Николай Прокудин. Гусарские страсти эпохи застоя
страница №10
... Ром.— Фу! Гадость вонючая! Водки нет? Хоть местной!
— Водкой местной только крыс травить хорошо.
— Ладно, плесни рому.
— На! А ты зачем, собственно, ко мне приперся?!
— Зашел по пути в батальон. Вызывают...
— А кто вызывал тебя?
— Давыденко.
— Зачем, не сказывал?
— У кого спросить-то? У посыльного бестолкового? Что-то пролепетал о
грязном оружии в оружкомнате.
— Так он что, по-прежнему в оружейке? В нашей?
— Ага, сидит и в автоматах зачем-то ковыряется.
— Так он и меня вызывает. А я какое отношение имею к нечищеному
оружию? Не нравится мне все это... Давай лучше не торопясь, допьем
бутылочку! У меня есть лимон, яблоки, колбаса. Сейчас нарежу, закусим...
— Ну, нарезай. Закусим... Вздрогнем... Ну, вздрогнули?
— Вздрогнули!
— Эх! Хороший ты был парень, Мишка Шмер! — Шкребус вытер тыльной
стороной ладони слюнявые губы и с аппетитом стал жевать колбасу.
— А мне вот кусок в горло не лезет... — не то чтобы усовестил
Никита...
Пока в мансарде пили за упокой души друга, по оружейной комнате нервно
ходил начальник штаба батальона. Через полчаса пребывания в оной Давыденко
отправил дежурного сержанта наводить порядок в роте:
— Поди прочь! Займись с дневальным мытьем лестницы!
— Она вымыта, товарищ майор!
— Плохо вымыта! Я что сказал?! Мыть, живо!.. Посыльные вернулись?
— Вернулись!
— Оповестили офицеров?
— Так точно!
— Что ответили? В смысле, офицеры?
— Да я не понял. Посыльные несли какую-то... чушь. Не понял я.
— Ты что, русских послать не мог? Чтоб могли передать приказ и
доложить об исполнении!
— Русских и посылал...
— Гм! Сам-то русский? Ладно, я сказал: займись с дневальным мытьем
лестницы. Всё. Пошел!
Сержант пошел.
Давыденко вскрыл ящик для хранения патронов и пирамиду с автоматами.
Снарядил второй магазин и уселся на табурет...
Чертовы бабуины! Не могли выполнить поставленную задачу по-человечески!
Всего делов-то — измудохать и утопить! Элементарно! Так ведь нет! Упились
водкой, упустили! Теперь вот сами трупы... А скандал-то, скандал! Прощай,
академия. Прощай, карьера. И что теперь делать? Ждать, когда следователю
какую-нибудь посмертную записку или письмо доставят? И эта зараза, женушка
Наташенька, заявила, что молчать не станет! У, дрянь!.. Почему ж офицеры,
дружки шмеровские не идут? Знают? Черт! А он бы их тут же порешил бы! Их-то
за что? А, до кучи!!! От обиды за свою распроклятую, конченную жизнь!
Майора Давыденку колотила нервная дрожь. Он уже почти ничего не
соображал, только курил одну за другой сигареты, гася окурки в тазике для
ветоши. Со злостью пнул сапогом по огромному сейфу.
Раздался звонок. Дежурный по роте доложил:
— Товарищ майор, вас вызывает к себе начальник особого отдела полка.
— Кого еще вызывали?
— Никого. Только вас.
— Спасибо, братец. Ступай... Я же сказал, иди! Свободен!
Все свободны. Всем спасибо. Майор Давыденко еще какое-то время тупо
смотрел в потолок. Громко расхохотался. Взял в руки автомат. Присоединил к
нему "рожок". Дослал патрон. Еще секунду помедлил. Затем решительно снял
автомат с предохранителя, вставил ствол в рот и нажал на спусковой крючок.
Дойдя до кондиции "море по колено", Ромашкин и Шкребус брели от
мансарды к казарме, спотыкаясь в темноте о камни. У бассейна притормозили.
Вода плескалась у самых сапог.
— Искупаемся? — спросил Ромашкин.
— Обязательно! Заодно и протрезвеем. В одежде или в неглиже?
— Разденемся. Иначе до утра не высохнет. И потом, если ты Ребус
начнешь тонуть в сапогах и брюках, я тебя не достану, силенок не хватит. Ты
ж кабан! С сапожищами — добрый центнер живого веса.
— Живой вес — не мертвый вес. Это хорошо, что мой вес жив! --
произнес глубокомысленно Шкребус.
Они начали было раздеваться.
— Эй вы, водолазы! Марш отсюда! — пресек раздевание резкий окрик.
— Кто посмел мне перечить?! — возмутился Шкребус в темноту.
— А-а-а! Это ты, Глобус! Привет! — отозвалась темнота.
— Поручик Колчаков? — опознал Шкребус. — Чего орешь-то?
— Не положено купаться ночью! Особенно в пьяном виде! — крикнул
лежащий в плавках на трамплине Колчаков. — Утонете, а я вытаскивай ваши
скользкие, холодные, синие трупы.
— Ладно, поручик, не будем купаться! Так и быть! Только физиономии
ополоснем. Ну, там, руки, ноги омоем. Спускайся к нам!
