Александр Хургин. Комета Лоренца
страница №3
...с вываркой наперевес.- Сюда, - показала Марья, и Сеня поставил выварку у стола. С которого и
полетело в нее все съестное. Без разбору. Подряд. Исключение делалось только
для напитков. Напитки она не трогала, оставляя их бессмысленно торчать
бутылками посреди разрушенного, погибшего стола. А ведь буквально минуту
назад он имел праздничный жизнерадостный вид.
Закончив со столом, Марья сказала:
- В кухню.
Сеня с напарником взяли выварку за уши и понесли. В кухне Марья открыла
холодильник и догрузила ее до краев и даже с верхом. То, что в выварку не
поместилось, она вывернула в полиэтиленовый мешок для мусора.
- Поехали.
Мы вышли на улицу, к уткнувшемуся в палисадник "Трабанту". Кошка снова
выразила свое крайнее недовольство моим поведением. Ей не хотелось
передвигаться, ей хотелось лежать в спокойном тепле и ждать того, чему
предстоит быть и чего никак нельзя миновать.
- Куда это ты собралась? - спросил я, пряча на груди кошку.
- Какая тебе разница? Везут - езжай, бьют - визжи.
- Это юмор? - сказал я.
Разницы мне действительно никакой не было. Сеня с напарником по имени
Серега погрузили выварку и мешок в багажник "Трабанта", привязали крышку
веревкой, чтобы она не хлопала при езде по выварке и от этого не согнулась,
сели на заднее сидение. Я сел впереди, и "Трабант" рванул с места, чуть не
встав на дыбы.
- Тебе как, жить не надоело? - спросила у меня Марья.
- У меня это сегодня уже спрашивали, - сказал я.
- А вам? - Марья обернулась к сидящим сзади.
- Нам - нет, - ответили ей сзади.
Сказав "это хорошо", она понеслась дальше не сбавляя скорости и не
собираясь делать этого в ближайшем будущем. "Трабант" ревел двигателем, выл
подшипниками, шумел шестеренками, но летел, рассекая своим угловатым телом
воздух и оставлял в нем длинный разреженный тоннель. Трасса была пустой и
темной, если не считать двух метелок света, которые мели асфальт перед
сорвавшимся с цепи "Трабантом".
Мы сидели тихо, молча, глядя перед собой. Как гипсовые изваяния. Марья
тоже замерла в кресле, побледнев от недостатка освещения и став похожей на
старый советский манекен - только пошевеливала руль - вправо, влево, вправо,
влево. Так продолжалось недолго. В какой-то момент она привалилась ко мне
плечом, и машина, удивленно взвизгнув тормозами, свернула с трассы и
потащилась строго перпендикулярно ей по ухабам, рытвинам, впадинам и
подъемам.
- Полегче, - сказал Сеня, - не расплескай.
Что он имел в виду - выварку или то, что плескалось у него внутри, было
неясно. Да и неважно.
Никогда не думал, что буквально в двух шагах от моего дома местность
имеет такой пересеченный и такой заброшенный вид. Сейчас, в темноте,
казалось, что мы едем не на паршивом германском автомобильчике прошлых
десятилетий, а на каком-нибудь луноходе будущего. Тем более что всевозможных
кратеров вокруг да около здесь никак не меньше, чем на Луне, Марсе и других
мертвых планетах нашей несчастной солнечной системы. Марьин автомобиль
чувствовал себя среди них, как Бог - преодолевал все препятствия, не
буксовал, не глох, а честно и упрямо стремился к указанной Марьей цели. А
мы, находясь внутри ее автомобиля и не имея возможности выбирать, стремились
туда же. То есть цель нам была неизвестна, но мы к ней послушно стремились.
И не замечали, что стремимся. Так всегда бывает, когда к цели тебя везут.
Или ведут.
Первых собак я увидел в свете левой фары. Эта фара била дальше, чем
правая, метров на десять. Собаки бежали нам навстречу, а попав в свет, стали
тормозить, приседая на задние лапы. И вот уже свора бежит за нами следом.
Сначала только слева от машины, потом и справа. Было похоже, что они нас
окружают.
- Куда ты нас завезла? - спросил я. - У меня же кошка за пазухой.
- Кошкой больше, кошкой меньше, - сказала Марья. - Одна кошка погоды не
делает.
- Не нравится мне это, - сказал я. - Меня собаки должны не любить.
Потому что от меня всегда пахнет кошкой.
- Ты поэтому всегда в тяжелых ботинках?
- Поэтому. На крайний случай.
Марья сказала, что никакого крайнего случая на этот раз не предвидится,
так как этим собакам абсолютно безразлично, чем от меня пахнет, а Сеня
рассказал, что у них в Петровке есть аморальный ничейный пес, который живет
интимной жизнью с кошкой председателя сельсовета. И делает он это без
стеснения на глазах у всех и у самого председателя в том числе. Пока Сеня
все это рассказывал, мы приехали. На какой-то пустырь. Посреди его стоял
дом. А вся земля вокруг дома была покрыта собаками. Они лаяли. Но лаяли не
зло. Скорее, они лаяли радостно. Я сидел в машине и смотрел на них. И
выходить мне не хотелось. Хотя я очень скоро разглядел, что здесь полно не
только собак. Здесь есть и кошки. И их много.
- Ну что, - сказала Марья, - пошли?
- Куда? - спросили мы все.
И Марья сказала:
- Правильно. Некуда нам идти. И спешить некуда. Подождем Петровича.
- Петрович - это у нас кто?
- Петрович - это Петрович. Хозяин территории.
Я еще раз осмотрел то, что Марья назвала территорией.
- И он здесь живет? Среди этих собак и кошек?
- Да, - сказала Марья. - Живет. - И сказала: - Почему тебя это
удивляет? Разве жить можно только среди людей?
- Как раз среди людей можно с трудом, - сказал я.
- Вот и Петрович скорей всего так считает, - сказала Марья.
И Петрович вышел. Он был с ног до головы мятый сонный и удивленный.
Очевидно, по ночам к нему мало кто приезжал. Петрович подошел, ежась и
позевывая, и отодвигая лежащих на его пути животных ногами, постоял в
тяжелом раздумье, заглянул в окно "Трабанта" и сказал:
- С приездом.
И сказал:
- Разгружать?
- Разгружай, - сказала Марья. - Пусть отпразднуют мой день рождения.
- Поздравляю, - сказал Петрович.
- Не за что, - сказала Марья.
Петрович обошел машину и начал отвязывать веревку от крышки багажника,
Марья вышла к нему. За ней выбрался на пустырь Сеня. А я спросил у Сереги:
- Понравился вашей даме цветок?
