страница №1
Николай Прокудин. Гусарские страсти эпохи застоя
© Copyright Николай Николаевич Прокудин
Email: nas(а)sertolovo.ru
Date: 02 Jan 2005
Предисловие к повествованию.
Все события этой книги происходили для кого-то давно, а для меня --
будто вчера. Те годы кто-то называет "застойными", кто-то — "старыми
добрыми временами", а для некоторых это "период расцвета развитого
социализма". Мой рассказ может показаться выдумкой, насмешкой или даже
глумлением над армией. Такого, мол, во времена построения социализма не
могло произойти, а моральный облик советских людей всегда был образцовым.
Увы, мои друзья. Хотите верьте, хотите нет, но все изложенное на этих
страницах — чистейшая правда. И я отношусь с симпатией к большинству из
персонажей.
В те времена официальная пропаганда вещала: "пшеница колосится на
полях, тучные стада коров дают рекордные надои молока, в шахтах совершаются
трудовые подвиги, сталевары выплавляют стране миллионы тонн стали". Но
реальная, настоящая жизнь людей была иной и шла своим чередом. Партией
предписывалось жить в соответствии с Кодексом строителя коммунизма. Люди
жили в соответствии с собственными принципами (или обходились без них). И
жизнь их была наполнена почти шекспировскими страстями. Жизнь с кем бы то ни
было и где бы то ни было. Пусть и в далеком военном гарнизоне на задворках
Советской Империи — пыльном, грязном, унылом, нищенском. События,
происходящие там, — это и комедия, вплоть до фарса, и драма, вплоть до
настоящей трагедии. Всего понемножку. Но все это было....
Пролог
Велика столица, а отступать некуда. То есть как раз есть куда — кругом
дома и дома, проспекты и проспекты, площади и площади, переулки-закоулки. Но
Никите-то нужен конкретно сад "Эрмитаж", а где его..? Самостоятельно не
нашел бы ни за что. Либо нашел бы — кто ищет, тот всегда найдет! — но
объявился бы там аккурат к окончанию встречи ветеранов: "Здрасьте! — А мы
как раз уже расходимся!" Проводник нужен, нужен проводник. Кто, как не Вовка
Кирпич! Благо жил в военной общаге при академии. А уж где эта общага, Никите
хоть это, слава богу, известно... Вовка Кирпич, бывший подчиненный Никиты по
Афгану, командир взвода, редкостный раздолбай и сорвиголова, признаться!
Впрочем, десять лет спустя, может, изменился в корне? Как-никак, ныне он --
большой чин, полковник, слушатель элитного военного вуза.
Но язык с трудом повернулся, когда Никита на вахте осведомился у
дежурного по общежитию:
— Где я могу найти... полковника Кирпичина? Переговорить с ним...
— Полковника? Кирпичина? — дежурный ухмыльнулся. — Кирпича, что ли?
— Ну, или так. Кирпича, если такой есть... — Судя по ухмылке
дежурного старинный приятель Никиты мало изменился за десять лет, разве что
в худшую сторону.
— Такой есть. Найти-то вы его сможете. А вот переговорить...
— Мы с ним созванивались, он меня ждет. Я... издалека.
— Да пожалуйста! Жалко, что ли! Только... Его сегодня поутру четверо
принесли, положили...
— Как?! — Мелькнула картинка бездыханного Кирпича, который, надо же,
весь Афган прошел вдоль и поперек и живым вернулся, а тут... Что?
Дорожно-транспортное? Сердце? Орава шпаны?
— Каком кверху! Собутыльники приволокли. Отметил, блин, День Победы. С
группой ветеранов. Три часа назад "му" сказать не мог, а вы — поговорить!
Это не раньше, чем к вечеру, когда очухается.
— Черт! Как же так! Мы ж как раз сегодня собирались отметить...
Встреча однополчан... Черт!
— А Кирпич у нас всегда — с опережением графика и перевыполнением
плана... Вы поднимитесь на двенадцатый этаж. Комната 1291.
Лифт, как водится, не работал. Пешком, пешком. Медленно и печально.
Медленно — потому, что спешить теперь Никите, собственно, некуда, если
Кирпич мертвецки пьян и лыка не вяжет. А печально тоже как раз потому, что
спешить некуда. На встречу однополчан он без проводника Кирпича так и так не
успевает. Кто не скитался по Москве, донимая встречных-поперечных вопросами
"как пройти? а где это? а случайно не подскажите?", тот пусть и не пробует,
поверив на слово.
Дверь открыла женщина:
— Вам кого?
— М-м. Вашего... мужа, наверное. Это квартира Кирпичиных?
— Не квартира. Это номер общежития.
— Но... Кирпичин Владимир... Он здесь живет?
— Этот гад здесь не живет!
— Простите...
— Этот гад здесь только ночует! Когда ночует! Гад!
— Я, простите, не вовремя?
— Смотря зачем вы...
— Видите ли, я издалека. Приехал на торжественное мероприятие --
"Десять лет без войны". Мое имя Никита. Ромашкин.
— А-а-а, слышала о вас, проходите. Но он спит, гад. Будите, если у вас
получится. Спальня там.
Никита прошел через "предбанник", служивший кухней, столовой, коридором
и прихожей одновременно. В спальню. Ее сотрясал богатырский храп,
заглушающий все остальные звуки утренней Москвы из открытого окна.
Крупномасштабный Вовка валялся поперек двухъярусной кровати в позе морской
звезды. Правая нога в туфле — на полу, левая в носке — на простыне.
Целиком никак не помещался Кирпич на обычной кровати для обычного человека.
Во всяком случае, не в позе морской звезды. Опухшее багровое лицо.
Полуоткрытый булькающий рот. "Пленочные" глаза. И перегарная вонь. Водочку с
пивом потреблял, Кирпич ты наш "ершистый"? И еще в каких дозах!
— И часто он так пьет? — Никита спросил с сочувствием к хозяйке и с
осуждением хозяина. Чтобы ненароком не подумали, что вот и он тоже... и
вообще все мужики сволочи...
— Регулярно. То однокурсники, то академики, то ветераны, то какие-то
бандиты. Он ведь еще и руководит этим... как его? Охранным агентством, вот!
Рестораны, казино, банки. Не знаю даже, на занятия в Академию он, гад,
вообще ходит? Или просто деньги там сует кому надо, чтоб его отмечали в
журнале. У-у-у, гад! Храпит, как... как Горилла!
- А гориллы храпят?
- Храпят. И гориллы, и слоны, и бегемоты, и ... кирпичи! Детям хотя бы
дал заснуть!
Только тут Никита заприметил две мордашки, пацана и пацанки, на втором
кроватном ярусе. Они с интересом смотрели на гостя, высовываясь из-под
одеяла.
— Брысь! - прикрикнула мамаша, и детишки юркнули в "укрытия", натянув
одеяла на головы.
Никита взялся за нос спящего приятеля тремя пальцами и слегка потрепал.
