Марио Пьюзо. Четвертый К.
страница №6
...ройство на коммунизм.Существовали и специфические организации, которые в данное время, похоже,
не были причастны к операции Ябрила - она выглядела слишком эксцентричной
и не давала выгоды по сравнению с вложенными в нее средствами, здесь
получается отрицательный баланс. Русские никогда не поощряли свободную
инициативу в практике терроризма. Но существовали разрозненные арабские
группировки - Арабский фронт, Саиква, ПЛЕП-ДЖИ и множество других,
обозначавшихся аббревиатурами. Кроме того, были Красные бригады -
японская, итальянская, немецкая, поглотившая в кровавой междоусобной войне
все другие немецкие группы. И еще знаменитая Первая Сотня, хотя ЦРУ и
утверждало, что такой вообще нет, а есть свободные международные связи.
Ябрила и Ромео определяли как членов этой группы, известной также под
именем Христы Насилия. Даже Китай и Россия со страхом взирали на кровавую
Первую Сотню.
Однако самое любопытное, похоже, заключалось в том, что даже Первая
Сотня не контролировала действия Ябрила. Он сам планировал и осуществлял
свою операцию, а благодаря сотрудничеству с Ромео техникой его снабдили
Красные бригады. Ромео, безусловно, является его правой рукой, но ничего
больше, не считая поразительной связи с султаном Шерабена, выяснить не
удалось.
В конце концов, всего этого оказалось слишком много для Кеннеди.
Утром в среду переговоры завершатся, заложники будут в безопасности, и
сейчас ему не оставалось ничего другого, кроме как заснуть. Вся процедура
потребовала несколько больше времени, чем назначенный Ябрилом срок в
двадцать четыре часа, но все уже договорено, и террористы наверняка
проявят терпение.
Засыпая, он думал о своей дочери Терезе и ее яркой, уверенной улыбке
во время разговора с Ябрилом, воскрешающей улыбки его покойных дядей. Он
погрузился в кошмарный сон, громко стонал, звал на помощь. Вбежавший в
спальню Джефферсон увидел искаженное, похожее на маску лицо президента и,
разбудив его, принес чашку горячего шоколада и дал таблетку прописанного
врачом снотворного.
В то время, когда Фрэнсис Кеннеди спал, Ябрил уже бодрствовал. Он
любил раннее утро в пустыне, когда холодок умерял вечный солнечный жар, а
небо становилось огненно-красным. В такие минуты он всегда думал о
мусульманском Люцифере по имени Азазел.
Ангел Азазел, стоя перед Богом, отказался поклониться творцу
человека, и Бог изгнал его из рая, чтобы тот зажег пески пустыни адским
пламенем. Ябрил сравнивал себя с Азазелом. Когда он был молод и полон
романтики, он избрал имя Азазел в качестве своей первой конспиративной
клички.
В это утро солнечный жар вызвал у него головокружение. Хотя он стоял
перед дверью салона самолета, где работал кондиционер, поток горячего
воздуха толкнул его назад. Почувствовав тошноту, он подумал, не причина ли
этому то, что ему предстоит проделать. Теперь он должен совершить
последний бесповоротный шаг, сделать заключительный ход в своей шахматной
партии, о котором он не говорил ни Ромео, ни султану Шерабена, ни даже
помогавшим ему людям из Красных бригад. Последнее жертвоприношение.
Вдалеке, у здания аэровокзала, он видел оцепление из солдат султана,
которые удерживали на расстоянии тысячи репортеров из газет, журналов,
телевидения. К нему, Ябрилу, было приковано внимание всего мира, он держал
в своих руках дочь президента Соединенных Штатов, и ему внимала аудитория,
какой не имел ни один правитель, ни один Папа Римский, ни один пророк.
Своими руками он мог сорвать маску со всего мира. Ябрил отвернулся от
открытой двери и посмотрел внутрь самолета.
Четверо из его новой команды завтракали в салоне первого класса.
Прошло двадцать четыре часа, как он предъявил свой ультиматум. Время
истекло, он поднял своих людей по тревоге и разослал с поручениями. Один
из них понес написанный Ябрилом от руки приказ шефу безопасности допустить
журналистов-телевизионщиков ближе к самолету. Другой получил пачку
отпечатанных листовок, сообщавших, что, поскольку требования Ябрила не
были выполнены в течение двадцати четырех часов, один из заложников будет
казнен.
Двум людям из террористической группы было приказано привести дочь
президента из туристического салона в первый класс, где ее ждал Ябрил.