Серега реагировал неадекватно:
- Какой даме? Какой цветок?
- Желтый, - сказал я. - В целлофановом кульке.
Серега открыл рот, посидел так, в ожидании слов, и когда они пришли,
сказал:
- Ты кто? Здесь? Есть?
- А ты? - сказал я. - И, кстати, откуда у тебя этот шрам?
Серега провел рукой по щеке.
- Шрам - это случайность. Шрама почти не видно.
- Кому надо, тем видно.
- А кому надо? - спросил Серега.
- Ну мало ли, - сказал я, а Серега сказал:
- Выходим.
Выходить я не собирался. Я собирался переждать наш визит к Петровичу в
машине. Кошка спала и снова, в который уже раз за сегодня, беспокоить ее
было бы свинством. Ну, и обилие собак меня не радовало и не вдохновляло.
Все-таки к собакам у меня существовало какое-то предубеждение. Возможно,
врожденное. Мою мать, когда она была мною беременна, укусила бродячая
собака. Отец собаку поймал, чтоб посмотреть - не бешеная ли она. Собака
оказалась не бешеной, но голодной. И ее держали во дворе на привязи еще
недели две. За это время она привыкла к месту и к кормежке, и когда отец ее
отвязал, она никуда не ушла, а осталась жить явочным, так сказать, порядком.
Впоследствии ей выстроили деревянную будку, и она прожила там всю свою
собачью жизнь. А матери тогда уколов в живот делать не стали, чтобы не
рисковать плодом (в смысле, ребенком) и таким образом мать сама рисковала
заболеть бешенством. Естественно, вместе с не родившимся мной. А когда я
все-таки благополучно родился и начал жить, меня мать этой собакой пугала.
Мол, не будешь слушаться - придет собака и унесет тебя в собачью будку, и
будешь там с нею жить до смерти. Я спрашивал:
- Без тебя?
Мать говорила:
- Без меня.
Я говорил:
- И без папы?
- И без папы, - говорила мать.
И я сразу становился, как шелковый.
Так что я ответил Сереге:
- Ты вылезай, а мы вас тут подождем.
Серега сказал:
- Кто это "мы" и сколько вас?
И я ему объяснил, что нас с кошкой двое.
- Ну ладно, - сказал Серега и полез из машины наружу.
А снаружи Петрович делил еду на порции и разносил их по пустырю. Собаки
и кошки суетились вокруг него, подлизывались, но свалки не устраивали и драк
тоже не устраивали. Марья взирала на дело рук своих издали и со стороны.
Сеня и Серега стояли у машины и коротко переговаривались. Серега скажет два
слова и Сеня скажет. Потом опять. Серега два слова и Сеня столько же (см.
сноску. Если есть желание. А если нет - не см.). И сначала у меня возникло
желание узнать, о чем можно говорить в таком ритме, потом это желание
пропало. Наверно, потому, что внимание мое целиком переключилось на Марью. И
думать я стал о ней же. В частности о том, что никогда она мне ничего не
рассказывала ни об этом собачьем пустыре, ни о Петровиче, ни о кормлении
зверей. И конечно, я не мог не подумать о том, сколько стоит одно такое
кормление. Марья же явно кормила их неоднократно. Возможно, регулярно. Если
судить по поведению собак и Петровича.
Что-то слишком много нового пришлось мне узнать о моей Марье за
один-единственный, хотя и длинный вечер. И усомниться пришлось во многом.
Даже в том, что она моя. Муж, день рождения, Сеня, Петрович. Представить
себе Сеню и Марью в общей постели мне было достаточно трудно, и тем не менее
умом я понимал, что, когда дело касается Марьи, все возможно и все реально.
Почему-то же она исчезала, сделав вид, что обижена. И зачем нужно было
рассказывать мне сказки о несуществующем муже и о том, что она хочет замуж
за меня? Хотя... Может, и хочет. По-моему, она сама не знает, чего хочет, а
когда узнает, оказывается, что хотела совсем другого.
К слову сказать, и в этом она похожа на меня. Или тут скорее я похож на
нее.
Пока я обо всем этом думал, впрочем, думал невнимательно и вскользь,
лишь потому думал, что такое количество неизвестной ранее информации обычно
вываливается на человека неспроста, кормление закончилось, и я услышал слова
Марьи - она стояла уже у дверцы "Трабанта" - что сегодня выварка останется
здесь. Петрович сказал:
- Вы больше к нам не приедете?
- Приеду, - сказала Марья. - Но сейчас мне нужен будет пустой багажник.
Петрович помолчал, держа выварку за одно ухо, и сказал:
- В газете про комету какую-то писали. Не читали?
- Я газет не читаю, - сказала Марья, - и вы не читайте. Зачем вам
газеты?
- Ну как же так, - сказал Петрович. - В газетах пишут много всякого.
Нового и интересного.
Марья поцеловала Петровича в щеку и сказала:
- Я всегда завидовала людям, которые из газет могут узнать много нового
и интересного.
Она запустила Сеню с Серегой на заднее сидение, а сама села за руль.
Петрович стоял с вываркой и тер ладонью щеку.
- Желаю счастья, - сказал он, когда "Трабант" завелся и медленно
покатился назад, освобожденный от ручного тормоза.
- Взаимно, - сказала Марья и включила скорость.
Собаки, заслышав мотор, оставили еду и побежали нас провожать. Кошки
остались есть и в проводах участия не приняли. У меня, кажется, снова
начинала болеть голова. Теперь, похоже, с похмелья. Нельзя было прекращать
застолье так скоропостижно. Это никогда не кончается добром.
Марья выехала на дорогу, нажала на газ, и собаки отстали.
- Сейчас заедем на склад, загрузимся, сказала она, - а там посмотрим.
Она поехала к дому, где мы обычно встречались с нею для любви.
- Ночь еще, - сказал я. - Что и зачем ты собираешься загружать?
- Так все равно по пути, - сказала Марья. - А загружать я собираюсь
товар. Мне же сегодня в поездку.
- В какую поездку?
- А, я тебе разве не говорила? - сказала Марья. - Что я проводницей
работаю.
- Не говорила, - сказал я, подумав, что новости о Марье не кончатся,
видимо, никогда, если их поток не прервет долгожданная комета.
- Как не говорила? - сказала Марья. - Киевский поезд, СВ, элита.
- А мне казалось, что ты профессорская дочка, - попытался я ее уличить.
Но ничего у меня не получилось, так как Марья ответила:
- Одно другому не мешает.
Против этого возразить было совсем уже нечего и я, поерзав в неудобном
кресле, умолк, притих и обмяк.