Дежурный по бассейну (была и такая должность) слез с вышки, понюхал
воздух и одобрил:
— Помянули Мишку? Молодцы! Чувствую, какой-то благородный напиток
употребляли...
— Ромаха какую-то дрянь наливал, — махнул небрежно рукою Шкребус. -
Водки у него, видишь ли, нет!
— Ром "Гавана Клуб" и ром "Дэ касино". Белый и красный ром. Коктейль!
— пояснил Никита.
— Могли бы и мне занести! Черти бездушные!
— Не знали, что ты дежуришь. А то б захватили стакан рома.
— Так и быть! Быстро раздевайтесь, ополаскивайтесь и трезвейте! --
скомандовал Колчаков.
Вода была теплая. Поэтому от нее трезвость не наступила. Только слегка
освежились.
Несколько минут еще просидели на краю бассейна. Колчаков тихонько
бренькал на гитаре то белогвардейские песни, то военные песни Высоцкого.
Получалось хорошо.
Но, хошь не хошь, нужно идти в казарму...
Когда они вдвоем уже поднимались по ступенькам, раздалась громкая
автоматная очередь.
— Слыхал? — навострил уши Никита.
— А то нет! — навострил уши Шкребус. — Так вот зачем Давыденко нас
звал! Порешить хотел!.. Кто, интересно, убит? Чекушкин? Непоша? Пелько?
— Не мы, — логично посказал Ромашкин. — Пока...
— Бежим отсюда, а? Иначе следующие — мы!
В эту секунду с треском распахнулась дверь. На парапет вылетел сержант,
дежурный по роте, и промчался мимо них, прыгая через ступеньки:
— Начальник штаба застрелился!!!
Шкребус перекрестился:
— Свят, свят! Миновало!
— А я как чувствовал! — выдохнул Никита. — Удержал тебя от посещения
роты! Нас мой ром спас! Валяться бы тебе, Глобус, в "оружейке" с дыркой в
башке! Ты мой должник. С тебя кабак!
Шкребус кивнул в знак согласия, и оба направились в роту — глянуть,
нет ли там кого убитого из приятелей возле Давыденко...
— Теперь-то закончилась война на любовном фронте? — с надеждой
предположил Шкребус. — Иначе, если все рогоносцы начнут стрелять
соперников, полк останется без своих лучших людей!
Никита посмотрел подозрительно:
— А что, есть еще у кого повод? По тебе, например, стрельнуть?
— Я что, хуже других?! — нелогично обиделся Шкребус.
— Тогда неделю посиди дома, поболей. Я бы так и поступил на твоем
месте. И лебедю подскажу.
— Точно! Сегодня напьюсь и на службу завтра не выйду! И на тебя свалю
— мол, замполит посоветовал!
— Сволочь! — беззлобно охарактеризовал Никита.
В казарме стоял характерный запах пороховой гари.
Ромашкин осторожно заглянул в темный коридор и ничего не увидел. Только
полумрак и относительная тишина, прерываемая храпами и всхлипами спящих
солдат. Умаялись, однако. Из пушки пали — не разбудишь.
Дневальный по роте испуганно выглядывал, делал какие-то знаки.
— Что случилось? — сурово спросил Шкребус.
Никиту эта суровость внезапно рассмешила. Неудержимо захохотал.
Нервы....
Подошли к "оружейке". Заглянули внутрь.
Автомат валялся в стороне, в ногах. Сам Мирон полулежал на стуле.
Кровь. Образовалась лужица.
— Ладно, все ясно. Надо звонить... — вздохнул Никита, — дежурному по
полку, что ли...
Комбат, замполит Рахимов, командир полка и остальное начальство — все
они появились практически одновременно, набежали со всех сторон. Создали
суетливую толпу.
Алсынбабаев, обычно матерящий офицеров за использование проломов в
заборе, на сей раз сам проскочил через него. Последним приехал на "Уазике"
полковой особист.
Офицеров собрали в клубе, а солдат построили на плацу.
Бесконечные допросы, расспросы, протоколы, объяснительные. Шум, гам,
ругань. Командование полка нервничало. Вполне возможно, что за эту череду ЧП
многих поснимают с должностей. А кому хочется должность терять?!
Глава 25. Завершение драмы и трагедии.
Вся в синяках и ссадинах, побитая мужем, мертвецки пьяная Наталья была
освобождена из "домашней тюрьмы", под которую Мирон приспособил чулан. Дала
показания: муж, любовник, нанятые хулиганы, месть. А самоубийство — из
страха перед грозящим неминуемым наказанием. Мирон, уходя в полк, связал
жену и пообещал, что перестреляет всех ее любовников. Придя в роту, он начал
вызывать тех, кого подозревал: Власьева, Шкребуса, Чекушкина, Ромашкина...
Никто из них не явился. Видимо, злость переполнила сознание, мозг устал
бороться с яростью, затуманился. И еще страх перед разоблачением... И он
выстрелил в себя...
Следователь, капитан особого отдела, командир полка, замполит и еще
кто-то из дивизии проводили расследования, дознания.
Командир полка принял решение:
— Разогнать шайку-лейку к чертовой матери! Отправить немедля в Афган.
Всех донжуанов — к чертовой бабушке! То есть "за речку"!