Когда Тереза Кеннеди вошла в салон и увидела Ябрила, она с
облегчением улыбнулась. Ябрил удивился, как она может выглядеть такой
свежей после всех проведенных в самолете дней. Вот это кожа, подумал он,
такая кожа не нуждается ни в каком креме. Он улыбнулся ей в ответ и сказал
полушутливым тоном:
- Вы выглядите прекрасно, но несколько неряшливо. Вам надо умыться,
чуть подкраситься, причесаться, так как нас ждут телекамеры. Смотреть
будет весь мир, и я не хочу, чтобы думали, что я с вами плохо обращался.
Он проводил ее в туалет самолета и остался ждать. Ей понадобилось
почти двадцать минут. Услышав спуск воды, он представил ее сидящей, как
маленькая девочка, и почувствовал острый укол боли в сердце. Он стал
молиться: "Азазел, Азазел, будь сейчас со мной", - потом услышал
чудовищный гул толпы, стоящей под палящим солнцем пустыни, они прочитали
листовку. Доносился шум моторов телевизионных автофургончиков,
подъезжавших поближе.
Появилась Тереза Кеннеди. Ябрил заметил на ее лице печаль и выражение
упрямства. Она решила, что не будет ничего говорить и не позволит ему
насильно ее снимать. Хорошо умывшись, она выглядела прекрасно и была
уверена в своих силах, хотя и утратила какую-то часть доверчивости в
сердце. Она улыбнулась Ябрилу и сказала:
- Я ничего не буду говорить.
Ябрил взял ее за руку.
- Я просто хочу, чтобы они увидели вас, - произнес он и подвел ее к
открытой двери самолета, где они остановились на пороге. Красноватый
воздух пустыни осветил их фигуры. Шесть тягачей с телевизионным
оборудованием словно охраняли самолет подобно каким-то доисторическим
чудовищам, не давая толпе приблизиться вплотную. - Улыбнитесь им, -
продолжил Ябрил, - я хочу, чтобы ваш отец видел, что вы в безопасности.
В этот момент он коснулся рукой ее затылка, ощутил шелковистость
волос и отвел их, обнажив шею, пугающую белизной кожи, нарушаемой только
родинкой, скользящей по плечу.
Она уклонилась от его прикосновения и обернулась посмотреть, что он
делает. Его хватка стала жестче, он повернул ее голову так, чтобы
телекамеры видели ее прелестное лицо. Солнце пустыни образовывало вокруг
ее фигуры золотой ореол, а Ябрил своим телом отбрасывал на нее тень.
Он поднял руку и, чтобы не потерять равновесия, уперся ею о
металлическую дверь, затем прижался к спине Терезы, осторожно придвинув ее
к самому краю. Правой рукой он достал пистолет и приставил к ее обнаженной
шее. И прежде чем она ощутила прикосновение металла, он нажал на курок и
дал ее телу оторваться от своего.
Казалось, она взлетела в воздух, к солнцу, в нимбе собственной крови.
Потом ее тело опрокинулось так, что ноги уперлись в небо, и снова
перевернулось, прежде чем рухнуло на бетонированную полосу, и осталось там
лежать бездыханное, ее раздробленную голову освещало раскаленное солнце.
Поначалу слышалось только стрекотание телекамер, урчание автомобильных
моторов и шуршание песка, потом по пустыне прокатился вопль тысяч людей,
нескончаемый крик ужаса.
Этот первый звук удивил Ябрила - в нем не было ожидаемого ликования.
Он шагнул вглубь самолета и заметил, что члены его группы смотрят на него
с ужасом, отвращением, с почти животным страхом.
- Да славится Аллах, - сказал он им, но они не ответили. Он ждал
долгую минуту, потом отрывисто продолжил. - Теперь мир будет знать, что мы
действуем всерьез. Теперь они дадут все, что нам надо.
Про себя он отметил, что в гуле толпы не слышно восторга, которого он
ожидал, а реакция его людей казалась зловещей. Казнь дочери президента
Соединенных Штатов, это уничтожение священного символа власти, нарушило
табу, которое он не принял во внимание. Ну что ж, пусть будет так.
На мгновение он подумал о Терезе Кеннеди, о ее прелестном лице, о
фиалковом запахе белой шеи, подумал о ее теле, лежавшем в кровавом ореоле
пыли. Да пребудет она теперь с Азазелом, подумал он, навеки сброшенная с
золотых небес в пески пустыни. Перед его глазами стояла последняя картина
- ее тело, белые брюки, из-под которых виднелись обутые в босоножки ноги.
Жара проникала в самолет, и Ябрил был весь мокрый от пота. Я Азазел,
подумал он.