Кирпич чихнул и, не открывая глаз, отмахнулся огромными лапищами,
словно отгонял назойливую муху.
— Кирпич! Подъем! Рота подъем! Тревога! — протрубил Никита в полный
голос.
Без толку.
— Без толку! — сказала жена Вовки. — Пока не проспится, не
проснется.
— О как? По-другому попробуем... — Никита набрал в легкие воздух, но
не проорал, а шипящим громким шепотом издал: — Духи! Кирпич, духи!
Окружают! Пулемет, Кирпич! Тащи пулемет!
Полковник Кирпичин дернул глазом, приоткрыл щелочку, очумело окинул
взглядом комнату и пробормотал:
— Сейчас! Сейчас-сейчас!... Держитесь! Ленту мне! Пулеметчик! Где
лента? Лента где?!!
— Ну, вот, — Никита жестом "умыл руки", будто хирург после тяжелой,
но успешной операции, — прогресс налицо. Сейчас мы еще... — Он форсировал
голос: — По машинам!!! Быстро грузиться!!! Где Кирпичин?! Опять пьян?! Под
суд отдам!
— Здесь! Я здесь! — вскинулся полковник Кирп... да никакой не
полковник, а взводный Кирпичин.
— Встать! Смирно! — гаркнул Никита.
Крупномасштабный Вовка с усилием сложился пополам и, держась за перила
верхней кровати, приподнялся и распрямился во весь двухметровый рост.
Разомкнул глаза, хлопнул ресницами, потер ладонью "морду лица". Узнал:
— Никита?! Ты откуда здесь? Какими судьбами? Как ты меня нашел?
— Да, Вова, это уже диагноз! Совсем белый и горячий. Мы же с тобой
неделю перезванивались-договаривались. Нам сегодня на банкет идти. Я тащусь
через пол-России! И что я вижу?! Живой труп! И пьяный к тому ж!
— Ладно, прекрати! — Кирпич рухнул тяжелым задом на матрас и вытянул
перед собой ноги. С удивлением посмотрел на свои конечности, обутые
по-разному. Почему-то снял не туфлю, а носок.
Пацан и пацанка, подглядывающие в какую-то известную только им щелку
сверху вниз, хихикнули. Мать двоих детей тоже — непроизвольно.
Кирпич натужно посоображал. Исправился. Снял туфель. Подумал и содрал
второй носок. Похлопал себя по щекам ладонями.
— Опохмелиться бы, Валюх? - жалобно попросил супругу.
Ага, Валюха. Валентина то есть. Вот и познакомились.
— Перебьешься! — отрезала Валентина.
— Видишь, командир. Совсем меня здесь не жалеют и не любят. А я
босой... несчастный... как... Лев Толстой!
— В зеркало глянь, Лев Толстой! — хмуро сказала супруга. — Образина!
Нет, ты глянь, глянь! И сам подумай, за что тебя любить! Тем более жалеть!
Кирпич по инерции покорно пошел к трельяжу, повертел перед ним
образиной:
— Морда, как морда! Могло быть и хуже!.. Ну, не Лев Толстой, не Лев.
- Верно, не лев. Лев половой гигант и царь зверей! А ты пьешь и
спишь...
- Ладно, Алексей. Между прочим, член Президиума Верховного Совета!
— Ты? — Никита еле сдержался, чтобы, в свою очередь, не хихикнуть.
— При чем тут?! Алексей. Толстой. "Буратину" читал?
Никита таки не сдержался. Хи-хи!
— И ты туда же... — со вселенской грустью произнес Кирпич. — Все вы
заодно. И она, и они, и теперь ты! — он обвиняюще затыкал пальцем в жену, в
пацана с пацанкой, в Никиту. — Если пришел для того, чтобы издеваться над
больным человеком, мог бы вообще не приходить.
— Кирпич, я не за тем пришел. Я не издеваться пришел, — Никита взял
тон психиатра, успокаивающего тяжелого пациента.
— Да? И чем докажешь?
— Т-то есть?
— Какие у тебя планы на сегодня? — уличил Кирпич. Типа: ага, попался!
и сказать тебе нечего!
— Планы?! — тут Никита возмутился. И раздельно, как для тугодумов,
произнес по слогам: — Тор-жест-вен-ное собрание и банкет ветеранов дивизии!
— Какой дивизии?
— Нашей! Баграмской!
— А-а-а, точно! Я-то всё думаю, где мы с тобой вместе служили! В
мозгах, заклинило.
— Заклинило. И перекорежило. Опух от водки! Иди, умой рыло, а то опять
выключишься из реальности!
Кирпич направился в ванную, снимая на ходу штаны и рубашку. Запутался в
одной штанине, покачнулся и сильно ударился плечом о дверной косяк, вызвав
новое общее "хи-хи".
В те пятнадцать минут, что он фыркал и плескался под душем, жена
продолжила сетования на непутевость мужа.
— Хватит стенать! - рявкнул Вовка, появившись из ванной. — Впервые
человека видишь, и сразу на жалость берешь! Хоть знаешь, кто он? Мой бывший
замполит. Зверь, а не человек! А ты — на жалость... Никита, не слушай ты
ее! Я хороший!
— Ладно, хороший! Одевайся и в путь!
— В путь?
Однако Кирпич начинает доставать!
— В сад "Эрмитаж"! Ты же сам мне приглашение выслал! Почтой!
— О! И дошло? Надо же!.. Точно! Нас ждут! В "Эрмитаже"! Ну? И чего
тогда расселся? Пошли!
— Куда пошли?! — воспротивилась Валентина. — Тебя качает, как...! На
ногах не стоишь! Сядь, поешь, а потом можете идти на все четыре стороны!
Иначе после первой рюмки сразу развезет! Никита, вы присоединитесь?
Гм, к рюмке или к завтраку?
Никита с Кирпичом сели за стол, быстро перекусили яичницей с сосисками.
— Ну, всё! — Чмокнув жену в щеку, Кирпич потянул за собой гостя — на
выход, на выход. — Пошли, пошли! А то меня в этом доме совсем зади...
дискредитируют! В твоих глазах!
В глазах Никиты Кирпич дискредитировал сам себя, похлеще кого-то
стороннего.
— Понимаешь, Никит, она меня пилит, а я не виноват! — уже в коридоре
застегивая рубашку, на ходу Кирпич стал сам себя реабилитировать. — Как не
пить, если каждый день вынужден спаивать всех подряд: милицию, чекистов,
чиновников, бандитов, военное начальство из академии. Я же еще и охранным
предприятием руковожу. Ну, по умолчанию, конечно, как бы нелегально...
Мороки уйма, что ты!
— Погоди, Вовк! Мы правильно идем?
— Правильно, правильно! Верной дорогой идете, товарищи! Нет, вот ты
скажи, как жить-то?! На жалованье полковника, да с двумя детьми, да с
женой-домохозяйкой, да в Москве!
— Мы верно движемся? В "Эрмитаж"?