Первым пострадал ни сном, ни духом ни о чем не ведающий зампотех
Пелько. Технарь-"самоделкин", собиратель металлолома, рационализатор и
изобретатель отправился на войну спустя неделю. Рота и батальон, провожая
героя, пили три дня.
Следующим был Игорь Лебедь. Этого "траха-перетраха" отправили в пески
еще более далекого гарнизона. На повышение.
Еще неделю батальон жил ожиданиями. Наконец, пришло предписание: всех
стоящих за штатом офицеров отправить в военкоматы республики. Затем
проводили в Афганистан, на войну, еще двоих: "декабриста" Лунева и
"белогвардейца" Колчакова. Оба ушли в глубокий запой, и их пришлось
вылавливать с помощью патрулей. И таки удалось. Парней отправили в штаб
округа. Затем они как-то затерялись... на войне.
Взялись за воспитание Ромашкина. Политработники навалились гурьбой и
день за днем прессинговали лейтенанта. Дружба со Шмером вышла боком.
Уголовника из Никиты сделать все-таки не удалось. Не за что. Откуда у Мишки
оказалась граната, так и не узнал никто. Досталось Никите, в основном, за
низкую воинскую дисциплину в роте, за недостаточную воспитательную работу,
за отсутствие работы с офицерами. И, конечно, за моральный облик! Кое-что
пронюхали — про "вертеп", про "грязевые ванны" в шинели, про кутеж в
подземном озере, про новогоднее побоище, про "персидский поход"... Но
доказать не смогли.
— Что мне теперь с вами делать, лейтенант, подскажите? — лицемерно
вздыхал замполит полка Бердымурадов.
— А какие есть варианты? — осторожно интересовался Ромашкин.
— Никаких! Никаких для вас хороших вариантов у меня нет!
— Я так и думал почему-то. Что, товарищ подполковник? Уволите из
армии?
— Нет, будете служить. Но в другом гарнизоне!
— Так ведь я давно прошусь! В ДРА! Между прочим, после училища ехал на
войну, а кадровики завернули к вам. Готов отправиться в путь-дорогу прямо
сейчас. Вот вы нас часто попрекаете службой в тылу, и чтоб восполнить и
пробел в биографии, я готов уехать на войну. Тогда ни одна... ни одна
сволочь более не сможет ткнуть в глаза отсутствием боевого опыта.
Бердымурадов насупился, но хватило ума не принять "сволочь" на свой
счет:
— Э-э... Полк исчерпал разнарядку на отправку в Афганистан. Думаю, мы
с вами расстанемся по-другому. Поедете в пески, в барханы. Варанов танками
гонять!
— Да ладно вам, товарищ подполковник! Нашли чем испугать! Песками! Вот
я сейчас прямо при вас напишу рапорт на фронт. Желаю быть добровольцем! И
точка!
Никита демонстративно уселся за стол, на трех листка настрочил рапорт
— на три адреса: Главное политуправление, Министру обороны и в Политбюро ЦК
КПСС.
Бердымурадов схватился за сердце.
— Прекратите балаган! Зачем в Политбюро?! Не отвлекайте руководство
партии своими мелкими проблемами. Что за мания величия?! Почему вашей
судьбой должно заниматься руководство страны?! Никчемный вы человек!
— Не никчемнее других. От такого же слышу!
— Да я тебя в асфальт закатаю! Растопчу! Из партии исключу!
Уволю-ю-ю!!!
— За что?! Нет, вот за что?! Служу? Служу. На службу хожу? Хожу. Лично
ко мне по службе претензии есть?
— А пересечение государственной границы?!
— Мой сапог ее не пересек. Это слухи! По контрольно-следовой полосе мы
не ходили, мы до нее не дошли!.. По пескам чуток поблуждали. Из партии
грозите исключить? Так я в нее лишь год, как вступил. Меня воспитывать и
учить необходимо. А вы — исключить! Где ваша воспитательная деятельность?!
Замполит выпил два стакана минеральной воды, подышал под кондиционером
и уже спокойней продолжил:
— Действительно, отправите письма в ЦК? Или это фарс? Театр?
— Можно попросить три конвертика?
— Только два!
Письмо в Политбюро ЦК Бердымурадов порвал. Остальные два вернул.
Никита постарался красиво подписать конверты. Обычно-то его корявый
почерк трудно разобрать. Но — момент такой!
— Пойду? Брошу в почтовый ящик? Разрешите идти?
— Дайте их сюда! Почтальон отправит. И вот еще что! — на прощание
грянул зычно Бердымурадов. — По чужим женам не ходить! Буду судить за
аморалку! Судом чести!
— Слушаюсь!
Эка! За честь своей супруги испугался, что ли, подполковник? Так она
страшна, как атомная война!
Глава 26. Девушка как последний подарок страждущему
Рота закончила обучение.
Бойцов отправили в Афганистан.
Только взвод Ахмедки Бекшимова оставили доучиваться лишний месяц. Три
взвода в роте готовили служить механиками на танках, а четвертый — на
самоходках. Но этих самоходных орудий не было не только в полку, но и во
всей дивизии. Поэтому взвод Ахмеда бросали то на работу, то на уборку
овощей, то на стройку.
