встречи со мной и пригласил в огромный кабинет. Я села
напротив него. Я знала - от этого человека много зависит. Он стоял на той
вершине, с которой он мог столкнуть нас, простых и неугодных ему смертных, в
еще более глубокую пропасть отчаяния и страданий или, в случае изменения
направления ветра нашей судьбы, мог с таким же успехом вышвырнуть нас,
ставших ненужными и потерявшими цену, в ненавидимый и надоевший ему Израиль.
Я хотела стать ненужной, бесполезной и потерявшей всякую для него цену.
"Елена Марковна, - сказал он мне, развалившись в кресле, но умудряясь
при этом сохранять военную выправку, - ваши жалобы и заявления кое-кому уже
очень надоели". Он сделал акцент на "кое-кому", давая мне понять, что и
говорит он со мной от имени этого безликого, неназванного, но
могущественного "кое-кого". "Слава Б-гу, - подумала я, - этого я своими
заявлениями и добивалась". А он продолжал: "И вот сейчас здесь, у меня в
столе, находится ваше заявление о выезде, - при этом он резко выдвинул ящик
стола, как будто бы я могла заглянуть в него и убедиться, что там
действительно лежит мое заявление, - и я честно скажу, что хочу подписать
его". И он уставился на меня своими бесцветными, ничего не выражающими
глазами.
"Ну так сделай это, сделай, - стучало у меня в мозгу, - и ты избавишься
от меня, от моих заявлений, от моего преподавания иврита, от моих
бесконечных встреч с иностранцами и еще от многого другого, что я буду
предпринимать в дальнейшем, чтобы добиться выезда. Ну же, ну, подпиши!" Но
он так же резко задвинул ящик стола, запер его на ключ, чтобы у меня не
оставалось никаких иллюзий насчет его намерений, и произнес: "Но сделать
этого не имею права". Он сказал это таким тоном, будто речь шла, по крайней
мере, о благополучии всего человечества, которое при подписании моего
заявления будет ввергнуто в пучину бедствий.
"Но если я уже здесь, - сказала я как можно более спокойно, - назовите
мне, по крайней мере, хоть причину моего отказа. Я тогда буду знать с кем
бороться и не стану надоедать вам своими заявлениями". Ответ, который я
услышала, был настолько же абсурдным, насколько издевательским: "Это ваше
счастье, что вы не знаете причину. Именно причина и является секретной. Так
что для вашего же блага я советую вам даже не пытаться узнать ее". Аудиенция
была окончена. Уходя, мне показалось, что он остался собой вполне доволен.
Само по себе сообщество, именуемое "отказниками", могло бы послужить
интереснейшим исследованием для психологов и историков. Ведь в "отказ"
попадали люди, объединенные только национальной принадлежностью и одним
желанием - покинуть пределы СССР. Да и сообществом-то их нельзя было
назвать. Я думаю, что абсолютное большинство всех отказников сидели тихо,
предпочитая не раздражать власти своей назойливостью. Были такие, которые
боролись в одиночку, изучая ситуацию и используя любой козырь в своих
интересах. И была немногочисленная группа борцов, объединенных общим
желанием не дать забыть о себе ни на минуту, не позволить совершать
беззакония и издевательства под прикрытием "железного занавеса" и привлечь
внимание мировой общественности к нарушениям прав человека в Советском
Союзе. Безусловно и для "борцов" конечной целью было получение разрешения на
выезд, однако методы достижения этой цели были абсолютно иными. Такая борьба
изначально была сопряжена с риском, который для некоторых заканчивался
тюремным заключением.
Сказать с полной ответственностью, что борцы были смелее остальных
отказников, я бы не решилась. Просто каждый в этой ситуации выбирал для себя
тот путь, который по его мнению приведет к цели, согласуясь при этом с
внутренними убеждениями, характером и системой ценностей каждого отдельного
человека. Смелость вырабатывалась уже в процессе борьбы. И в убеждении, что
выбранный путь приведет в конечном итоге к отъезду. То есть я хочу
подчеркнуть, что знала среди отказников, сидящих тихо, людей с очень сильным
характером. И встречала среди борцов людей, с трудом преодолевающих свой
страх. И все-таки я счастлива и горжусь, что была среди тех, кто борется
открыто, преодолев гипноз коммунистической системы.