— В "Эрмитаж", в "Эрмитаж"! Думаешь, я совсем ку-ку?! Я тебе больше
скажу — нам не в питерский Эрмитаж, где "Даная", а в московский, где садик
и товарищи по оружию... Потому что мы — в Москве! Молодец я? Соображаю?
— Молодец. Соображаешь. Нас в метро пустят?
— В метро-о? Да ты что?! Посмотри на меня! Какое метро?! И... под
землю всегда успеем. И чем позже, тем лучше! Не-ет, мы сейчас на автобусе
пару остановок, потом пешочком чуток... О! Автобус! Наш! Сели!.. Нет, ты
слушай, Никит! У меня же риск — каждый день! Курируем игорные заведения,
рестораны, гостиницы... много чего еще. На той неделе одного моего охранника
подранили из обреза. Позавчера другого моего хлопчика рубанули — топориком
в спину, насовсем, бля!.. Вот мы хлопца поминали-хоронили и напились... Да в
меня самого! И стреляли! И гранату под машину подбрасывали! Не, если б
хотели убить — убили бы. Так, предупредили...
Пассажиры автобуса каменели в тщательно демонстрируемом равнодушии --
Кирпич громкость не убавил, говорил в прежний полный голос. И облегченно
выдохнули только когда жутковатый шумный верзила засёк: "О! Наша остановка!
Выходим!" — и вышел.
Теперь, значит, еще пешочком чуток?
— Вовк, нам куда теперь?
— Туда! — уверенно махнул Кирпич неуверенной рукой. — Да ты не
дергайся, Никит! "Автопилот" не подведет!
М-да?
Да. Как ни странно, "автопилот" не подвел. Вот ты какой, сад "Эрмитаж"!
На входе патруль проверял документы, расспрашивал о цели прибытия.
Документы в порядке, цель прибытия очевидна — судя по уже достигнутому
состоянию души и тела. Проходите. Добро пожаловать!
— Видал? Как только генералы на мероприятии собираются "нарисоваться",
так патрули просто косяками, косяками! — Кирпич усмехнулся почти трезво.
— А что, и генералы — сюда? — Никита недовольно поморщился.
— Три бывших комдива, Никит! Они теперь большие люди в Министерстве
Обороны. Ну что, пойдем поздороваемся?
Никита еще больше поугрюмел:
— Да, в принципе, Вовк, о чем с ними говорить? Я на прошлой встрече
просил двоих о помощи, когда за штатом стоял без должности, а до пенсии --
два года! Думаешь, кто-то пошевелился? Хрен с маслом! Поглядели свысока,
пообещали и забыли. Только Султаныч, бывший начштаба, прислал полковника,
тот с проверкой в округе был. И знаешь, что мне тот полкан предложил?
— Начальником санатория? Замполитом курорта? — подначил Кирпич.
— Ага! Как же! В Таджикистан, блин! Оказывать интернациональную помощь
в погранотряде!
— Послал?
— Послал, в натуре.
— Молодец!
— Да нет... Потом подумал... Как раз там заставу разбили. Ладно,
думаю, нужно ехать. Но вакантная должность там — только в Душанбе,
психологом у зенитчиков. Ну, вообще-то... почему нет? Не по горам ведь опять
бегать, там год за три, тройной оклад. Я и чемодан собрал, и из части меня
рассчитали, и с семьей простился. Но кто-то из "старичков" уцепился за
должность перед увольнением. В итоге, ушел я в отставку по сокращению
штатов, еле до пенсии дотянул... И черт с ними! Зато теперь мне что
генералы, что маршалы — не указ. Пенсионер, он и в Африке пенсионер! Давай
свалим в сторонку, подальше от митинга и построения? Займем столик и
накатим...
— Давай! Наш ты человек! — Кирпичу и так-то давно не терпелось
опохмелиться. - Во-он тот столик давай! Тенёчек!.. — Он потрусил под
развесистые ветки, стряхнул ребром ладони со стола прошлогоднюю опавшую
листву, расстелил газету, достал бутылку водки "Черная смерть".
— Символично! - хмыкнул Никита. - Упьемся вусмерть?
— Ну не обязательно в нашу смерть. Сейчас кто-нибудь подрулит,
послабее организмом.
Подрулит непременно. Отдельные несознательные ветераны банкет под сенью
кустов уже начали, и парадный строй потерял еще несколько бойцов.
Когда Никита нарезал сало, колбасу и хлеб, к ним подковылял огромный
парень со шрамом на щеке, в голубом берете, с палочкой:
— Пехота, десантуру примете?
— А то! Садись, брат, не перетруждай ногу! — Кирпич подвинулся на
лавочке. - Держи стакан!
Десантник извлек из кармана поллитру, а из авоськи — помидоры и
огурцы.
— Дмитрий. Панджшер, Восемьдесят шестой год. Бывший сержант. Ныне
художник. Свободный художник... — уточнил.
— И как? Хорошо идут дела?
— По-разному. Работаю в поте лица и по мере сил и здоровья. Когда
уходит одна, когда две картины в месяц, когда ни одной. Но жить надо,
ребенок кушать хочет каждый день, а не раз в месяц. Пенсия от благодарного
государства — по инвалидности... — десантник Дмитрий оголил ногу и
похлопал по протезу, чуть выше колена, — ...в триста "деревянных". О как!
Пятидесяти "баксов" и то не заслужил! Эх! Я вот в Штатах работал — по
контракту с галереей, встречался с ветеранами Вьетнама, вот кому уважуха!
— И на что существуешь?
— Работаю охранником на автостоянке. Там и рисую, по ночам. Ты не
подумай, брат, что ерунду какую-нибудь! Мои картины в Государственной Думе
выставлялись! Я в Америке хорошо продавался. В Голландии! У меня
замечательный голландский и чешский цикл. А какая серия фэнтэзи! Эх! Что мы
о чепухе! Выпьем, братцы, за возвращение не в "цинках"!
Выпили.
Сзади к скамейке нарочито подкрался еще один... Сидя спиной, не сразу
засекли. Он и схватил Никиту с Кирпичом за горло. Стал душить, причем
всерьез душить, причем не громко гогоча.
— Отстань, паразит! - прохрипел Кирпич. - Кто это?!
— Серега?! Ты, что ли? — Никита безуспешно пытался вывернуться.
Десантник-художник Дмитрий скорчил свирепую гримасу и замахнулся
тростью на подкравшегося "душегуба".
— Не тронь! Я свой! - упредил "душегуб". - Сейчас добью этих, и будем
вместе пить. Нам больше достанется!
Хрен тебе, душегуб, а не больше! Кирпич все же выкрутился из цепкого
удушающего захвата, принял стойку, коротко замахнулся — целя в челюсть!
Челюсти даже у суперпуперменов — "стеклянные". И... расхохотался Кирпич:
— Серега! Точно! Здорово, Большеногин! Привет, сволочь!
— Я ему сейчас эти его большие ноги обломаю! — грозно пошутил Никита.