Обычно утром взвод топал пешком к учебному месту, а после обеда комбат
отдавал бойцов на работы. Порой очередь из местных жителей, желающих купить
дешевую рабсилу, стояла в несколько рядов, и Алсынбабаев "продавал"
практически весь взвод. Тогда Ромашкин и Ахмедка торопились к пивной и
расслаблялись кислой теплой дрянью, по недоразумению называемой
"Жигулевское".
В этот день они с утра отправились на учебное место.
В центре танкодрома стоял ржавый корпус самоходно-артиллерийской
установки (САУ) времен Отечественной войны. Борта его проржавели до сквозных
дыр. Двигатель отсутствовал. Катков оставалась ровно половина, а траков не
было вовсе. Все, что можно сломать внутри башни, давным-давно сломали.
Офицеры присели в тень по левому борту, а солдаты приступили к вождению
"пешим по танковому". Встали в цепочку и отправились по маршруту выполнения
упражнения по вождению.
Не успели они преодолеть первое препятствие, как к ним на всех парах
примчался на "Урале" зампотех батальона. Майор Антонюк, сияя багровой
выпалил:
— Прекратить имитацию занятий! Всех в машину! Едем собирать
металлолом!
— Чей приказ? — переспросил Никита.
— Мой!
— Ваш не годится. Комбат велел давать людей только по его личному
распоряжению. Их всего-то десять доходяг бродит по трассе. Пятерых
Алсынбабаев услал на стройку. Еще пятерых я, с разрешения Рахимова, отправил
зарабатывать на стекло, краску, фанеру. Ленинскую комнату переделываем.
Занятия сорвутся!
— Комбат знает. Это он велел сюда ехать и вас обоих забрать тоже.
Ахмед останется на разгрузке с бойцами, а ты, Ромашкин, будешь кататься как
старший машины. Садитесь, покажу где, что и куда возить.
Понимая, что отвертеться не удастся, офицеры с неохотой собрали солдат
и полезли в кузов крытого "Урала".
Брезент в движении трепетал, поднимая тучи пыли и песка внутри под
тентом.
Наконец-то приехали на какой-то городской склад. Антонюк побежал к
кладовщику — тот сунул ему накладные, деньги. Что-то подсчитали, поспорили,
но в итоге договорились. Зампотех крикнул:
— Лейтенанты! Пять человек оставляйте здесь, а пять на товарную
станцию везите! Отсюда возим, там разгружаем. Вас на месте встретят, все
объяснят! Быстренько начали погрузку, веселее!
Майор бегал вокруг куч с ржавым металлом, что-то лопотал про
бесхозяйственность, сам грузил и заставлял бросать железки в кузов и
лейтенантов тоже.
— Товарищи офицеры! Мы так не успеем сделать и четыре рейса!
Энергичнее! Делай, как я! Замполит, покажи личный пример!
Да не собирается Никита пачкаться! У него — ни стиральной машины
(Кулешов, гад, спалил!), ни специально обученной жены.
Зампотех и комбат делали деньги на сдаче металлолома. Еще один
маленький бизнес Алсынбабаева. Комбат в душе был не танкист, комбат в душе
был "великий комбинатор". Он закончил явно не то военное училище, по
молодости, видимо, перепутал. Его место и призвание — тыл. Там, где
материальные средства, где деньги, где есть возможность украсть. Если Алсыну
за день не удавалось чего-то стащить, то ночью плохо себя чувствовал, не
спал и переживал. Коль с утра за казармой не стоит хотя бы один
"рабовладелец" (туркмен за солдатами), настроение испорчено до вечера. И
тогда мысли начинали работать: кому бы чего бы продать — бензин, солярку,
стройматериалы, солдат... Официальное прикрытие продажи солдат — ремонт
казармы, полигона, танкодрома. Стройматериалы (получаемые помимо наличных
денег в собственный карман) складывались в сарае танкодрома и в персональную
каптерку. А спустя какое-то время их увозили другие деловые партнеры --
обратно в город.
Действовал Алсын нагло, беззастенчиво, с размахом. Комбата не любили
все поголовно. Даже командиры других батальонов, не говоря о своих офицерах.
Не любили за стяжательство, жадность, мелочность. Что попадало в его корявые
пальцы, уже никогда из них не выскальзывало. Взводные смеялись и над ним, и
над его женой. Рассказывали, что все деньги которые муж вечером приносил
домой, утром жена в городскую сберкассу увозила — до копеечки.
Алсын был несказанно счастлив, когда его, малограмотного, закончившего
экстерном училище, неизвестно по чьей прихоти поставили начальником штаба
батальона. Несколько лет он никак не мог пробиться к должности комбата, и
вдруг его назначили возглавлять третий батальон! О его бестолковости в
гарнизоне слагались легенды и рассказывались бесчисленные байки. Вот такой
по складу ума и уровню интеллекта человек командовал учебным батальоном.
И если в период кутежей Никита об этом совсем не горевал, то на трезвую
голову, находясь в постоянной зависимости от "хана", он психовал от
собственного бессилия. Быть систематически старшим на разгрузке украденного
угля, досок, металлолома и пополнять казну Алсына — противно и унизительно.
А что делать?! Приказ!
Никита сделал на дежурной машине два рейса к железнодорожной станции.
Затем свернул с маршрута — решил заехать домой, попить чайку.