Дальше все происходило как-то скучно и никак не походило на то, что
произошло в предыдущие часы, и вообще не походило ни на что. Мы ехали,
стояли у подъезда, выносили из квартиры какие-то сумки и коробки, и они не
помещались в машине, потому что их было слишком много. Марью это раздражало
и она говорила, что в пустую машину, без пассажиров, все бы прекрасно
влезло, а так придется приезжать еще раз. Но в конце концов, все так или
иначе разместилось - выручил багажник на крыше "Трабанта". Туда навалили
гору всякого барахла и привязали его резиновым жгутом с карабинчиками на
концах, часть сумок мы поставили себе на колени. И Марья мне сказала:
- Сейчас заброшу домой тебя - поскольку это по дороге, - а потом, после
погрузки - остальных.
- Меня не надо забрасывать, - сказал Серега. - Я от вокзала пешком
дойду. Тем более уже утро.
- Точно, - сказала Марья, - а говорили "не наступит, не наступит". Надо
хоть фары выключить.
- Фары - надо, - сказал я. - А радоваться - подожди. Они же не сказали,
что точно сегодня утром. Сказали - вероятно.
Да, вероятно. Вероятно - это такое слово. Вероятно - да, вероятно -
нет. Вероятностей много. Я, помню, очень удивлялся, почему "Теория
вероятностей", а не "Теория вероятности". Оказалось, нечему тут удивляться.
Все проще простого. Вероятность не одна, вероятностей - много. Часто -
бесконечно много. В чем мы и убедились. Именно в это утро. Именно в этот
час. Хотя ехали и ничего подобного не подозревали. Это потом одни будут
кричать - что, мол, предвидели и предупреждали, и этого надо было ожидать, а
другие будут отчитываться о проделанной работе и героизме вверенных им служб
и подразделений. А тогда все было тихо и на дворе стояло самое обыкновенное,
ничем не примечательное утро. Утро пятницы, последнего рабочего дня недели.
Дикий женский крик "Вова, выходите!" мы услышали издалека. Крик
повторялся несколько раз и было похоже, что он усиливается мощными
динамиками. Потому что так орать человек не способен.
А когда мы подъехали к моему дому, из него выбегали люди. Почти все
раздетые, в спортивных костюмах, в халатах.
- Смотрите, - сказала Марья.
Мы посмотрели и увидели, что слева и справа от дома, по склону, в балку
ползет асфальт, ползут деревья, ползут фонарные столбы. "Как в фильме
ужасов", - сказал не то Сеня, не то Серега, и это были именно те слова,
которые пришли в голову мне.
А люди все выбегали и выбегали, их становилось все больше и больше, они
видели ползущую мимо них землю и начинали кричать и плакать, и отходить
вверх, все дальше от своего дома, который трещал по всем швам и уже начинал
подрагивать и пошатываться всеми своими девятью этажами.
Марья дала задний ход и "Трабант" тоже поехал вверх, к запорожскому
шоссе, поехал туда, куда пятились все здесь присутствующие. А поверхность
земли продолжала двигаться вниз, продолжала стекать в огромную древнюю
балку, на дне которой лежала железная дорога, а на склонах теснились сотни
гаражей, частных домиков, дачек и тому подобных человеческих построек.
Наконец, люди почувствовали себя в безопасности и остановились, и
повернулись лицом к своему дому, и стало тихо. Остановилась и Марья. И мы
вышли из машины. Я хлопнул в тишине дверцей - и дом рухнул. Поднялась пыль,
как от взрыва. А когда пыль улетучилась или, может быть, осела, на месте
дома ничего не было. Даже горы обломков. Был котлован, с бурлящей грязью,
яма с полужидкой подвижной субстанцией.
Я стоял над ней, смотрел и пытался сообразить, как связано исчезновение
в этой субстанции моего дома с тем, что было со мной сегодня - с головной
болью, с грозой, кометой, со всеми этими неудачными людьми и смутными
бессмысленными встречами, и одновременно я повторял: "Это был мой дом. Мне
некуда теперь прийти и уйти мне неоткуда. У меня ничего нет. Только кошка".
Подошел Семенович.
- Ну, как тебе это безобразие? - спросил он.
- Да, - сказал я.
- А ведь я же ничего не успел с собой взять, - сказал Семенович. - Вся
моя генеалогия погибла.
- Я мебель вчера завез, - сказал какой-то босой мужик в кимоно. - Себе
и дочери. Австрийскую.
А женщина с больными глазами сказала:
- Господи, я трусы не надела. У меня под халатом ничего нет. - И все
посмотрели на нее, как будто желали убедиться в том, что под ее халатом
ничего нет, воочию.
Так стояли полуодетые люди над ямой, стояли, наверное, час. Или больше
часа. И откуда-то возникло и повисло над ними слово "оползень", против
которого протестовала председательша кооператива, крича "какой оползень?
Семь лет вода в подвале стояла и вокруг дома одна вода кругом вместо земли,
и в соседних домах все точно то же самое". Она очень громко кричала, наша
председательша. Громче транзистора в руках старухи. Видно, в панике
схватившей то, что схватила ее рука, и это оказался работающий транзистор.
Теперь он рассказывал о комете Лоренца, о ее несуществовании среди небесных
тел. И о том, что самого Лоренца тоже не существует в списке
ученых-астрономов, говорил приемник, и, значит, это очередная газетная утка
мирового масштаба.
Кроме меня, на это сообщение мало кто обратил внимание. Потому что
именно в это время к месту происшествия начали съезжаться власти всех
уровней, вплоть до самого губернатора, и охранники общественного порядка, и
пожарные, и телевизионные репортеры. И уже говорили, что ожидается приезд
президента страны и ее премьер-министра собственными своими персонами.
Как ни странно, но вся эта кутерьма меня успокоила. Я подумал, что
падение дома гораздо лучше столкновения с кометой, подумал, что раз
поднялось столько шума, то и квартиры нам всем дадут, и деньги на
приобретение необходимых для жизни вещей выделят, и еще какую-нибудь
компенсацию выдадут на руки как пострадавшим от стихийного бедствия. И
совсем уж некстати подумал я о том, что все это означает как минимум одно: у
меня будет наконец в кармане трешка и даже больше, причем гораздо больше,
намного больше, несоизмеримо больше.
- Поехали отсюда, - сказала Марья. - Нечего тут стоять.
- Вы езжайте, - сказал я. - А мы побудем. Мало ли что? Надо же узнать,
что теперь будет и как и вообще.