— Безногиным сделаю или Одноногиным!.. Извини, брат, — он поймал себя на
неловкости перед художником Дмитрием с протезом. — Безуховым сделаю! Будешь
как подстреленный моджахед!
— Но-но! Не тронь! Зашибу! — рыкнул "душегуб" отстраняясь и...
бросился обнимать друзей.
В его железных руках заскрипели кости даже у крупномасштабного Кирпича:
— Ну, ты! "Железная лапа"! Полегче! Я ж тебе не Маугли. Шею сомнешь, а
мне завтра работать!
— Откуда ты объявился, скотина? - по-мужски ласково спросил Никита. -
Десять лет ни гу-гу и, на тебе, нарисовался! Представляешь, Вовка, я ему
пишу письма, в гости зову, а он мне телеграмму присылает: "Спасибо, друг,
что помнишь, скоро напишу!" Проходит год, я вновь ему письмо, а он мне опять
телеграмму: "Никита! Рад твоему письму, спасибо, скоро напишу!" Я через
полгода опять царапаю весточку, зову на встречу ветеранов-однополчан, а в
мой адрес очередная благодарственная телеграмма. Ну тут у меня бумага
кончилась, да и ручка писать перестала.
— Никита! Прости засранца! Каюсь, виновен, больше не буду, исправлюсь!
— Врешь! Будешь и не исправишься! Знаю я тебя!
Обнялись, расцеловались. Тут же — по стопарю.
— Знакомьтесь, что ли! — Никита представил: — Дима-десантник, теперь
художник. А это Серж, мой бывший вечный подчиненный. Взводный, потом ротный.
Краса и гордость нашего мотострелкового полка! Граф, орденоносец, командир
лучшего взвода, но разгильдя-а-ай!
— Сам такой!
— И я сам такой, — охотно согласился Никита с Большеногиным. — Ты
откуда? Каким ветром, Серж?
— Да на денек всего. Завтра улетаю к арабам, за кордон. Да что мы про
меня! Лучше вы про себя!
— А про меня?! А про меня?! — к столику подтянулись... да все свои.
Вася Котиков, москвич. Питерцы, сослуживцы по полку, Витя Дибаша и Виталик
из разведки третьего батальона. Питерцам, выходит, кроме как в Москве и
встретиться не где...
Все флаги в гости к нам! Знакомьтесь, мужики, если кто с кем не знаком!
Приняли на грудь по соточке, закусили огурцами.
— О, черт! Чем закусываем?! — спохватился Серж. — У меня же балык!
— принялся доставать из "дипломата" рыбу в пакетах, икру в банках.
— Ого! Граф Серж получил наследство?
— Нет, графа сослали на Восток. На самый Дальний Восток. Дальше
некуда. Оттуда и рыбка! Десять лет без права переписки.
— Сильно! За что тебя так?
— За то, что был холост. После Афгана холостяков по "дырам"
распихивали. Так холостяком и оставался десять лет, только недавно
расписался.
— Поздравляю! — поздравил Кирпич и ехидно уточнил: — С графиней?
Расписался-то?
— Нет, — Серж выдержал обескураженную паузу и побил козыря джокером:
— С княгиней. Так-то вот...
— Везет же некоторым! — поощряюще вздохнул Никита. — И ничего-то с
ним не поделаешь! И в Афгане уцелел, и теперь вот княгиня... Ни фугас его не
взял, ни духовская пуля, ни жара, ни мороз! Помню, как-то нас на Новый год в
горы загнали, так у Сержа сосулька в полметра висела на носу. Он мороза ужас
как боится, больше чем пуль и осколков. Теплолюбивое растение.
— Э, Никита, знаешь, как я выжил тогда в горах? Не знаешь. А тебя,
Кирпич, тогда еще в батальоне в помине не было. Ромашка, а ты разве с нами
тогда в горах тоже ночевал?
— Гм! Это ты с нами тогда ночевал! Еще вопрос, кто кого с собой в горы
брал! Кто начальником был?
— Да пошел ты к бабушке в штаны! Опять будем выяснять, кто начальник,
кто дурак? Ну, ладно-ладно! Ты!
— Начальник? Или дурак?
— А сам выбери!
— Вообще-то начальник. Но демократичный. И я там был, но мед-пиво не
пил, и мерзли мы все вместе. Я вообще — шапка и волосы поутру вмерзли в
подтаявший наст.
— Во-во. Демократичный начальник — по определению, дурак. Мерз он! А
вот я спал комфортно — в... гробу!
— Где?!!
— Чего ты мелешь, Серж?! В каком гробу?! Память отшибло?! Какие гробы
в Афганских горах?
— Да правда! Бойцы где-то разыскали и приволокли три гроба с крышками.
Я сам удивился! Афганцы ведь своих в саванах хоронят... Так думаю, бойцы из
обслуги морга "домовины" просто сперли. Хотели продать как дрова, а мои орлы
тайник нашли, растащили этот... дровяной склад.
— И ты со своей мнительностью спал в гробу?
— Ее-ей! Вот те крест! Мерзко, но тепло.
— Трепло, ты ж атеист! — подловил Никита. — Нет, не верю! Что же
раньше про ту ночевку не рассказывал?
— А кому интересно болтать про гробы? Приметы всякие нехорошие. Одним
словом, мистика. А как мне было иначе выжить при большом минусе? Я ж
теплолюбивый, домашний, и ехал не на Северный полюс воевать, а почти в
тропики! Ты ведь, Никита, тоже ехал не на зимовку, правда? Не ожидал
сугробов? И вообще! Почему тебя, диссидента, занесло на войну? Постоянно
вольнодумствовал и нас разлагал! Что тебя-то в Афган привело, Ромашка?
— Интересно?
— А интересно! - кивнул голвой Серж.
— Что ж, это... занимательная история. Долго рассказывать...
— Ничо! Водки и закуски у нас вагон! И до вечера времени навалом.
— Ладно. Надоест — остановите.
Никита расположился на лавочке поудобнее, на солнце блеснули два ордена
и три медали.
— Порою мне кажется, что все это было не со мной, а с кем-то другим.
Поэтому повествовать буду от третьего лица, как бы не от себя. Ну,
слушайте...
Глава 1. Педженский гарнизон
Ранним утром поезд прибыл на Педженский вокзал. Окна в коридоре и
тамбурах выбиты — частично самими пассажирами, чтоб не задохнуться в
духоте, а частично сняты заранее в депо, в преддверии жарких летних рейсов.
Никите казалось, что он путешествует в эшелоне периода Гражданской
войны. Во время движения было свежо и прохладно, но в купе то и дело
залетали мусор, пыль и сажа. Хотелось принять ванную или, на худой конец,
постоять под освежающим душем. Настроение в высшей степени паршивое, и
новенькое офицерское звание "лейтенант" более не радовало. А чему
радоваться? Прибыл в богом забытую дыру, на краю света. И куда тебя,
лейтенант, занесла судьба? Сиди на двух чемоданах, думай. На третьем
чемодане примостилась злая, как собака, молодая супруга. Не разговаривали
уже второй день. О том ли она мечтала, выходя замуж за курсанта?! Не о том.