Я думаю, что несмотря на наш отказ, мы, борцы, почувствовали себя
свободными раньше других и сумели внушить уважение к себе даже со стороны
властей. И тут я не могу не подчеркнуть ту огромную поддержку, которую
оказали нам еврейские общины всего мира. То, чему я стала свидетелем и
участником, до сих пор поражает мое воображение. Даже сейчас я не могу
понять до конца, что двигало людьми, посвятившими много лет своей жизни
нашему освобождению. Их сплоченности можно позавидовать, а их подвижничеству
- поклоняться. Сила их была настолько велика, что с ней уже не могли не
считаться правительства как западных стран, так и Советского Союза. Именно
из-за их неустанного, организованного давления на все возможные и
невозможные рычаги власти, мы чувствовали себя в определенной безопасности.
Я могу смело утверждать, что победу мы одержали сообща.
Отказ, как удар гильотины,
Как смертный приговор,
Как подлый выстрел в спину
И как расстрел в упор.
Нет, это не мне отказали.
Все глубже и страшней:
Еврейство мое растоптали,
А с ним и тебя, иудей!
Я верю в такую идею
/Такая уж наша доля/ -
Нет, не свободны евреи,
Пока хоть один в неволе.
К тебе мой призыв, соплеменник!
Не стой в стороне, не робей.
Есть брат у тебя - и он пленник.
Спаси его, еврей!
Мой первый прямой контакт с кагебешниками в период отказа произошел в
1987 году. К этому времени я уже честно могла причислить себя к группе
активистов. Уже шесть лет я была преподавателем иврита, участвовала в
голодовках протеста, в нелегальных семинарах по различным аспектам отказа и
нашего права на репатриацию, была членом организации "Женщины против
отказа", принимала участие в демонстрации протеста в приемной Верховного
Совета СССР. Я уж не говорю о всевозможных коллективных и личных письмах и
заявлениях в адрес различных советских и партийных органов, начиная с газет
и журналов и кончая Генеральным прокурором СССР и Генеральным секретарем ЦК
КПСС. К этому времени у меня уже было бессчетное число контактов с
еврейскими организациями Запада и с сотрудниками Американского посольства в
СССР. И однако КГБ меня ни разу не беспокоил. То есть телефон наш был на
прослушивании, машину нашу дважды обыскивали после того, как мы подвозили на
ней иностранных граждан, но ни угроз, ни попыток "завербовать" меня, короче
никаких прямых контактов у меня с КГБ не было.
Мне бы только радоваться этому. Но сказать по правде я испытывала
разочарование и даже беспокойство. "Неужели я еще недостаточно им надоела,
что они игнорируют мою деятельность?" - спрашивала я себя и думала, что же
еще предпринять, чтобы вывести их из терпения. Словом, связались они со мной
весной 1987 года. Гера позвонил мне с работы и сказал, что его "навестил
один товарищ из КГБ" и что он желает со мной встретиться. Но он, мол, /этот
товарищ/ не уверен, согласна ли я его принять. "С каких это пор они стали
такими стеснительными и щепетильными?" - задала я Гере риторический вопрос,
адресованный, естественно, не ему, а тем другим "товарищам", которые
прослушивают /или подслушивают/ наш разговор по телефону. Что такое телефон
я очень хорошо помнила еще со времен маминого ареста.
Как потом выяснилось, этот кагебешник, представившийся Гере по всей
форме, сказал ему, что он бы хотел встретиться со мной у нас дома, но он
боится, что "Елена Марковна тут же вызовет прокурора по надзору в связи с
таким несанкционированным визитом, а нам бы не хотелось никаких осложнений".