Марья села в машину, Серега и Сеня сели тоже. Машина отъехала, потом
сдала задом, и Марья протянула мне в окошко три сотенных бумажки.
- Возьми на первое время, а там видно будет.
- Вот и трешка, - сказал я. - Сбылась мечта моей жизни.
- Какая мечта, - не поняла меня Марья. - Что ты такое несешь?
- А я, - сказал, - ничего не несу. - И еще я сказал ей: - Спасибо.
_____________________
* Здесь описаны основные и случайные встречи, вошедшие в повесть. О
побочных, вспомогательных и ошибочных встречах рассказывается в приложениях
No1, No2 и No3.
1 Многое об этом человеке - в приложении No1, а также и в приложении
No2.
2 О жизни одного члена этой бригады вы узнаете из приложения No3. Но
лучше - позже, чем сейчас.
3 О нем - приложение No2. Перед чтением приложения No2 рекомендуется
прочесть приложение No1. Но можно этого и не делать.
4 Некоторые подробности из жизни Марьи можно узнать из приложения No2
(здесь она фигурирует под именем Машка) и приложения No3.
Сноска: Серега говорит Сене, что, кажется, он этого Петровича5 знает и,
кажется, пил с ним его водку, закусывая его же котлетой в тесте. А Сеня ему
отвечает, что пить - не означает знать.
5 Все о Петровиче вы можете узнать, если прочтете приложение No3.
ПРИЛОЖЕНИЕ No1
ПОЧТИ ВСЁ О СЕРЁГЕ
Это навалилось на Серегу как-то враз. Неожиданно и необъяснимо, и
главное дело, непонятно, с чего и почему и вообще. А если впрочем и c другой
стороны смотреть, то, может, оно и несложно, и как все другое, свои
первоистоки имеет. Но Серега в истоках этих не силен был разобраться, потому
что он больше чувствами жил и владел и эмоциями, чем размышлениями и
выводами из них. А чувства в данном случае ничем Сереге помочь не могли,
хотя он и продолжал ими жить, как жил раньше, не противореча своей сущности
и самому себе в целом. Только по выходным он теперь больше дома сидел не
высовываясь - не то что раньше. Когда дома он тяготился собой и не знал, что
можно в квартире делать и чем себя занять. На улицу выйдешь - пойдешь
куда-нибудь или просто так пройдешься туда, сюда и обратно, встретишь
кого-то обязательно знакомого, поговоришь с ним или он с тобою поговорит.
Или допустим, зайдешь в какое-либо культурное, не очень злачное заведение -
чтобы выпить какого-никакого бодрящего спиртного напитка в пределах нормы и
опять же поговорить о различных случаях и аспектах повседневной жизни во
всем ее, так сказать, многообразном богатстве и проявлении. Да и вообще на
улице Серега себя как-то свободнее чувствовал и увереннее в завтрашнем дне.
Может быть, потому что улица, она ни к чему его не обязывала, кроме как
ходить по ней прогулочным шагом да смотреть на все встреченное без разбору,
чтоб глаза не скучали. И главное, на улице, когда идешь по ней, всегда
кажется, что идешь ты куда-то и по какому-то определенному и важному поводу,
даже если идти совсем некуда и не к кому и никому твой приход не будет в
радость. Далеко не у каждого человека есть такие места, куда он может прийти
в любое время без предупреждения и без приглашения, прийти - и чтобы ему
обрадовались. Или хотя бы не обрадовались, но и не расстроились и не сочли
помехой и нахалом, припершимся, непонятно зачем и почему, и к кому.
Серега, он и сам не слишком любил, когда к ним кто-нибудь притаскивался
с бухты, как говорится, барахты. Правда, он не любил этого потому, что
притаскивались всегда одни и те же, неприятные ему люди - родственники и
подруги жены, которая и сама давно была Сереге неприятна. И они приходили,
садились и начинали что-то такое рассказывать из своей личной жизни и
спрашивать советов и тому подобное. И всегда втягивали Серегу в свои
разговоры, а он втягивался в них с трудом и через силу, преодолевая себя и
свою неприязнь ко всем присутствующим. Особенно он не любил брата своей жены
Мусина, потому что тот через каждое слово повторял слова из песни "скажи,
Серега", требуя таким образом от Сереги подтверждения каким-то своим
собственным высказываниям и утверждениям, к каковым Серега отношения не имел
и причастен не был никаким, как говорится, боком. Да и подруг жениных Серега
недолюбливал с молодых лет. Они ему еще на свадьбе не понравились, поскольку
только и делали, что ели и орали какие-нибудь глупости, вроде "горько" и
"танцуют все". А свадьба, между прочим, происходила не в ресторане или
столовой, а в двухкомнатной квартире Сереги, где и развернуться-то было как
следует нельзя, не то что танцевать и колобродить, тем более четвертый этаж
и внизу люди, имеющие право на отдых. А когда все уже съели и выпили
подчистую, эти самые подруги еще и уходить не желали, а желали остаться и
лично присутствовать при первой брачной ночи, чтобы посмотреть, как это все
у молодых получится и произойдет и порадоваться за них от всей души и от
всего тела. А Серега, он, конечно, понимал, что нет ничего хуже и на вид
противнее пьяных женщин, и что трезвыми они ничего такого подобного не
творили бы, но все равно злился на них, и они своими вспотевшими телами и
размазанными ртами, и пьяными движениями, и глупыми выходками вызывали у
него даже какое-то омерзительное отвращение, а молодая жена - бывшая невеста
- видела это и говорила ему незаметно на ухо "ну, ладно тебе, кончай,
неудобно же все-таки, ну". И дергала за рукав. А Серега или молчал на это,
или говорил "отстань от греха подальше" и говорил "не трожь пиджак,
надоело". В общем, он тогда же, на своей импровизированной, можно сказать,
свадьбе понял, что жена не на его, а на их стороне и понял, что на этой их
стороне она будет и дальше, и, скорее всего, будет на ней всегда. И он в
целом правильно все понял своим обостренным шестым чувством. Так оно потом и
пошло. Вечно жена принимала участие в делах и судьбах своих подруг и друзей,
а Серега служил ей только обузой, которая необоснованно требует к себе
повышенного и дополнительного внимания. И они, друзья ее и подруги, всегда
вмешивались, если что, в их семейную интимную жизнь и становились на защиту
жены грудью, а на Серегу нападали и наскакивали всеми возможными и
доступными им способами. Потому что все они - это была одна большая
шайка-лейка с самого детства, а Серега в их компании был пришлым со стороны.
И они его не приняли, несмотря ни на что, и он их тоже не принял. Понятно,
что он тяготился своим домом, в котором постоянно толклись хоть и знакомые,
но чуждые ему люди, мешая жить и отдыхать и устраивать по своему усмотрению
семью.