Эх, сколько прекрасных мест для прохождения службы! Германия, Польша,
Венгрия, Белоруссия и Украина. Так нет! Занесло после выпуска в Туркестан...
Приехали, вылазь! Вокзал.
Заплеванный пыльный перрон с выкрашенным в розовый цвет одноэтажным
вокзалом. Несколько хилых, высохших деревцев без листвы. Тени от них — как
с козла молока. Разве что сам вокзал хоть какую-то тень отбрасывал. В той
тени, опершись спиной на стену, исходил обильным потом милиционер-туркмен.
Выпирающий живот перетягивала портупея, словно стянутый обручем пивной
бочонок, засаленный, мятый китель висел мешком. А более никого. Пусто и
безлюдно. Эх, тоска! Захолустье, да и только! Куда попал?!
— Товарищ старшина! Не подскажите, где военный гарнизон?
— О-о! Дорогой, пешком не пырайдэшь! Маршрутка нада ехать! Иди к
базару, там остановка. Отойди, нэ мешай работать!
Товарищ старшина достал из кармана огромный носовой платок и принялся
вытирать пот, струящийся по лбу несколькими ручейками.
Перетрудился, боров! Устал работать!... У ног — ополовиненная
трехлитровая банка разливного пива. На расстеленной газетке — вобла.
Кр-расота! Ромашкин бы тоже хотел так трудиться. Нам так не жить и не
служить...
Окликнув жену и подхватив чемоданы, Никита побрел в ту сторону, куда
указал озабоченный "нелегкой" службой постовой. Незнакомый мир — из
довоенных фильмов. Площадь перед вокзалом обрамлялась двухэтажными эпохи
позднего сталинизма домишками, а с другой стороны, за узкой колеей рельсов,
— одноэтажный кишлак, глиняные халупы. Трущобы сродни тем, что Никита уже
видел в "старом городе" Термеза.
Опять тебя обманули, Ромашкин! Обещали службу в городе, выпроваживая из
Термеза на повышение. А оказалась очередная большая деревня. Вернее, аул.
Место значительно хуже, чем прежнее...
В Термезе Никита провел месяц службы за штатом. Там его гоняли по
нарядам, перебрасывали с места на место — и никаких дальнейших перспектив.
Кадровик в дивизии предложил повышение: капитанскую должность в танковой
учебке, замполитом роты курсантов! Молодой лейтенант Ромашкин соблазнился и
быстро согласился. А зря! Термез все же был город как город! С аэропортом,
гостиницами, ресторанами, кинотеатрами, скверами, универмагами. Пусть
изредка, но можно погулять по аллеям, по проспекту, по культурным и злачным
местам. А что тут? Прошлый, вернее даже позапрошлый век.
Ромашкины пошли по единственной асфальтированной городской дороге в
сторону рынка. Не без труда разыскали нужную остановку. Скорее, догадались о
ее наличии по присутствию возле столба с навесом нескольких славянских
физиономий мужского и женского пола. До этого по пути встречались
исключительно азиаты, не желающие вступать в разговоры. Теперь вокруг свои,
"бледнолицые братья", хотя и очень загорелые. Некоторые в военной форме.
Один из таких подтвердил, что в вэчэ номер такой-то действительно попасть
можно исключительно отсюда. Вэчэ номер такой-то — танковый полк. Педженский
гарнизон это не только танкисты. Там стоят еще и пехотный полк, медсанбат,
рембат, стройбат и еще множество мелких подразделений.
Значит таких страдальцев, как ты, Ромашкин, тут не перечесть... Он
исключил почему-то из числа страдальцев супругу...
Служат же люди как-то, и мы послужим, не помрем!"
— Товарищ лейтенант! Вы прибыли в учебный танковый полк! На
капитанскую должность! И должны оправдывать оказанное высокое доверие, а не
валять дурака! — прорычал командир танкового полка.
И чего он такой неадекватно агрессивный? Никита всего лишь доложился о
своем прибытии в часть...
Малорослый подполковник Хомутецкий со злыми колючими глазами смешно
топорщил жиденькие усы и во время разговора постоянно слегка подпрыгивал,
приподнимаясь с пяток на носки, что раздражало — ишь, попрыгунчик! Вернее,
разговора никакого и не получилось. Разговор — это когда беседуют двое, а
ни одного умного или не умного слова Никите вставить Ромашкину не удалось.
— В предписании указан срок прибытия позавчера! Где болтался все это
время?
— Да, я...
— Выгоню к чертовой матери! У меня своих бездельников достаточно! И я
от них избавляюсь только так! Я тебя, лейтенант, мигом сошлю в Кызыларбат
или Иолотань. В Туркво достаточно дыр, куда можно запихнуть ленивый зад!
Намек понятен, лейтенант?! Всё! Идите в назначенную вам восьмую роту, а я
еще подумаю оставлять вас или отправить куда-нибудь подальше!
Ни фига себе! Куда же еще подальше? Это что, еще не самая окраина
земного шарика? Есть более глухие и гадкие места? Не ожидал, лейтенант
Ромашкин, не ожидал.
Он совершил ритуал представления остальным начальникам, переходя из
кабинета в кабинет. Никто особенно энтузиазма не выказал — прибыл и прибыл,
какая нам от тебя польза!
Замполит полка Бердымурадов был менее груб, чем отец-командир
Хомутецкий, но дослушать до конца рассказ об отсутствии билетов не пожелал,
махнул рукой. По долгу службы расспросил о семейном положении и распорядился
по поводу ночлега:
— Переночуете в общежитии. Затем поставим вопрос на жилкомиссии о
выделении квартиры.
Ого! Есть даже свободное жилье!
— Когда приедет супруга? — спросил замполит, делая пометки в
блокноте.
— Уже. Она со мной! С чемоданами на КПП. Как в кино "Офицеры", --
Никита закатил к потолку глаза. Эх, как бы от нее избавиться побыстрее!
Сплавить к теще, что ли? Может, и не вернется обратно. Надоело бесконечное
нытье! Или пора разводиться?
— Вот и хорошо! — невпопад ромашкинским мыслям одобрил замполдит. --
Председатель жилищной комиссии — майор Зверев, наш зам по тылу полка.
Сейчас ступайте к нему, напишите заявление. Крыша над головой — самое
главное для семьи!
— Крыша — да, это замечательно. Жена в следующем месяце на пару
недель поедет сдавать сессию в институте. Пока туда-сюда, я обживусь...
Бердымурадова столь тонкие нюансы семейной жизни лейтенанта уже не
интересовали, он уже углубился в чтение газеты "Правда".
Представление полковому начальству растянулось до вечера. Молодому
лейтенанту все было в новинку. Казалось, не первый год в армии (шестойй), но
тогда был солдатом, курсантом. Все в прошлом, а теперь офицерская жизнь — с
чистого листа. Как-то она сложится, жизнь эта? Капитанским званием? Или
удастся стать полковником? А то и посчастливится — до генерала?