Короче, явился молодой, вежливый, интеллигентный, как две капли воды похожий
на "добрых" следователей. С характерным лицом, знакомыми интонациями и
вышколенными манерами. Все это пугающе напоминало мне встречи со
следователем, но в другой обстановке и при других обстоятельствах.
Напоминало, но не пугало. Я поняла, что стала человеком внутренне свободным
и категорически убежденным в своей правоте.
Я предложила чашечку кофе. Он сначала отказался. Сказал, что не
положено. Я такую реакцию ожидала. Поэтому, улыбнувшись, парировала: "Ну, не
очень-то положено, допустим, приходить к кому-либо в гости без приглашения.
Поэтому пусть это будет еще одно маленькое нарушение в вашем послужном
списке. Зато когда вы меня вызовите к себе на допрос, вы возвратите мне ее,
что будет гораздо приятнее, чем стакан воды, который вы обычно предлагаете у
себя в кабинете". Он сделал вид, что обиделся. Сказал, что если бы они
хотели меня вызвать, они бы так и сделали. Он, мол, пришел поговорить не
формально, а я сразу на что-то намекаю. "Ну, если не формально, - ответила
я, - то чашечка кофе не помешает". Он согласился. Отлично. Я выиграла
инициативу. Мне стало весело. Я угощаю кофе кагебешника!
Таким образом, полудопрос проходил, можно сказать, в полудомашней
обстановке. "Елена Марковна, нам известно, что вы занимаетесь преподаванием
иврита". "Ну, я не держу это в большом секрете, иначе бы у меня
просто-напросто не было учеников, - ответила я, - но если вы мне покажете
закон, запрещающий заниматься преподаванием, я в ту же секунду прекращу эту
деятельность. В отличие от некоторых организаций и отдельных должностных лиц
я свято чту букву закона". Он намек безусловно понял, но виду не подал.
Более того, преподавать иврит милостиво разрешил. Обалдеть можно! Однако при
этом добавил, что часто такие группы занимаются не ивритом, а сионистской
пропагандой. "Вы иврит знаете?" - спросила я его. Он отрицательно покачал
головой. "Жаль, - продолжила я, - а то я бы вас пригласила в качестве
экзаменатора для своих учеников. И вы бы лично смогли оценить их успехи. Не
уверена, правда, что ученики пришли бы в восторг от такой проверки". И я с
вызовом посмотрела ему в глаза.
Вдруг он совершенно переменил тему. Сказал, что им известно, что два
дня назад меня посетила супружеская пара из Америки. Назвал фамилию. Я
отрицать не стала. Более того, заметила, что я вполне доверяю их информации.
Он спросил, о чем мы говорили. Я ответила, что со всеми иностранцами я
говорю о том же, о чем пишу в своих бесконечных заявлениях - о незаконном
отказе в выезде в Израиль. Вот тогда он как бы невзначай попросил меня
сообщать им о предстоящих визитах иностранцев. Я рассмеялась. "Вы же
получаете зарплату и, думаю, неплохую, - сказала я. - А работать не хотите.
Моя работа - встречаться, ваша - следить. Мы стоим по разные стороны
баррикад".
Разговор перешел на международные темы, а оттуда, естественно, на
Израиль. Он спросил меня, как я отношусь к Моссаду - израильской разведке.
Ну, тут уж я включила все свое красноречие. И получила неописуемое
наслаждение, рассказывая о чудесах израильской разведки. Он слушал с
интересом. По крайней мере, скуки не выказывал. Только потом спросил, почему
же я так уважительно отношусь к израильской разведке и при этом так
нетерпима к КГБ. Ведь в сущности это одно и то же, только страны разные.
"При этом КГБ, - добавил он, - это пока что разведка страны, в которой вы
живете и которая в том числе занимается и вашей безопасностью".