Сначала, в первые несколько лет, Серега пробовал сопротивляться и
настаивать на своем, а потом бросил. После того, как пришел домой, вошел в
комнату и увидел ноги жены белые, в потолок устремленные, и мужика какого-то
на ней в брюках спущенных и тоже белых. Серега не стал выяснять, что это был
за мужик и вообще ничего не стал выяснять, а повернулся и ушел и пришел
совсем уже поздно.
Он гулял по городу - ходил по улицам, сидел в сквере, пил чай с лимоном
в забегаловке и занимался подобными, ничего не значащими для жизни делами.
Он совсем не думал о своей жене и не потому не думал, что приказывал себе о
ней не думать, а потому, что не думалось ему о ней само собой. О том, что
хорошо бы сейчас познакомиться с какой-нибудь молодой красивой девушкой или,
там, женщиной, Серега думал. И чтобы ноги у нее, думал, были, как у той
женщины в неуклюжей микроскопической машинке, неизвестной марки - прямые и
длинные, с круглыми маленькими коленками, а не такие, как те, что торчали в
потолок.
Конечно, такие женщины на дороге не валяются - это золотой фонд нации,
и Серега сознавал, что на всех их хватить не может. Они, видно, это тоже
сознавали и вели себя соответственно. Уж та, с машинкой иностранной, могла
бы уделить Сереге какой-нибудь минимум своего внимания. Хотя бы потому, что
он ей помог и ее выручил. Он шел на днях по улице, а она стояла на тротуаре
возле своей машины и смотрела на нее, как на новые ворота, не зная, что
делать. И Серега отважился к ней подойти и спросить, не надо ли чем-то
помочь. Она сразу сказала, что надо, потому как у нее кончился бензин, а до
заправки метров двести и сама она туда машину не дотолкает. Серега сказал
"садитесь за руль" и уперся машине в зад. Доехали они легко и быстро,
несмотря на то, что дорога имела небольшой подъем. Все-таки Серега был
мужчина не из слабых. А на заправке женщина залила в бак бензин, сказала
одно слово - спасибо - и уехала, на Серегу даже не посмотрев. Красивые
девушки и тем более женщины на Серегу почему-то никогда не смотрели. Может,
он был недостаточно видный или недостаточно высокий, или недостаточно хорошо
одетый. А может, их в лице Серегином что-либо коренным образом не
устраивало. У Сереги ведь было самое обыкновенное лицо, ничем не выдающееся
и не примечательное. За исключением старого шрама, оставшегося Сереге от
советской армии. Но шрама почти не видно. Если только специально
присматриваться. Так что, вполне возможно, девушки и женщины Серегу просто
не замечали. Ну, взгляд на нем у них ни за что не задерживался и не
зацеплялся. Поэтому Серега познакомился тогда вместо женщины с хорошим
мужчиной в плаще, без определенной внешности, который впоследствии оказался
дядей Колей, а еще позже Петровичем5 и у которого была с собой чебурашка, в
смысле бутылочка из-под пепси, наполненная до краев своего горлышка водкой.
И помимо того, у него была котлета в тесте. И они съели котлету, разделив ее
поровну меж собою, а водку всю выпивать не стали, а только приложились
губами и сделали по глотку. Серега средний глоток сделал, а мужчина в плаще
- очень большой и вместительный. После чего он спрятал остатки водки во
внутренний карман плаща и сказал "может, еще кого-нибудь встречу". "А
закусывать чем в таком случае будете? - спросил Серега. - Мы же котлету
съели всю до основания". "Котлета - не проблема", - сказал хороший мужчина,
и они поговорили с Серегой о многом, и говорили бы еще, но откуда-то взялись
двое мужиков с телекамерой и бесцеремонно вмешались в их приятное
времяпрепровождение. Один направил на Серегиного визави черное дуло своего
аппарата, а другой спросил:
- Скажите нам пожалуйста, как вы живете?
Новый Серегин знакомый отвечал, как положено отвечать в нашем обществе
переходного типа:
- Разве мы живем? - отвечал он. - Мы - выживаем.
- И как же вы выживаете? - тоже как положено, продолжал спрашивать
телевизионный мужик.
- Ну вот, - продолжал отвечать друг Сереги, - сегодня у меня есть
возможность - я покупаю выпивку, завтра у него есть - он покупает. - Здесь
дядя Коля сделал паузу и закончил: - А вы, собственно, что хотите нам
предложить?
Наверно, они ничего не хотели, потому как повернулись и ушли, а Серега
подумал про себя, что на свете все-таки много хороших и замечательных людей,
возможно, их даже больше, чем плохих. И значит, подумал Серега, жить на этом
свете можно, потому что злу никогда не возобладать над добром окончательно и
бесповоротно. Вот что тогда, в трудный и унизительный, можно сказать, момент
жизни Серегу обнадежило. И он вернулся домой и стал там жить, только
замкнулся сам в себе.
Такая жизнь не была безоблачной и счастливой и напоминала несколько
круговую оборону или глухую защиту, но люди по-разному живут, и так, как
Серега - в частности. Да и кто сказал, что жить, находясь все время в
нападении, лучше и достойнее звания человека? Конечно, достичь в жизни,
нападая на других людей, можно большего, чем от тех же людей обороняясь. Но
это если человек желает чего-нибудь достигать. Серега, например, не желал.
Он желал просто жить-поживать да добра наживать. Причем добра не в смысле
богатства и материальных благ, а в смысле добра в прямом и основном
понимании этого емкого слова. Хотя, впрочем, и этого он желал не слишком
активно и устремленно. Не был Серега человеком целенаправленным, он, скорее,
пассивным был человеком. И он жил не зачем-нибудь, а потому что родился. И
даже не задумывался над тем, что жить можно так, а можно и по-иному -
по-разному, короче говоря, можно жить. Он жил просто. Как принято было у
большинства людей, так и он жил. Не выделяясь. Ему часто и вовсе хотелось,
чтобы его никто не видел, он с детства любил сказки про шапку-невидимку. И
быть невидимым Серега хотел не для того, чтобы за другими наблюдать
безнаказанно, а именно, чтобы никто не видел того, что он есть, существует и
присутствует. При такой шапке можно было бы лечь где-нибудь на правый бок,
подтянуть колени к животу, обнять себя руками и уснуть. А они там пускай
делают что угодно. Лишь бы не трогали, лишь бы не видели и не приставали со
своими разговорами и со своими застольями и со своим весельем по поводу
того, что не нужно идти в выходной день на работу. А без шапки-невидимки
Серега никак и нигде спрятаться не мог. Он мог, казалось бы, уйти из дому на
какое-то время и укрыться среди незнакомых людей на улице и в других
общественных местах, но и этого по большому счету Серега не мог. Улица, она,
как выяснил Серега, по ней бродя и гуляя, полна неожиданностей, и на ней
всякое случается и происходит, и главное, то происходит, чего не ждешь и
чего совершенно тебе не нужно и не полезно, а лишь действует отрицательно на
мозги и на сердце, и на саму, можно сказать, душу. Потому что такие хорошие,
как вышеописанный, мужчины встречаются на улице в редких и исключительных
случаях. А в основном там ходит и попадается на глаза всякое черт знает что.