Из штаба полка, где сдал документы в строевую часть, он был скоренько
препровожден в батальон, а там попал прямо в лапы начальника штаба.
— Лейтенант. Как фамилия? — грозно спросил рябой майор с "шилом
бритым" лицом. Начальник курил на высоком крыльце, небрежно стряхивая пепел
на парапет.
— Ромашкин. Лейтенант Ромашкин. Назначен на должность заместителя
командира восьмой роты.
— Отлично! Как раз вовремя прибыл. Попался, голубчик! — майор
радостно потер ладони. — Ты-то мне и нужен! Завтра заступаешь начальником
патруля по гарнизону. Солдат тебе в подчинение определит ротный. Форма
следующая: брюки в сапоги, без оружия. Чего молчим? Приказ не ясен?
— Ясен. Так точно! — отчеканил Никита в некотором смятении. Он-то
сразу представился: "Лейтенант Ромашкин!" А вот что за майорское рябое
"мурло" им так командует? — Разрешите полюбопытствовать, чтоб впредь знать?
Вы-то, майор, кто будете?
— Что?!! Кто?!! Я — майор Давыденко! Начальник штаба батальона! Твой
прямой начальник. Второй по значимости для тебя после комбата!
— Виноват. Не совсем понял последнее выражение. А замполит батальона у
нас есть? Или он отсутствует? А ротный?
— Молчать, бояться! В порошок сотру, по нарядам загоняю! Ух, ты,
говорливый какой объявился. Что ни замполит, то умник и демагог! Мало мне
было Колчакова, так нате вам — еще один говорун! Что ни лейтенант, то
Бенедикт Спиноза!
— А чем плох Борух? — буркнул Никита. Что в батальоне есть и другие
демагоги, подобные ему, где-то вдохновило и порадовало.
— Борух? Какой Борух?!
— Спиноза. Фамилия Спиноза. Имя у него настоящее - Борух.
— А, так он еще и Борух?! Тем более! Все вы для меня спинозы-занозы!
Занозы в жопе! Политические занозы!
В этот момент из открывшихся дверей появился широкоплечий майор, а за
ним два весело хохочущих капитана. Майор поймал последние фразы Давыденко и
нахмурился. Высокие начищенные сапоги сверкали черным глянцем на солнце.
Шитая фуражка с высокой тульей, словно у латиноамериканского
генерала-диктатора. Широкие плечи бывшего борца. Волевой квадратный
подбородок. Ох, нелегка доля его подчиненных!.. Правда, позднее выяснилось,
что этот борец — милейший человек.
— Мирон! Ты уже теперь не ротный, уймись! Чего ты накинулся на
молодого лейтенанта? Солиднее нужно быть, интеллигентнее.
Начальник штаба слегка растерялся, лицо его и без того не бледное,
побагровело еще пуще:
— Да вот... Прибыл новый замполит роты. По всему видать, наглец и
бездельник. Мало нам своих!
— По чему — по всему? Какой у тебя критерий для определения личности?
Веснушки на носу? Голубые глаза?
— Товарищу майору, наверное, не понравилось, что я за честное имя
Спинозы вступился, — рискнул хмыкнуть Ромашкин.
— Чье имя, за какое имя?
— Спинозы. За Боруха.
— Наш человек! — кучерявый капитан-брюнет толкнул в бок высокого
голубоглазого блондина, тоже капитана.
— Короче! — майор Давыденко швырнул окурок в урну, будто тот окурок
во всем и виноват. — Вот, вам новый кадр! Забирайте на здоровье и
мучайтесь. Но главное, чтоб не забыл о завтрашнем заступлении в патруль.
Иначе я его живым сожру! В первый день службы!
Он быстро сбежал по ступенькам вниз и зашагал широкими чеканными шагами
через плац к выходу из городка.
— Ну, лейтенант! И чем ты так Мирона разозлил? — опосредованно
похвалил капитан-блондин. — Чуть не довел до инсульта!
— А я знаю?! Он и до меня был уже на взводе, словно бешенный
бросился... Да! Кстати! — Отрапортовал скороговоркой: — Лейтенант
Ромашкин. Прибыл для прохождения службы в восьмую роту.
— Вовремя прибыл! — возрадовался капитан-брюнет. — Наконец-то я сдам
должность! Ведь ты моя смена, р-родненький! Моя фамилия Штранмассер,
откликаюсь на Михаила.
— А также на Моисея, — подъелдыкнул капитан-блондин.
— И на Моисея тоже. Но никто пока на святую землю не зовет!
— Капитаны! Угомонитесь! Молчать! — Майор одним движением отодвинул в
сторону обоих весельчаков-балагуров. — Молодой человек, повтори медленнее и
внятно!
Ромашкин вновь представился, объяснился. Попутно мельком выразил
недоумение — по поводу немотивированной ярости начштаба.
— Знаешь, как про таких говорят, Ромашкин? — сновап встрял
неугомонный капитан-блондин. Жена плохо дает, или дает, но другим! Гы-гы!
— Р-разговорчики! Прекратить! — майор-замполит в корне пресек
циничные намеки подчиненных на семейные проблемы товарища Давыденко. --
Значит, так, лейтенант. Я — Рахимов, замполит нашего третьего батальона.
Вот этот... веселый — капитан Хлюдов. Пока что замполит седьмой роты.
— Володя! — назвался блондин, протягивая руку для знакомства.
— А этот — капитан Штранмассер. Всем говорит, что Миша, но никто не
верит. С ним, в принципе, можно не знакомиться, а лишь поздороваться. Один
хрен, сегодня тебе дела передаст и уедет в свою Иолатань!
— Эх, жалко, не в свой Израиль. Дела передаст, но сам он не
"передаст"! — Хлюдов со значением вскинул вверх указательный палец.
— Штранмассер! — повторил Штранмассер. Не путать со "шмайсером" и
"трассером". А то тут есть охотники до... У меня обычная русская фамилия --
Штранмассер. Нужно просто заучить, она легко запоминается. Почти как Иванов.
— С такой фамилией, и назначили заместителем командира батальона!
Майором станет! — наигранно восхитился Хлюдов. — А я, вот, Хлюдов, потомок
старинного офицерского рода — по-прежнему в капитанах!
— Вовочка, — отбил Штранмассер, — Мне моя фамилия двенадцать лет
мешала должностному росту! А тебе вредит имя!
— Что в имени тебе моем?! — голосом трагика взвыл Хлюдов.
Чувствовалось, что пикировка между капитанами, блондином и брюнетом, --
этакое перманентное развлечение для них обоих, да и для окружающих.
— Во-воч-ка! — нежно подчеркнул Штранмассер. — Да на тебя только
начальство глянет и сразу вспомнит: "Вовочка"! Не человек, не офицер, а так,
анекдот... про Вовочку. Вот подтвердите, товарищ майор!