Я сказала, что придумал он это здорово и звучит красиво. Но, к
сожалению, он все перепутал, кроме того факта, что и тут и там -
действительно разведка. Только Моссад старается защитить своих граждан, а
КГБ, по моему невольному опыту, занимается как раз обратным. А насчет
уважения - это он уж совсем не прав. Я уважаю и Моссад и КГБ. Каждая из этих
разведок отлично справляется с поставленными ей задачами. Но задачи, увы,
разные абсолютно, отсюда и вытекает мое к ним личное чувство. А именно -
Моссад я люблю, а КГБ - не обессудьте - ненавижу.
В общем, поговорили откровенно. То есть именно я откровенно - в смысле
моего к ним отношения. Но ни разу он не вышел из себя, даже неудовольствия
никакого не выразил. На том на первый раз и расстались. Он ушел, а я
попыталась проанализировать, зачем же он приходил. Ну ведь не о Моссаде в
самом-то деле поговорить! И ни к какому заключению не пришла. Кроме
неуклюжей попытки "стучать" на иностранцев, никаких других предложений от
него не последовало.
Через пару дней он вдруг снова позвонил мне по телефону. "Елена
Марковна, - прозвучал его голос, - а вы, оказывается, занимаетесь незаконной
переправкой кассет заграницу". Тут следует заметить, что примерно за неделю
до этого я передала кассету с призывом о помощи через английских друзей,
навестивших меня. Анечка, которая делала все возможное и невозможное, чтобы
привлечь внимание ко мне людей на Западе, использовала эту кассету в одном
из своих концертов. Вот на эту запись он мне и намекал.
Естественно, я продолжала свою игру. "Вы обвиняете меня в контрабанде,
- ответила я возмущенно, - и я могу подать на вас жалобу. Я прекрасно знаю,
на что вы намекаете, и утверждаю, что все свои заявления на Запад я передаю
по телефону. И если мой абонент записывает мою речь на кассету, то это его
личное дело и моим интересам не противоречит".
Он тут же перевел все в шутку, сказал, чтобы я не нервничала и
предложил компенсировать нанесенную мне обиду. "Уж не хотите ли вы заплатить
мне за моральный ущерб?" - спросила я с сарказмом. Оказалось, нет. Заплатить
не хочет. А хочет пригласить меня на выставку в Манеж. А надо сказать, что в
Манеже в то время проходила выставка картин из частных собраний. Попасть на
нее было практически невозможно. Люди с ночи занимали очередь, чтобы купить
входной билет. Мне было предложено посетить выставку в выходной день, то
есть при полном отсутствии там народа. Не согласиться было просто обидно,
согласиться - опасно. Мое согласие безусловно означало определенное
погружение в их планы. Вопрос стоял четко - суметь вовремя вынырнуть и не
захлебнуться.
К тому времени я знала позицию очень многих отказников, в том числе и
Абы Таратута, - с кагебешниками ни на какой контакт не идти вообще. Такая
позиция была выработана по двум соображениям. Во-первых, показать, что нам с
ними просто не о чем говорить, а, во-вторых, любое общение с сотрудниками
КГБ часто просто парализовало волю, и их вежливое, но профессиональное
запугивание и балансирование "кнутом и пряником" могло привести к той цели,
которой они добивались.
Ко мне самой однажды пришел мой хороший знакомый-отказник, напуганный и
растерянный после разговора с сотрудником КГБ. И хотя, по моему мнению,
кагебешник вел себя примитивно до предела, то есть сказал моему приятелю,
что шансы на выезд у него равны нулю и единственно, кто может ему помочь -
это КГБ. Однако их благодарность нужно заслужить. Ничего особенного делать
не надо, только сообщать о кружках иврита: кто посещает, о чем говорят. Вот
и все. Ничего сложного. Сразу ответ давать не обязательно. Надумает - вот
номер телефона.
Казалось бы такая беседа, "шитая белыми нитками", предполагает
однозначную реакцию. Нужно или не нужно показывать ее кагебешнику - это
особый вопрос. Но решить для себя, что сотрудничество с этой организацией
неприемлемо ни при каких обстоятельствах - это не должно подлежать сомнению.