О! Дверь домика была настежь открыта, а на бельевой веревке сушилось
какое-то женское барахлишко, трусики-лифчики...
О! Кто это уже поселился? Ведь лейтенанта Ромашкина еще не выслали за
границу! Совсем не радовала перспектива быть выселенным в общагу
каким-нибудь семейным лейтенантом. Раньше он мог сказать, что квартира у
него на двоих со Шмером, а теперь-то остался один. Озлобившемуся начальству
выгнать из занимаемого дома провинившегося — раз плюнуть.
Никита переступил порог, настроившись на скандал, и оторопел...
В комнате под ритмичную музыку в длинной до колен маечке делала
гимнастику Валька, его подружка со свадьбы Вовки Мурыгина! И под маечкой,
похоже, ничего не было. О! Лишь три дня назад Никита послал ей телеграмму:
"Приезжай гости отдохнешь развлечемся". И вот она уже здесь! Вот это
оперативность! Какая удача! Неделя перед отъездом на войну не пройдет даром,
а будет прожита с пользой для души и тела.
Никита, отбросив в сторону фуражку и скидывая на ходу сапоги, бросился
к раскрасневшейся Вальке. Он обхватил ее за талию, слегка покружил, крепко
обнял и на третьем пируэте уронил на диван, падая сверху.
— Эй! Полегче! Я, может, просто в гости приехала! Поглядеть на красоты
Востока! Может, у меня другие планы! — весело визгнула Валька.
— Поделишься своими планами через полчаса! — Никита стянул с себя
брюки.
...Ну, полчаса — это он переоценил свои возможности. Или, наоборот,
недооценил. Уже спустя несколько минут разомлевшая Валька чем мать родила
курила, пуская в потолок изящные колечки дыма.
А Никита прокручивал в голове план дальнейших действий. Нет, не в
смысле постельных утех, а в смысле по службе. Значит, так! "Урал" отогнать в
парк. Послать к черту Алсына и зампотеха. Отбиться от наседавших дружков,
требовавших сегодня прощального банкета. А вот потом — утехи, утехи и
утехи.
— Валь! Ты как в квартиру-то попала?
— Да солдатик какой-то запустил. Я дошла до калитки, женщина на улице
указала твой дом. А на двери — замок. Что делать? Поставила чемодан на
столик, присела на лавочку, а тут солдатик посыльный во двор забежал.
Спрашивает, не жена ли я твоя? Жена, говорю, учебно-полевая, тренировочная.
Солдатик хихикнул, достал из тайничка ключ, открыл. Показал, куда вещи
поставить, где и что можно взять, и сразу убежал. Он за тапочками приходил.
Мол, ординарцем служил у взводного. Взводный — не то Шмерт, не то Смерд.
— Шмер. Миша Шмер, — посмурнел Никита. — Погиб недавно. Ты его на
свадьбе брата видела, скорее всего не запомнила.
— Ой, извини, я не знала! — всплеснула руками Валька.
С минуту помолчали.
Однако жизнь продожается. Как пела примадонна советской эстрады на
празднике милиции в день смерти бровастого генсека: "Забудем тех, кого нет с
нами, и будем думать о живых".
— Ты как, Никит?
— Что — как?
— Угомонился или повторим?
Эх, повторим! Эх, раз, еще раз, еще много-много раз!
Взъерошенный Ромашкин лейтенант выбрался из домика только где-то через
час. Как, оказывается, мало надо для перемены настроения с минуса на плюс!
Всего час назад Никиту тошнило от усатой морды комбата, от пыльного
гарнизона. Он злился на всех этих жуликов-командиров вместе взятых. А сейчас
уже ничто не волнует, не раздражает... Спокойствие, только спокойствие. И
душевное равновесие. К черту бессмысленную службу! Машину ставить в парк и
— быстро обратно в мансарду к знойной Вальке. По дороге "затариться"...
Никита открыл дверцу кабины:
— Не спать, боец! Заводи машину! Гоним в парк! Живо!
— В парк? А на станцию?
— К черту! И станцию, и метал — и цветной и черный! Если зампотеху
очень нужно, пусть сам возит и вместе с Алсыном разгружает!
Боец пожал плечами: хозяин — барин!
...В гарнизонной лавке — шампанское и "Токай". Никита наполнил авоську
тремя бутылками, кульками с конфетами и пряниками, яблоками, спелыми
гранатами. Ну, до дому, до хаты!
Холостяцкая берлога изменилась буквально за час — уют, однако!
Присутствие женщин вообще меняет мужчин в лучшую сторону. Любая
представительница слабого пола, пусть и не раскрасавица, растопит холодное
сердце даже "деревянного по пояс" закоренелого службиста. Особенно если он
долго воздерживался. А Никита — не службист. И Валька — раскрасавица. Эх!
Когда в казарме находится сотня молодых организмов, которым некуда
выплеснуть скопившуюся неуемную энергию — жди беды. Отсюда драки,
"дедовщина". Лучшее средство выпустить лишний пар из личного состава --
отправить на войну. Либо открыть при части публичный дом... Женщины в
Педженском гарнизоне старались на ужасное лето не задерживаться.