Товарищ майор, замполит Рахимов, не сказал, но с удовольствием
промолчал.
— Видишь, и товарищ майор согласен!
— Почему согласен? Он не подтвердил!
— Но и не опроверг!
Замполит продолжал с удовольствием молчать. Со снисходительной
привычкой к этим капитанским играм разума.
— И фамилия у тебя, Вовочка, еще подозрительней, чем у меня! Хлюдов,
блин! Белая гвардия! И вдруг в красной армии! Булгакова хоть читал? Да куда
тебе! В твоем-то возрасте!
— В ка-а-аком-таком моем возрасте?! Да мне уже тридцатник почти!
— Я и говорю, молод ишшо. Вот стукнет тридцать три, тогда и станешь
замкомбата. Не спеши, дай срок настояться "бражке" в твоей кровушке.
Так они побалагурили. Затем с разрешения Рахимова увлекли Никиту в
казарму. Там много и быстро говорили, размахивали руками, показывая тетради,
конспекты, журналы, накладные на телевизор и радиоприемники, провели
экскурсию по Ленкомнате... Ну, Ленкомната, как Ленкомната — как везде.
Наполовину, правда, недооформленная.
Никита слушал, кивал, "угукал". А в голове крутилась одна мысль: "Ни
хрена себе! Тридцать три года! Дорасти до капитана и стать, наконец,
замкомбатом! Переспективы воодушевляют! Гнить в этой глуши лет десять и все
на одной должности!"
— Коротко о наших офицерах!.. Потом подробней познакомишься. Ротный у
нас новый, фамилия — Неслышащих. Чтоб кто запомнил! Витька Недумающий,
Витька Непомнящий — как только ни называют... Невидящий, Неслышащий...
Взводные с придурью, у каждого свой бзик. Карьеристов в роте нет, ни в
прямом смысле (сволочей), ни в переносном (старых пердунов). Служат тут кто
год, кто три, кто и пять лет. Первым взводом командует Вовка Мурыгин. Вторым
— Мишка Шмер. Третьим - Сергей Шкребус, он же Глобус, он же Ребус.
Четвертым — Ахмедка-туркмен, Бекшимов. Зампотех — лейтенант Шурка Пелько.
Есть снятый ротный майор Леня Никешов. Этот "висит" за штатом, на него можно
внимания не обращать. Он, как старый шкаф: места много не занимает, никому
не нужен, а выбросить жалко. Ходит на службу и ходит, ждет, когда переведут
в военкомат. В общем, Ромашкин, сам в процессе со всеми перезнакомишься. Со
временем.
Процесс пошел. И пошел, и пошел. Со временем.
Штранмассер посодействовал Никите в перемещении вещей из общаги в
квартиру. Майор Зверев облагодетельствовал, выделил комнату на пятом этаже
— в благоустроенной квартире. Но в пятиэтажках оказался один недостаток:
туалетом пользоваться можно лишь... по часам. Холодная вода поступает наверх
в сливной бачок с полуночи и до раннего утра. Горячей воды не бывает вовсе
— по причине отсутствия оной. И все же лучше чем в общаге с уличным
сортиром и умывальником с пятью кранами на пятьдесят обитателей. Зато теперь
в квартиру можно будет притащить койки из казармы, поменять белье и спать
более-менее комфортно.
Глава 2. Первый день службы.
Утром Никита едва не опоздал на службу. Ночь стояла душная, вечером
долго ворочался, не мог уснуть. И под утро, конечно, проспал.
Завтракать пришлось на бегу. Питались они с женой в гарнизонной
столовке под громким названием "кафе" — ни кастрюль, ни тарелок у молодой
семьи не было. Багаж еще путешествовал где-то по бескрайним просторам
Средней Азии. В столовке завтрак уже завершился. Для опоздавших, кроме
вчерашней котлеты "смерть желудку" да лапши — более ничего. Быстро
проглотив это самое "более ничего", Ромашкин помчался в штаб для инструктажа
и тотчас попал под горячую руку начальства.
Начальство — хронически злобствующий Хомутецкий:
— Лейтенант! Почему сапоги не чищены?!
Никита взглянул на чуть запылившиеся во время пробежки сапоги:
— Почему не чищены? — повторил Ромашкин претензию комполка с
искренним недоумением.
— Ма-алчать! Не чищены! Я сказал!.. На первый раз объявляю
замечание!.. Вы сегодня в патруль заступили?
— Так точно!
— Слушайте мой приказ! Разыскать майора Иванникова и доставить ко мне!
Будет вырываться — скрутите. Разрешаю.
— А кто это? — осторожно поинтересовался Ромашкин.
— Ты не знаешь Иванникова?!
— Никак нет! Я ведь только вчера прибыл в полк...
— Гм. Твоя проблема! Не моя забота! Найдешь! Шагом марш выполнять
приказ!
В подчинение Ромашкин получил двух молодых младших сержантов.
— Как ваши фамилии, бойцы?
— Наседкин, — ответил боец с рваной губой.
— Магометов, — высокомерно произнес второй боец, с сильным кавказским
акцентом.
— Кто такой Иванников, знаете?
— А! — сообразил Наседкин. — Это зампотех девятой роты.
Разжалованный майор. Его за пьянки из штаба полка турнули к нам в батальон.
А чего?
— Надо найти, боец.
— Да-а... В лицо-то я его знаю, но где искать, понятия не имею. В
городке столько всяких... закутков.
— Будем искать! — в манере Никулина из "Бриллиантовой руки"
резюмировал Никита. "Такого же, но с крыльями", блин! Ангел, блин,
Иванников.
Где тут могут обитать ангелы типа Иванникова? Ой, где только ни...
Буквально за забором стоял первый одноэтажный барак, на который указал
сержант как на объект розыска Иванникова.
Эти домишки-бараки были разделены каждый на четыре квартиры. Ворота
палисадника перед входом в ветхую квартиру-четвертинку сломаны, дверь висела
на ржавой петле. Мусор устилал весь двор неравномерным слоем — где гуще,
где пуще. Рой мух взлетел при появлении людей и гулко зажужжал в воздухе.
Вспугнутые крысы шмыгнули по щелям, злобно разглядывая оттуда незваных
пришельцев.
М-да. Если так грязно во дворе, то каково же в доме? Входить в лачугу
н-не хотелось. А надо... Никита с силой дернул за ручку двери — гнилая
доска треснула, ручка оторвалась и осталась в руке.
— Не так надо! — Наседкин обошел офицера сбоку, схватился за дверное
полотно, приподнял и отодвинул в сторону, освобождая проход. — Нежней,
нежней.
В образовавшееся отверстие хлынул дневной свет. Навстречу свежему
воздуху наружу устремилась смрадная вонь.
— О-о-о! — задушено протянул Никита, стараясь не дышать. — Наседкин!
Ступай, посмотри, нет ли тут твоего... Иванникова.