Однако мой приятель был страшно напуган. И не только угрозой
бессрочного отказа. Ему уже мерещилась "месть" за отказ в сотрудничестве,
инспирирование какого-нибудь "дела", судебный процесс и тюрьма. И такие
случаи бывали, конечно. Но, как правило, это надо было очень "заслужить",
очень им надоесть. Такие процессы обычно имели целью запугать других
активистов. Мой же знакомый принадлежал к так называемым "тихим" отказникам
и, чтобы выполнить условия, поставленные КГБ, ему пришлось бы изучать иврит,
чем он до того даже не занимался.
Я не знаю, воспользовался ли он моим советом выбросить бумажку с
номером телефона и выкинуть из головы разговор с сотрудником КГБ. Это в
общем-то его личное дело. Я это к тому рассказываю, что прежде чем подать
кагебешнику чашечку кофе, надо быть очень уверенным в своих позициях. И если
хоть капля страха или сомнения сидит в мозгу и точит его, то лучше просто
избегать всяческих контактов.
Ни страх, ни сомнения меня не мучили. И если своему рождению я была
обязана Сталину, то своему становлению как личности - КГБ. Вот уж воистину я
могла сказать: "Стране Советов я обязана всем!" Но если отбросить шутки в
сторону и вернуться к тому заманчивому предложению, которое я получила -
посетить выставку в Манеже - то я согласилась. "Если вы заботитесь о моем
эстетическом воспитании, то это вполне похвально", - ответила я ему на
следующий день, когда он перезвонил, чтобы узнать мое решение.
Короче, мы договорились встретиться у входа в два часа дня. Он попросил
меня не опаздывать. Я сказала, что обещать не могу, так как у меня есть
дурная привычка на свидания приходить с опозданием. Он подчеркнул, что очень
просит придти вовремя. Боже, те же интонации, что у Новикова, когда он
настойчиво-вежливо приказывал мне явиться на допрос к определенному часу.
Все знакомо, все пройдено. Даже не интересно. Когда-то я хотела войти с ними
в контакт после приезда Гизелы. Мой адвокат отговорил меня, сказав, что мне
их не переиграть. Я это усвоила и не обольщалась на этот счет, и четко
установила для себя ту грань, дальше которой я не пойду. Именно поэтому, я
думаю, преимущество было на моей стороне. В то же время, соглашаясь на
встречу в Манеже, я давала выход своему любопытству и авантюризму. В
монотонной безрадостной жизни в отказе это было хоть каким-то разнообразием.
Пришла я на место встречи во время. И случайно произошло там событие,
само по себе очень незначительное, но засевшее в моей памяти. Я стояла у
входа в Манеж. Вдруг ко мне подошел какой-то молодой человек и спросил, где
здесь касса, чтобы купить входной билет. Я ответила, что сегодня выходной
день и касса не работает. Пока мы так беседовали, из Манежа вышел мой
кагебешник. Оказывается он уже был внутри. Увидев его, я распрощалась с
молодым человеком и пошла навстречу кагебешнику. Он был неузнаваемо
официален и раздражен. Я недоумевала. Так молча мы дошли до кабинета
директора Манежа. Директор ждал нас и подобострастно просил быть в его
кабинете как дома. До меня дошло - директор понятия не имеет, кто я, и
уверен, что я тоже сотрудник КГБ. Или кто-нибудь в этом роде. Меня
устраивала такая игра. Хотелось лишь выяснить следующий ход.
Вдруг кагебешник пронзительно взглянул на меня и раздраженно спросил:
"Елена Марковна, кому это вы меня сейчас "засветили"?" Я обалдела. Так он,
оказывается, заподозрил, что молодой человек, с которым я разговаривала у
входа, был приглашен мной специально, чтобы "показать" с кем я встречаюсь.