Именно поэтому Серега в какой-то момент перестал уходить, а стал оставаться,
думая, что дома я хоть все знаю и ничего неожиданного здесь со мной
случиться не может - ни хорошего, ни плохого. А это уже немало и даже много.
Когда знаешь, что тебя может ждать, и имеешь возможность к этому морально
подготовиться. И не реагировать, защищая себя своим спокойствием, доведенным
до полной непробиваемости. Сереге его спокойствие давалось сначала трудно, а
потом - ничего, потом он сделал его своей второй натурой. Во всяком случае,
со стороны он был абсолютно бесчувственной чуркой, и все женины гости,
которые были фактическими хозяевами дома, говорили ей в последние годы, что
разве это человек? Он же, говорили, ничего не выражает и ни на что не
откликается. У него, наверно, нету нервной системы, а значит, он и не живое
существо, а дерево. Это в лучшем случае. А Серега на их эти высказывания
только думал, что хорошо бы это так и было, потому как дерево, по крайней
мере, ничего не слышит и не видит, и ему легче соблюдать полный и постоянный
покой.
_________________
5 Желающие узнать о жизни Петровича, читайте приложение No3. Не
желающие - не читайте.
ПРИЛОЖЕНИЕ No2
ДЕРЕВО**
Дерево стояло на остановке автобуса. Но не это важно. Важно, что в
нижней части ствола - метр примерно над землей - оно имело дупло, уходящее
вниз, к корням. А кроме того, дерево располагалось на таком расстоянии от
киоска с мороженым, что как раз можно было успеть съесть купленную порцию.
Естественно, все опускали бумажки в дупло. Проходя мимо. Это было очень
удобно и не засоряло улицу. Хотя улица все равно была засорена. Так как
упиралась в базар. А базар - это всегда всяческая грязь и самый
разнообразный мусор. Богатство палитры базарного мусора не поддается
практическому описанию. Так же, как и количество пыли. Пыли на наших базарах
почему-то гораздо больше, чем в среднем по городу. Ее даже больше, чем на
проезжей части.
Но дело не в этом. Да, так вот улица все равно была засыпана мусором.
Он торчал из травы на обочине, растаскивался ветром и ногами прохожих, и
колесами автомобилей. Казалось, что его вообще никогда не убирали. Не
убирали со времен очаковских и покорения Крыма. А может, и еще с более
древних времен.
В мусоре рылись бездомные собаки6 и люди, они надеялись найти в нем
что-нибудь съестное или не утратившее какую-либо иную пользу. Но удавалось
им это нечасто. Потому что мусор, он и есть мусор. И стал он мусором именно
потому, что всю свою пользу уже утратил. Хотя польза - понятие растяжимое, и
для одного в предмете нет ничего, а другой находит в нем что-то для себя
нужное и необходимое до зарезу. Серега видел, как одна большая собака на
глазах у трех маленьких шавок доставала из дупла обертки из-под мороженого и
облизывала изнутри, наступая на них передней лапой, а облизав, отпускала, и
они двигались, шелестя и шурша, подгоняемые ветром. А люди искали брошенные
другими людьми бутылки, сдавали их тут же, неподалеку за копейки приемщикам,
которые в свою очередь сдавали их, но уже оптом, тем, кто производит
всевозможные поддельные напитки, как спиртные, так и прохладительные. Ну и
еду некоторые из них тоже искали - те, кто совсем опустился на дно
существования. Еду, окурки и Бог весть что еще. Потому что за последние
несколько лет образовался целый параллельный мир, живущий за счет отходов и
отбросов основного мира. Хотя какой из них основной, определить невозможно.
Это для кого как. Миры просто образовались и существуют каждый сам по себе,
в своем отдельном измерении - условно один выше, другой ниже, - и если из
верхнего в нижний попасть можно, то обратно - нет. Обратной дороги не
существует или она существует, но ее ни найти невозможно, ни, найдя,
преодолеть. А главное мало кто эту дорогу ищет. Человек, в большинстве своем
по природе не склонен бегать из одного мира в другой, он склонен привыкать
ко всему и приспосабливаться. Не скажу обо всех людях, но бомж Сеня считал
именно так. На собственном богатом опыте. Причем Сеня он не обычный
какой-нибудь рядовой бомж был, он статью в газету написал и ее напечатали, а
другая газета у него целое интервью взяла. То есть он был бомж приличный и
обеспеченный. И непьющий. Абсолютно. Он говорил, что пьянство и наркомания -
есть проявление естественного отбора природы, а я, говорил, под каток этого
беспощадного отбора попадать не хочу и не намерен. Поэтому плату за свой
труд он брал исключительно съестным - яйцами, хлебом, маслом, сметаной и
мясом. А летом - плюс овощами и фруктами. Жил Сеня в деревне, недалеко от
города, в заброшенной, ничьей хате. Занял ее произвольно, подлатал - чтоб с
крыши потоков не лилось - и жил. Его местные власти, конечно, проверили,
забрав один раз в милицию. Выяснили, что он нигде не прописан, что
алиментщик злостный, и отпустили. Сделать-то ему ничего нельзя было. В
условиях всеобщей безработицы и дефицита рабочих мест. Если б ему работу
предоставляли, а он работать не хотел, тогда да, тогда его и посадить можно
было, но ему же никто работу предоставить не мог. Кроме, конечно, старушек
деревенских, которым он то дверь сделает, то стол, то печь починит, то утюг.
Но это все были одноразовые неофициальные работы. И жить они позволяли
неплохо, а приобрести статус общественно полезной человеко-единицы
возможности не обеспечивали. Так же, как и алименты платить. К чему Сеня
искренне, всеми фибрами души, стремился. Но осуществить свое стремление ему
не удавалось. И он эти свои постоянные неудачи переживал тяжело. В моральном
смысле. Ему было жалко своего родного ребенка, принадлежащего жене, который
рос без его помощи и участия, пока не вырос.