— Да почему ж он мой! — открестился сержант. — Какой он мне
знакомец! Еще приятелем назовите! Или собутыльником!
Однако приказы не обсуждаются, но выполняются. Наседкин нырнул внутрь
— вынырнул через полминуты:
— Пусто! Ни души! — гундосо доложился, прижав нос щепотью. — Ну, там
и помойка! Тошниловка!
— Все осмотрел?
— А чего там смотреть? Пустые стены!
Через дорогу стоял следующий такой же "гадючник", без стекол в оконных
рамах и даже без дверей. Тоже пусто.
В третьем "гадючнике" у входа обнаружились свежие следы чьего-то
недавнего присутствия: огрызки, объедки, грязные стаканы. У калитки --
огромная куча: бутылки, очистки, мятая бумага, тряпье. Куча, явно
приготовленная к вывозу на свалку.
— Это наша рота наводила на прошлой неделе порядок, — просветил
Наседкин. — Тут жил прапор один... фамилию вот забыл... Друган Иванникова.
Прапора выселили, никто тут пока не живет.
— Проверим, — брезгливо морщась, Никита вошел внутрь и в
инстинктивном испуге отпрянул.
Из сеней с воплем "Ма-ао!!!" метнулся наружу между сапог полосатый
бродячий кот.
— Брысь, сволочь блохастая! — топнул Никита каблуком.
Патрульные гоготнули.
В кухне до края кирпичной печки — нагромождение из банок, бутылок,
замшелой посуды, кастрюль и сковородок. В спальне — аналогично: гора мусора
из тряпья, газет, окурков и черепков. В темном углу — железная армейская
кровать. И на ней... труп? Не иначе, труп. Живой бы здесь не выжил! Никита с
холодком в груди легонько пнул накрытое рогожкой тело носком сапога.
Оп! Жив, курилка! Тело хрипнуло, закашлялось до слюней, приподнялось и
даже село на кровати. Отвратное тело, честно сказать! В трусах и майке,
исхудавшее до синевы. А запах! Перегар плюс кисло-прелый пот. Борода. Не
щетина, нет. Уже полноценная борода. "Давно сидим, отцы?"
— Ты кто? — Никита чуть отвернулся, чтобы "аромат задов" от этого...
существа прошел от него по касательной. — Иванников? Ты Иванников? Майор?
— Пинчук я. Бывший прапорщик Пинчук.
— Пень-чук? Чук и пень. Взять его, хлопцы! На гауптвахту! Там
разберемся, что за пень! — распорядился Никита.
— Не имеете права! Уволен с военной службы в прошлом годе! Не пойду на
"губу". Я вольный казак! — слово "вольный" существо Пинчук выдохнуло
аккурат в лицо Никиты. Не получлось увернуться, чтоб хотя бы по касательной.
— Скот ты смердючий, а не вольный казак! — озлился Никита. — Да нет,
скоты и те живут в лучших условиях.
Сильно кавказский боец Магометов из-за спины Никиты высокомерно буркнул
на своем-тарабарском что-то типа "говно".
— Молчать, боец! — окоротил Никита. — Я говорю! Команды "голос" не
было!.. Кем работаешь, Пинчук? Где?
— Никем и нигде? Я свободный человек, скиталец. Странник.
— Ну да?! И что ты, скиталец, делаешь в закрытом гарнизоне?! Если
уволен с военной службы, а?! Больше негде скитаться?!
— А негде, негде! Туточки меня хоть милиция не заметет. Мне туточки
хорошо.
Все-таки до чего ж широкое понятие — "хорошо"!
— Семья твоя где, зассанец? Есть семья? Жена?
— Какая семья, ты чо?! Один я... Жена была. Ушла. Три года уже как. И
детей увезла. В Расею... А мне в Расее делать нечего. Здесь мой дом.
Двадцать пять лет отслужил, оттрубил в Педжене, тут и схоронят! Нету семьи!
Никого нету!
Действительно, какая семья?! Какая жена?! Распоследняя бродяжка-синюха
рядом и вместе с таким не ляжет — даже из пьяной жалости. Мочой от него --
как из привокзального сортира!
— Хоть бы матрас подстелил поверх пружин! — чтобы что-то сказать,
проворчал Никита.
На стальной кроватной сетке валялась старая рваная шинель.
— Был матрас! Сперли, сволочи! Неделю назад. Найду, кто — нюх начищу!
Во-во. Нюх. Начистит он!
— Кому твой матрас нужен! Вонючка!
— Ты, это, лейтенант... слова выбирай! А то щас и тебе нюх начищу!
Думаешь, я тут один такой? Нас много шхерится по городку. Ехать мужикам
некуда, не на что и незачем. Живем мало-помалу, хлеб жуем.
— Живем? Это ты называешь жизнью?
— Послужи тут лет пятнадцать, и посмотрим, каким станешь. Могет, тож
опустишься,-- существо потеряло интерес, снова улеглось на кровать и
зарылось в тряпье.
Никита махнул на существо рукой. Вот не было у него хлопот --
доставлять гражданского, если на слово ему поверить, на "губу". Да и
Пинчуком назвалось существо, не Иванниковым. А лейтенант Ромашкин получил
приказ насчет майора Иванникова, никак не насчет прапорщика Пинчука. Ну его!
Пошли отсюда!
Прошли... Обошли еще с дюжину подобных вместилищ той или иной степени
загаженности. Обнаружили еще с полдюжины субъектов той или иной степени
деградации. М-да, такие могли и на пинчуковский матрас покуситься, могли.
Переходящий матрас имени Советской Армии, теплыми изблевавшей чад своих из
уст своих!
Майор Иванников среди "чад" так и не нашелся. Всё, бойцы, отбой.
Свободны. Перекур и на обед. Если кусок в горло полезет после насыщения
эдаким амбре. Фу, аж подташнивает!
— Товарищ подполковник! — доложился Никита. — Иванникова... не
нашли!
Вот блин, жди очередного разноса!
— Плохо! — констатировал Хомутецкий. И конкретизировал: — Плохо
начинаешь службу, лейтенант! Элементарное поручение и... Плохо, очень плохо!
Шагом марш!
— Куда?
— Отсюда!
Вот блин, элементарное поручение! Сам бы попробовал, командир!
— Да, лейтенант! — в спину дослал Хомутецкий. — Иванникова больше не
ищи. Он сам явился. Через пять минут как ты ушел.
Вот блин!!! Ну, куда это годится?! Никуда это не годится! И что, вот
тут и так — годы и годы?! Прощай молодость, и карьера. Судьба-злодейка, за
что ты лейтенанта Ромашкина?!
Ну, не люблю я тебя, лейтенант, не люблю! - злорадно и ехидно ответила
судьба.
Жена уехала от него через несколько дней. Поначалу (то бишь эти самые
несколько дней) пыталась перетерпеть тяготы неустроенного быта, часами
сидела, глядя в окошко, думу думала. Наконец, собрала вещи, объявила, что ей
нужно ехать прерыва...