Предпочитали убыть в отпуск в центральную Россию, Украину. Одним словом, в
Европу. Зачем мучить себя и детей?! Жара, зной, пыльные бури, москиты,
комары "пендинка", перебои с водой... Мужья в одиночестве зверели без
женской ласки. Глушили половую энергию спиртным, словно остужали генератор
турбины атомной станции охладителем. Любая появившаяся посторонняя женщина
притягивала временных холостяков, как сахар — муравьев.
Сказать, что Никита вдруг до беспамятства влюбился в Вальку, --
покривить душой. Да, и такой уж раскрасавицей, если честно, ее не назвать.
Крупноватая, коренастая. Массивный круп и нечеткая талия. Великоватый рот,
пухлые губы... Впрочем, при всем разообразии постельных утех, это, скорее,
плюс. Глаза, верно, хороши — хитрые и манящие. Грудь шикарная... Да что
там! На безрыбье и раком щуку!
А теперь еще раз о сахаре и муравьях. Наутро в дверь мансарды постучал
первый "муравей". Шкребус-Глобус. Сходу попытался прорваться вовнутрь,
взглянуть, с кем это спит друг Ромашкин.
Никита не преодолимой скалой встал в дверях
— Никитушка, ты чего на построение не пришел? — Шкребус-Глобус
"случайно" исполнял обязанности командира роты, пока командиры
думали-гадали, куда сплавить Неслышащих.
— Не хотел, и не пришел! Не обязан! Сам знаешь, куда уезжаю!
— Ну-ну! Не ерепенься! Выговор объявлю! Не забывай, твоя служебная
карточка пока что в полку. Поедешь к новому месту обвешанный взысканиями.
— Нет, дорогой мой друг. Ты не только не впишешь туда ничего, но и еще
снимешь те, что там записаны, если они там есть. Однако сдается мне,
карточка девственно чиста — ни взысканий, не поощрений. Нехорошо как-то.
Впиши-ка мне пяток благодарностей — по приказу замполита полка!
— С чего вдруг?! С какой-такой радости?
— А с такой, что убывающие выполнять интернациональный долг должны
быть достойны звания "воин-интернационалист"! А не то управление кадров
округа меня завернет обратно. Вот тогда тебя, "случайно исполняющего",
взгреют по полной и отправят вместо меня.
— Ага! Значит нам, простым смертным, взыскания получать можно, а тебе
нельзя?
— А вот нельзя.
— Хрен с тобой, не накажу! Но хоть в дом-то пригласи старого товарища.
— Волк тамбовский тебе... Не пущу. Я занят.
— Да чем ты занят?!
Шкребус вытянул толстую шею, пытаясь заглянуть через плечо приятеля в
комнату.
— Гм! Отдыхаю!
— Да уж, занятие не хуже любого другого!
В этот момент к Никите сзади подскочила Валька и обняла за плечи,
выглянув из-за спины.
— Ух, ты! — причмокнул Шкребус. — Ба-а-аба!
— Не ба-а-аба, а девушка, понял, Ребус?! И не чмокай тут своими
мокрыми губами. Ишь, слюну пустил! Ступай-ка... а, за шампанским! И арбуз! И
фрукты!.. С десертом — приму.
Шкребус рванул, как носорог, через кусты и проволочный забор. Хлипкая
ограда затрещала, и он умчался сквозь образовавшийся пролом.
— А он нам нужен, да? — мяукнула Валька.
— Да на кой?! Но ведь все равно не отвяжется, я-то его знаю. Так хоть
десерт с него получить...
— А я? Тоже десерт? — поинтересовалась Валька. Впрочем, без
осуждения, даже с предвкушением.
— Ты, вот что, Валюха... Ты особенно волю его рукам не давай. Дашь
повод — не отлипнет. Я-то его знаю, слюнявого.
...Шкребус примчался через час. С двумя арбузами под мышками. И не
один, а с Власьевым и Чекушкиным.
— Эге! Ромашкин! Ты чего спрятался?! Покажь свое сокровище! — заорал
Чекушкин, гремя сеткой с бутылками.
— Отворяй! — поддержал Власьев с объемистым пакетом с фруктами и
дыней.
— Чего надо, женатики? — отворил Никита, намекая: женатики.
— Проводить на войну тебя хотим по-человечески! А ты что подумал?
— Проводить? Точнее, спровадить. Нет? Ладно, заходите!
Валька успела накинуть на себя халатик. Уселась за стол. Уже вертела в
пальцах полный бокал. Типа она тут просто светски общается с Никитой --
вино, фрукты.
— О, сударыня! — изобразил галантность Влас. — Чем вас поит этот
мужлан? Какой-нибудь бормтухой? "Чемен"? "Чишма"?
— Токайское, — скромно потупила глазки Валька.
— Венгерское?! Это дело! Все-таки чувствуется наше на него
благотворное влияние! А мы, вот, тоже принесли бутылочку "Самородного". И
шампанское! Для знакомства! Представь же нас даме, мужлан!
...За полночь Валька крепко напилась и выползла из-за стола. В
постельку, в постельку!
Никите никак не удавалось выпроводить дружков. Наконец, после долгих и
нудных пререканий Чекушкин и Шкребус все-таки отправились восвояси.