Господи, какая болезненная мнительность, смешанная с самомнением! И
почему-то заявление его меня страшно разозлило. Я не давала ему никаких
обещаний держать наше знакомство в секрете. Я, слава Б-гу, не нахожусь у них
на службе и не должна давать ему отчет в своих действиях. А, кроме того,
меня как-то по-детски обидело, что у него настолько невысокое мнение обо
мне, что он считает, что я могу действовать такими примитивными методами.
"Если вы меня держите за идиотку, которой нужно вас "засвечивать" таким
примитивно-глупым способом, то зачем вы вообще время зря теряете? Уверяю
вас, что если бы у меня было намерение вас показать кому-нибудь, то я давно
уже сделала бы это. Но показывать вас ничуть не интересно, так как таких,
как вы, вокруг слишком много и всех не перекажешь, да и смысла особого
нету". А еще я посоветовала ему сменить работу, так как она расшатала его
нервную систему.
После такого монолога я взяла сигарету из его пачки и с удовольствием
затянулась. Моя злость почему-то его успокоила, что еще раз подтвердило мои
наблюдения, что у них все-таки мозги по другому устроены, чем у нормальных
людей. Но это его проблема.
Ну, а потом для нас действительно провели экскурсию. Мы вдвоем ходили
по огромным залам, и милая молодая женщина-экскурсовод заученно, но очень
интересно объясняла нам особенности и достоинства той или иной картины. И
именно оттого, что я получила удовольствие от этой экскурсии, я поняла, что
я достаточно хорошо контролирую себя и внутренне абсолютно спокойна.
Потом мы возвратились в кабинет, и я понимала, что именно сейчас он
должен выложить карты или, по крайней мере, сделать первый ход. А он вдруг
сказал: "Елена Марковна, а вы знаете, что вашему сыну в Израиле в армию
придется идти, а обстановка там очень неспокойная". Я ответила, что пока
из-за их неусыпного внимания ко мне моему сыну грозит пойти в Советскую
армию. И высказала все, что я думаю по этому поводу. Тут он впервые вышел из
себя и сказал, что я веду себя некорректно, так как он на службе и не имеет
права ответить мне то, что он думает и чувствует, а я пользуюсь этим и
поливаю грязью все, что ему дорого. "Послушайте, - перебила я его, - я на
это свидание не напрашивалась. Удовольствия оно мне не доставляет. И
единственный смысл для меня в этой встрече с вами - это высказать все, что я
думаю по затрагиваемым вами вопросам. Ну, а если это начало вас раздражать,
то мы можем в заключение поговорить о погоде".
На его лице вновь появилось доброжелательное выражение. Ни тени
раздражения. Профессионал. "Елена Марковна, - обратился он ко мне, и в
голосе его послышались заботливые отеческие нотки, - я хотел вас
предупредить, что за последнее время вы очень сблизились с людьми, которые
только уменьшают ваши - и без того незначительные - шансы на отъезд".
Наконец-то что-то конкретное. "Вы меня заинтриговали, - ответила я. - И я не
могу отказать себе в любопытстве уточнить кого же вы имеете в виду?" "Я
говорю о Иосифе Радомысльском", - ответил он, выжидающе глядя на меня.
Я рассмеялась ему в лицо. Надеюсь, что это получилось естественно. А
про себя подумала, как же скрупулезно они следят за каждым нашим шагом.
Иосиф был одним из самых активных отказников, преподавателем иврита,
человеком, пользующимся огромным уважением среди нас и очень известным на
Западе. Именно в последние несколько недель его жена Нина стала посещать мои
занятия ивритом. И хотя я знала иврит несравненно хуже Иосифа, он, улыбаясь,
объяснил мне, что быть учителем собственной жены у него не получается. После
занятий Иосиф заходил за ней, чтобы проводить домой. Вот по поводу этих
участившихся контактов мне и было высказано недвусмысленное предупреждение.