Но Сеня не был в этом единолично виноват. Больше жена его виноватой
была. Потому что, когда она его стала попрекать куском хлеба - а Сеня тогда
на инвалидности находился после аварии, пятнадцать переломов у него
образовалось в результате потери сознания за рулем автомобиля ЗИЛ-130 - он
развелся, несмотря на свое болезненное состояние здоровья, все бросил и
ушел. Устроился в ЖЭК на облегченную работу плотника и стал жить в
мастерской. Она из себя проходной подъезд представляла, пополам
перегороженный. Без окон, санузла, водопровода, зато с запахами
мусоропровода. И он там год жил и работал. А жена подала в суд, и его из
квартиры выписали как лицо в ней не проживающее. И Сеня стал бомжом в
строгом понимании этого слова. То есть он оказался без определенного места
жительства. Естественно, не имея этого места, на приличную и оплачиваемую
работу устроиться практически невозможно. И значит, невозможно платить
алименты. Вышло, что себе во вред жена квартиру заполучила, нанеся Сене еще
один удар ниже пояса. А ведь он ради нее на ощутимые жертвы шел, учебу в
институте инженеров железнодорожного транспорта оставил, будучи круглым
отличником - чтоб, значит, быть главой семьи в материальном смысле. А она...
Да что говорить!
И что интересно, жена его эта бывшая была лучшей подругой жены
вышеописанного в приложении No1 Сереги. Такое, значит, неожиданное стечение.
И между ними, между женами в смысле, не было фактических различий, они и
характерами, и лицами друг друга сильно напоминали. Так, что их плохо
знакомые люди даже путали. Но Серега с Сеней никаких, даже приятельских или
там чисто человеческих связей не имел. Он же воспринимал его как одного из
жениной компании и относился к нему соответственно своему восприятию. Хотя и
замечал, что Сеня, бывая у них дома, его не затрагивал и не задевал за
живое. Да и бывал он реже, чем другие. Видно, когда жена на аркане
притаскивала со скандалом. А потом он и вовсе исчез из поля зрения Сереги
надолго и ничто о нем не напоминало. Жена его, та продолжала приходить
регулярно, как электричка. И допекала она Серегу теперь еще больше других. И
наконец он не выдержал ее присутствия и, когда никто не видел, взял двумя
пальцами - большим и указательным - за грудь и сдавил изо всей силы. И ушел
в другую комнату. Она и заорать не успела. Вернее успела и заорала, мол, он,
грудь, меня, сука! Но Сереги уже и след простыл. А когда она начала
рассказывать всем присутствующим, что он с нею сделал, ей никто не поверил.
Только посмеялись, говоря, что, может, он тебя заодно и изнасиловал в один
прекрасный миг в особо извращенной форме? Короче, все решили, что шутка
удалась и дала возможность лишний раз над Серегой посмеяться от души. А
заподозрить его в таком поступке никто, конечно, не мог. Жена - и та не
могла.
Да он и правда, не был способен ни на что подобное и как это у него
получилось, сам не знал. Это он, видно, из-за того, что в состоянии аффекта
пребывал постоянно. Вот оно и сказалось в таком уродливом виде. Хотя, чего
скрывать, потом, по прошествии некоторого времени, Серега радовался в душе
за себя и за свой проступок и думал, что все-таки он молодец, раз совершил
это безобразное оскорбление действием. Он и Сене об этом рассказал, встретив
его возле дерева. Он шел без цели по городу, сразу после этого инцидента,
мечтая о том, что идет не просто так, а на свидание с женщиной, которая его
ждет сейчас на скамейке сквера, потому что пришла раньше назначенного
времени. А Серега шел и мечтал на ходу, что вот сейчас он купит на цветочном
базаре один, но очень длинный и очень красивый желтый цветок и попросит
обернуть его в целлофановую хрустящую бумагу и так, завернутым, подарит
цветок своей воображаемой женщине, и она понюхает его, ткнувшись лицом в
целлофан, и целлофан от этого захрустит и слегка сомнется. И вот, значит,
Серега шел так вместе со своими мыслями о женщине, а Сеня стоял и смотрел в
дупло. Просто стоял и просто смотрел. И Серега подошел к нему и сказал от
нечего делать "привет". Сеня ответил тем же.
- Ты что здесь стоишь? - сказал Серега.
Сеня на вопрос решил промолчать.
- Почему не заходишь к моей жене? - сказал Серега.
- Я и к своей не захожу, - сказал Сеня, все еще глядя в дупло.
- Как это? - сказал Серега. А Сеня не сказал ничего.
- Ты что, с ней не живешь?
- Не живу.
Сене вопросы стали надоедать, и он начал подумывать, не послать ли ему
Серегу. Но Серега этого не знал и поэтому продолжал спрашивать:
- А где ты живешь?
- Нигде, - Сеня повернулся и пошел своей дорогой. Но Серега увязался за
ним.
Они шли молча в ногу - Сеня чуть впереди, Серега - чуть поотстав.
Наконец, Сеня обернулся и остановился. Серега ткнулся ему в грудь. По
инерции движения.
- Пошел на хуй, - сказал Сеня. А Серега сказал "давай выпьем".
На это у Сени возражений не нашлось. Он только сразу предупредил - я не
пью. И ты, сказал, мне лучше пирожок купи или чебурек с мясом. А то жрать
хочется еще со вчера.
Серега тут же у одной уличной торговки купил чекушку левой водки, а у
другой - два самодельных беляша и два чебурека, и они стали под зонтик.
- Ты, правда, не пьешь? - сказал Серега.
- Пошел на хуй, - сказал Сеня.
- Что будете брать? - высунулось из киоска лицо и пояснило: - Это мой
зонтик. Берешь у меня - стой под зонтиком, ешь и пей. Не берешь - до
свидания.
- Минералки пол-литра, - сказал Серега. - И пачку "Ту".
- Не бери у него ничего, - сказал Сеня. - Лучше пошли его на хуй.
Но Серега не послушал Сеню а, наоборот, возразил:
- Что ты все на хуй да на хуй? У тебя что, других адресов нету?
- Есть, - сказал Сеня. - В жопу.
В общем, Серега взял минералку и сигареты, и они расположились под
зонтиком вдвоем, можно сказать, как баре. На что Сеня сказал:
- Никто, кроме нас, у этого хмыря не покупает. Одни мы. - И добавил: -
Нашел дураков.
А Серега налил в белые гофрированные стаканы водки, обнюхал ее
тщательно и сказал "вроде пить можно".