Власьев чуть замешкался на кухне, а когда тоже направился на выход,
свернул не в ту дверь. Ого-го! На диване поверх простыни — абсолютно голая
Валька, широко раскинув ноги и руки. Крупная грудь мерно вздымалась в такт
дыхания.
— Ого-го! — взвыл Власьев, выпучив глаза. — Ка-акой вид!.. Ромашкин,
уступи, а!
— Влас! Свободен!
— Будь ты человеком, Ромашкин! Покури на кухне часик! Ей сейчас все
равно, а я второй месяц без жены страдаю!
— Иди-иди! Страдай дальше! Сам с собою! У меня, можно сказать,
последняя ночь любви, а тут набежали всякие! Брысь!
Утром Никита, задумчиво перекатывая левую грудь все еще спящей Валюхи с
ладони в ладонь, размышлял... К чему ему вся эта авантюра с
интернационализмом? Вот лежит рядом в постели девушка... Возможно, это и
есть самое большое счастье — обладать тем, кто тебя... ну, ладно, не то
чтобы любит, но благодарно принимает... внутрь. А уже завтра — Афган. А там
вдруг убьют. И этого... вот всего этого — мягкого, гладкого, сладкого,
страстного — больше не будет. Дурак ты, Ромашкин, воистину дурак!
Никита нехотя поднялся с дивана. Принялся одеваться, собирать в дорогу
чемоданы. Прощай навсегда, беспокойный гарнизон! А каким поначалу казался
тихим, скучным, унылым. Но вишь, как все обернулось — с приключениями, со
стрельбой, с убийствами и самоубийствами, с любовными утехами. Но теперь и
это все в прошлом. Труба зовет! В дальний поход.
Заключение
Вадик Колчаков до Перестройки не дожил. Он не увидел вывода войск из
Афганистана, не стоял в бесконечных очередях за водкой, не держал в руках
пачек талонов и купонов, не узнал про падение Берлинской стены, про распад
Советского Союза и крушение коммунистического блока. Не выучил таких слов,
как "плюрализм", "ваучер", "секвестр", "приватизация", "деноминация",
"дефолт". Потому что он через полгода погиб в бою — в далекой, чужой
стране, возле Анавы. Красивое название, но хмурые, мрачные места.
Машину Колчакова со спаренной ЗУ, замыкавшую колонну "наливняков",
подбили и окружили в ущелье моджахеды. Два бойца успели проскочить
простреливаемый участок, а остальные — нет. Сержант и пулеметчик погибли
сразу, а водитель сгорел в кабине.
Вадику перебило ногу, а осколками посекло спину и грудь. Патроны в
"магазинах" быстро иссякли. Вадик, превозмогая боль, достал из нагрудника
две гранаты и положил под себя. (Привет тебе, Мишка Шмер!). Вколол два
тюбика промидола в раненое бедро и стал ждать "духов". Силы таяли с каждой
каплей вытекающей крови.
Моджахеды осторожно подошли к лежащим телам "шурави", методически
стреляя в каждого, лишая шансов на жизнь. Один из "духов" ногой перевернул
лейтенанта... Вай-алла!!! В побелевших от наряжения пальцах — две "эфки".
Отстреливаясь от наседавших "духов", уползающие по канаве бойцы
услышали последний вопль Колчакова: "Хрен вам, а не жопу на барабан!"
Последняя шутка поручика... Потом — два гулких одновременных взрыва.
До тел погибших ребят наши добрались к вечеру, когда автомобилистам
подоспела на подмогу пехота.
Далее — перелет в "черном тюльпане", в "цинках" — здравствуй,
Родина...
Шурка Пелько погиб еще раньше. БРДМ подорвался на фугасе, развалился на
части. Экипаж с трудом опознавали, чтоб определить, кого куда отправлять...
Правнуку декабриста, то бишь Луневу повезло больше. Относительно,
конечно. Оторвало руку ниже локтя — и все. Он и сейчас в военкомате служит.
А куда ему, бедняге, деваться, осыпанному "благами" признательной Родины?!
А вот вашему покорному слуге, то бишь лейтенанту Ромашкину повезло
просто несказанно! Две контузии. Три окружения. Горел в вертолете. Но
ничего, вышел, считай, сухим из воды!
P.S. О чем хотел рассказать? Какая главная мысль повествования?
М-м-м... Не все золото, что блестит, а все разгильдяи обычно приличные и
порядочные ребята...
— Врешь! Врешь, Никита! В "вертушке" ты не горел! — уличил очевидец
Большеногин.
— Ну, ладно. Ну, не горел. Но все-таки вертолет дымил, когда я из него
выпрыгнул!.. И в пропасть нас один раз едва не десантировали без парашюта...
— А, по-моему, ты все это придумал! — подвел итог Кирпич.
— Что — всё?! Про Афган?! Думай, когда говоришь!
— Да нет. Про Афган — сам знаю, сам был. А вот про твое собственное
обоснование твоего убытия в Афган... Красиво, конечно! Гибель друга,
безвыходные обстоятельства, преследование со стороны аборигенов, всё
такое... Да признайся просто — глупость по молодости. Вот я — признаюсь!
— И что, Кирпич? Жалеешь?
— Еще чего! Это моя жизнь! Никому не отдам!
— Вот и я тоже. Уж какая есть...