Итак, я рассмеялась и ответила: "Одна из немногочисленных положительных
сторон отказа - это приобретение единомышленников и надежных друзей. Друзья
не могут помешать мне получить разрешение на выезд. А Иосиф - это такой
человек, что даже знакомство с ним - это огромная честь. А быть его другом -
это для меня привилегия и гордость". И я ощутила, что мне стало
разговаривать с ним тошно и скучно. Я встала и стала надевать пальто,
показывая, что наш разговор окончен. А он, видя, что я ухожу, скороговоркой
произнес: "Елена Марковна, меня просили вам передать, что с вами хотел бы
встретиться мой начальник". Его последнее предложение меня страшно
оскорбило. Уж не возомнили ли они, что я согласна контактировать с ними?
"Послушайте, - сказала я зло, - неужели вы не понимаете, что у меня нет
никакого желания поддерживать знакомство с вашей организацией? Наша
сегодняшняя беседа удовлетворила меня, я думаю, навсегда. Надеюсь, что и вы
расстаетесь со мной с таким же ощущением". И ушла. Но встреча эта оказалась
не последней. Однако об этом чуть позже.
Писать об отказе, соблюдая хронологическую последовательность,
оказалось для меня просто невозможным. События и люди перемешались во
времени и возникают в памяти беспорядочно, как разрозненные, не связанные
между собой картины. Так выскакивают шарики из автомата при розыгрыше
"Лото". Вот сейчас вдруг возникла перед глазами наша первая демонстрация
протеста, которая в то же время явилась первой антиправительственной
демонстрацией в Ленинграде за семьдесят лет Советской власти.
Было это в 1987 году. Шел второй год "гласности и перестройки". Мы,
отказники, никаких перемен в нашей судьбе не наблюдали. Более того,
незначительные изменения в окружающей нас жизни ввергали нас в еще большее
отчаяние, так как отсутствие каких-либо сдвигов в нашем положении являлось
доказательством того, что именно нас эти перемены как раз не касаются.
Поэтому когда в 1987 году в газете появилось робкое упоминание о свободе
собраний, мы решили эту возможность не упустить.
Нам казалось логичным, что лучше выходить на демонстрацию не всей
семьей, чтобы в случае непредвиденных обстоятельств оставались родные для
связи в Союзе и заграницей. К участию в демонстрации мы решили привлечь
только тех отказников, которые наверняка собирались ехать именно в Израиль.
Девиз "Отпусти народ мой" должен был прозвучать недвусмысленно и
определенно. На нашем собрании было решено, что предпочтительней участие в
демонстрации женщин, так как в случае ареста к женщинам возможно некоторое
снисхождение.
Группа сформировалась быстро, но была она очень немногочисленной: Миша
Бейзер и Боря Локшин /у них не было жен/, Инна Рожанская, Лиля Шапиро, Ида и
Аба Таратута /они решили выйти вместе/ и я. За два дня до намеченной даты мы
послали фототелеграмму с нашими подписями в адрес Ленинградского обкома КПСС
о нашем решении с объяснением причин демонстрации. Написали плакаты.
Демонстрацию решили провести у здания обкома КПСС и там же, неподалеку,
встретиться утром. Обком КПСС располагался в известном всему миру здании
Смольного, в котором во время революции 1917 года располагался революционный
штаб под руководством Ленина. Именно поэтому в здании этом располагался
музей-комната Ленина, открытый для посетителей.
Я помню последнюю ночь перед демонстрацией и страх глубоко внутри,
такой противный и, казалось, давно забытый. Я не знаю было ли мне легче, чем
другим, от того, что ранее я уже переживала нечто подобное, готовясь к
допросам. Однако, как показал мой личный опыт, к страху невозможно
привыкнуть. Можно только научиться скрывать его. Да и страх-то может быть
очень разным. К примеру, страх за ребенка - это чувство всепоглощающее,
неуправляемое, логике не подверженное и, с моей точки зрения, это как бы
вершина страха, его квинтэссенция. Это чувство усугубляется от сознания того
доверия, которое испытывает ребенок к родителям, и вы уже не думаете о себе,
своей жизни, безопасности, боли - перед вами только глаза вашего малыша, и
весь мир сосредоточен в его ...