- Я не пью, - сказал Сеня и оторвал зубами кусок чебурека. По бороде у
него потек мясной, с золотинками, сок, и он через губу попытался слизнуть
его языком.
- Ну не пей, - сказал Серега и выпил сам. Минералку он отхлебнул из
горлышка, а закусывать не стал. Желая сэкономить на вторую половину чекушки.
Чтоб уж все заодно закусить и перешибить вкус левой водки.
- А ты чего это меня поить-кормить вздумал? - вдруг спросил Сеня и
изготовился к чему-то, известному ему одному. - Из презрения?
Серега хлебнул еще минералки и сказал "какое презрение? Откуда? Не с
кем мне было. А тут - ты, как с Луны. Ну, я и это. Вот и все".
Сеня положил в рот остаток чебурека, взял со стола беляш и сказал "ну
тогда ничего. Тогда ладно".
А Серега был уже и не рад, что связался с этим не слишком знакомым ему
Сеней, тем более и общаться с ним было чуть скучнее, чем выпивать самому, в
одиночку. Но уже связался и назад путей отступления не было. Слава Богу еще,
что он после чебурека с беляшом подобрел и успокоился. И Серега под это дело
рассказал, как брал его жену за грудь. Это Сеню рассмешило и развеселило до
слез. Он смеялся и все говорил "нет, ты серьезно ее?" "Серьезно, - говорил
Серега, - потому что достала она меня до самых потрохов и мозгов".
Тут этот ненормальный Сеня стал мрачным и говорит:
- Грудь у женщины не для того предназначена существовать. Между прочим.
- И говорит: - Надо выпить. - И выпил водку, которую Серега в общем-то ему и
прочил.
Правда, Серега успел сказать "ты ж не пьешь", а Сеня сказал "не пью, но
это роли не имеет". И он съел Серегин чебурек как ни в чем не бывало. А
Серега съел беляш, так как понял, что если он его не съест немедленно, его
съест без зазрения совести Сеня.
Потом они постояли еще немного. Каждый сам с собой. Потом Сеня сказал
"пошли ко мне". "Пошли", сказал Серега и спросил: "Это далеко?" Сеня уже на
ходу сказал "не очень, километров двадцать". Конечно, Сереге идти сразу же
расхотелось, и он сказал "подожди, ты ж говорил, что нигде не живешь".
- Не живу, - сказал Сеня. - Правильно. Но где-то же я живу.
- А, - сказал Серега. - Я так и думал. Потому что не бывает, чтоб
человек нигде не жил. Если он живой.
- Что-то ты сильно умный, - сказал Сеня, а Серега сказал:
- Может, на общественном транспорте поедем?
- Не поедем, - сказал Сеня. - Там цены, а у меня денег нету. С собой.
- Так у меня есть.
- Ну и держи их при себе, - сказал Сеня грубо и чуть мягче добавил: -
На хуй.
И они побрели медленно через город и вышли на большую дорогу -
запорожское шоссе.
- Финишная прямая, - сказал Сеня. - Три часа - и мы дома.
- А обратно? - сказал Серега. - Сейчас уже часов пять. Когда ж я
вернусь?
- А когда тебе надо?
- Да мне... - Серега подумал и сказал: - Мне никогда не надо.
После этих слов его прорвало. Как чирей. И он стал спеша и сбиваясь
рассказывать Сене про свою нехорошую жизнь. С самого начала. Со свадьбы то
есть. На которой Сеня по уважительной причине не присутствовал,
познакомившись со своей будущей, а ныне бывшей женой несколько позже. И он
рассказывал о жене и семье, и доме, и работе, а Сеня его не слушал и даже
вида, что слушает, не подавал и не делал. Он шел своей дорогой - прямым
запорожским шоссе - и думал, что зря и напрасно ходил в город, так как
ничего полезного из этого похода не вынес - кроме чувства голода. Да еще
случайный груз к нему прицепился и прилип, и тащится теперь следом наступая
на пятки, неизвестно за каким чертом. Сеня уже забыл, что сам позвал Серегу
с собой, а Серега, он только согласился и все, и не более того.
В общем, они шли, как странники забытых эпох, только без посохов и
котомок, преодолевая расстояние и не заботясь о времени. Серега хотел
говорить, рассказывая всю свою жизнь - и говорил, Сеня хотел не слушать - и
не слушал. Он о своем думал. О том, что когда-то, в сущности, вовсе не так
давно, жил он здесь, на этом окраинном массиве под древесным названием Ясень
и горя не знал. Почему так назвали массив, теперь сказать трудно, теперь об
этом вряд ли кто-нибудь помнит. Возможно, здесь по генеральному плану
строительства собирались насадить между домами ясеневые аллеи или бульвары.
Правда, потом ничего такого не насадили, а насадили, что было под руками, то
есть обычные широко распространенные в этих местах тополя, от которых пуху
не оберешься. Но переименовывать Ясень в Тополь уже не стали. Да поначалу
оно и непонятно было, чего в грунт понатыкали - саженцы, они и есть саженцы.
Которые были в тот момент на складе озеленительного треста, те в машины и
загрузили. Были б пальмы - загрузили б пальмы, были бы баобабы, сошли бы и
баобабы. У нас же народ неприхотливый и непривередливый, как верблюд, и не
все ли ему равно, под какими деревьями в домино играть и детей прогуливать.
Следующий кусок приложения No2 (отделен звездочками) можно пропустить,
так как прямого отношения к повествованию он не имеет.
x x x
В сельской местности - там другое дело. Там деревья людям не
безразличны. Может быть, потому, что в домино сельские жители не играют, а
играют в "дурака" и детей они не прогуливают. Дети в сельской местности
гуляют сами и вообще растут, как трава в соответствии с законами живой
природы. В Петровке, допустим - в которой полулегально жил Сеня - деревья
росли в основном фруктовые. От абрикосовых и вишневых до персиковых. А один
мужик ради эксперимента инжир сажал у себя на приусадебном участке, миндаль
и банан. Правда, они не приживались и гибли в первый же год своего
существования в связи с неблагоприятными погодными условиями. Но он их снова
сажал, говоря, что мы не можем ждать милостей от природы и тем более от
деревьев. И еще он говорил, что упорство и труд все перетрут и все равно у
меня будут цвести бананы, так же, как на Марсе яблони. Всему - свое время.
Да, а трава в этой Петровке росла сама. От нее и ее неистребимости
просто деваться было некуда. Потому что местность здесь испокон века
славилась своей болотистостью и низменностью. Но зато все жители Петровки
держали всяческую скотину, дающую молоко. И она самостоятельно и произвольно
паслась, жуя траву и не требуя практически никакого д...