— Мда-а-а, — философски протянул граф-князь Серж. — У каждого --
своя. Кстати, я ведь так и не рассказал, почему я князь! Рассказать?
— М-м... Давай в следующий раз? — примирительно предложил москвич
Котиков. — А то мы и так тут не столько пьем, сколько Ромашкина слушаем.
Еще и ты! Перебор! В следующий раз, а? Через год?
— Как угодно! — обиделся Серж, по княжески сделав вид, что не
обиделся.
- Заметано! - утвердил план будующей встречи Кирпич.
— А насчет еще выпить — это мы сейчас легко! — Вася Дибаша достал из
портфеля очередной... литр. — Давайте за наше боевое братство! За то, что
мы есть! И за то, чтоб не теряться в море людском!
— Оп, стоп! Я пас! — "душегуб" Большеногин накрыл ладонью свой
стакан. — Мне завтра еще со зверями работать! Не могу на них дышать
алкоголем — не поймут, обидятся!
— Э-э... Со зверями? В смысле, со "зверьками"? С "черными"?
— Да ну! С нормальными зверями! С дельфинами!
— Гм, да. Смешно. С дельфинами. Чего только человек ни придумает, лишь
бы не пить! — поддел проницательный разведчик Виталик.
— При чем тут?! Я взаправду! После двух литров водки у меня аллергия
начинается. А я работаю в воде! Насморк замучает и дышать невмоготу. А мне,
знаете, сколько нырять приходится за день! Я ж в дельфинарии работаю!
Руководителем программы!
— Чем бы дитя не тешилось, лишь бы не вешалось! — заржал Кирпич. --
Как тебя, сухопутную крысу, в воду занесло?! Ты же пехота!
— А это отдельная история! — воспрянул Большеногин. — Рассказать?
— Не на-адо!!! — хором воспротивились собутыльники. — Как-нибудь
потом! Через год!
— Всё! Наливаем, пьем! — распорядился Кирпич. — Ладно, "дельфину" не
наливать, - смилостивился.
— Это почему это?! — вопреки всякой логике восстал Большеногин. --
Чтоб я за наше боевое братство не выпил?!
Выпил. Выпили. За наше боевое братство.
Никита с превеликим трудом справился с которой по счету стопкой,
закашлялся.
— Чахотка! — хмыкнул Котиков. — Как языком молоть, так первый! А как
пить, так... О-о, Никита, что-то тебя совсем развезло! Тебе куда ехать-то? В
какой город? А то получится "Ирония судьбы" очередная!
— И-и-и-к! — икнул Ромашкин. — Я уже никуда не еду!.. Виталик!
Дибаша! А ты, Серж?! Едете?!
— И я не еду! Остаемся! Тут на-а-армально! "Эрмитаж", блин! - тупо
ухмыльнулся Дибаша.
- Я тоже! - ляпнул Кирпич.
— Нет, братцы! — категорически воспротивился Серж Большеногин. --
Москвичи, конечно, могут продолжать пить, а нам нужно попасть на вокзал! Я,
вот зуб даю, улечу самолетом домой в дельфинарий — утром из Питера.
— Ты до Питера сначала доберись, — ласково предостерег Никита. — И
желательно миновать отделение милиции! Они ведь не посмотрят, что мы
ветераны войны. Побьют дубинками, переломают ребра и скажут, что так и было.
В отделении даже героев Советского Союза избивают ночами. Помнишь, Виталик,
в Питере на Невском случай был...
— Я инвалид! Без ноги! — вскинулся Димка-художник. — Меня не посмеют
тронуть! Я голубой десантный берет одену, тельник на груди порву и протезом
всех отметелю!
— Спокойно, художник! Тебе, художнику, просто пальцы сломают! Как
кисти и карандаши держать будешь? — Вовка Кирпич обнял за плечи
Диму-художника. — Братцы, мы вас проводим на вокзал и посадим в поезд.
— Пра-а-ально! Ведите! Нам уже пора домой! Скоро поезд! Ту-ту-у-у! --
Дибаша изобразил руками колесные пары старого паровоза.
Ну, ту-ту-у-у... Опять рельсы, опять шпалы...
Московские друзья помогли купить билеты, довели питерцев до поезда,
посадили в вагон, помахали ручкой отходящему составу.
"Николаевский экспресс" двинулся плавно, без рывков, едва неслышно.
Замечательный поезд!
Кирпич порывался присоединиться к отъезжающим. Но Котиков вцепился в
него мертвой хваткой, якорем линкора.
...За окном скрылся перрон, замелькали бесчисленные огни ночного
города.
— Хорошо-то как! Вот это погуляли! Вот это встреча! — воскликнул
Серж.
— Не пропадал бы десять лет, так постоянно бы встречался с друзьями,
— заметил Никита.
— Ха! Разве ж я пропадал?! Обстоятельства... Давай я хоть тебе сейчас
расскажу, где меня носило эти годы! А то всех нас задолбал сегодня своими
педженскими мемуарами, а мне, думаешь, рассказать нечего?!
— Да думаю, есть что... — покорился Никита. А куда денешься?! Из
купе-то!
...Остальные уже храпели, а Серж все говорил и говорил. И его история
была даже интереснее, чем довоенные приключения Никиты...
Но это уже другая история. И другая книга...