В среду перед рассветом, погруженный в ночной кошмар, оглушаемый
разъяренным гулом толпы, президент Кеннеди проснулся от того, что
Джефферсон тряс его за плечо. И хотя он уже не спал, но продолжал слышать
раскаты голосов, проникающих сквозь стены Белого дома.
И Джефферсон вел себя иначе, он выглядел не как почтительный слуга,
приносивший ему горячий шоколад, чистивший его одежду, а больше походил на
человека, напрягшегося в ожидании страшного удара. Он вновь и вновь
повторял:
- Господин президент, проснитесь, проснитесь.
Но Кеннеди уже не спал и спросил:
- Какого черта, что это за шум?
В спальне было светло от зажженной люстры, за спиной Джефферсона
толпились люди. Кеннеди узнал морского офицера, служившего врачом в Белом
доме, и мичмана, всегда носившего за ним ящик с кодом ядерного удара. Там
находились и Юджин Дэйзи, и Артур Викс, и Кристиан Кли. Он почувствовал,
как Джефферсон почти вытащил его из постели и поставил на ноги, потом
быстрым движением накинул ему на плечи халат. Колени у Кеннеди почему-то
подогнулись, и Джефферсон поддержал его. Лица у всех были искажены
испугом, бледные, как у призраков, глаза широко открыты. Кеннеди стоял, с
удивлением глядя на них, потом его охватил ужас. На какое-то мгновение он
перестал что-либо видеть и слышать, ему отказали все органы чувств.
Морской офицер открыл свой черный чемоданчик и вынул из него заранее
приготовленный шприц, но Кеннеди отрезал:
- Нет.
Он переводил взгляд с одного из присутствующих на другого, но они
молчали.
- Я в порядке, Крис, - произнес он. - Я знал, что он сделает это. Он
ведь убил Терезу?
Кеннеди ждал, что Кристиан скажет "нет", что произошло нечто другое -
природная катастрофа, взрыв ядерного устройства, смерть главы
какого-нибудь государства, потопление военного корабля в Персидском
заливе, разрушительное землетрясение, наводнение, пожар, эпидемия, все,
что угодно. Но Кристиан с белым лицом сказал:
- Да.
Кеннеди показалось, что у него началась какая-то огненная лихорадка.
Он почувствовал, как сникло его тело, и был уверен, что Кристиан
загораживает его от всех остальных в комнате, потому что по лицу у него
струились слезы, а дыхание перехватило. Потом, похоже, все придвинулись
поближе, врач воткнул иглу шприца ему в руку, Джефферсон и Кристиан
опустили его на постель.
Они ждали, когда Фрэнсис Кеннеди оправится о шока. Наконец, он дал им
распоряжения поднять на ноги все отделы штаба, связаться с лидерами
конгресса, очистить от толпы улицы вокруг Белого дома, приостановить
действия всех средств массовой информации, с которыми встретится в семь
утра.
Перед рассветом Фрэнсис Кеннеди отпустил всех. Джефферсон принес ему
на подносе горячий шоколад и бисквиты.
- Я буду снаружи, сразу за дверью, - сообщил он, - стану заглядывать
к вам, господин президент, каждые полчаса, если вы не возражаете.
Кеннеди кивнул, и Джефферсон вышел из спальни.
Президент выключил свет, и комната стала серой в свете зарождающегося
дня. Он заставил себя рассуждать трезво. Его беда была вызвана
рассчитанным ударом врага, и он старался отвести эту беду. Он глянул на
высокие овальные окна и, как всегда, вспомнил, что они из особого стекла,
он может смотреть сквозь них, но никто не в состоянии заглянуть внутрь, и,
кроме того, они пуленепробиваемы. Перед ним простирались лужайки Белого
дома, виднелись близлежащие дома, занятые сотрудниками Службы
безопасности, вооруженными специальной лучевой аппаратурой и собаками. Его
безопасность обеспечена, Кристиан держал свое слово. Не было только
возможности уберечь Терезу.
Все кончилось, она была мертва. И сейчас, после первого приступа
отчаяния, он сам удивился своему спокойствию. Потому ли, что она после
смерти матери настояла на том, чтобы жить своей собственной жизнью, или
потому, что не хотела жить с ним в Белом доме, так как была гораздо левее
обеих партий и в силу этого оказалась его политическим противником? Или
причина в том, что он недостаточно любил свою дочь?
Он искал себе оправдания. Он любил Терезу, а она мертва. Он готовил
себя к этой смерти все последние дни, его подсознательная
подозрительность, коренящаяся в истории семьи Кеннеди, посылала ему
предупредительные сигналы.
Все было скоординировано - убийство Папы и захват самолета, на
котором находилась дочь главы самого мощного в мире государства.
Террористы не предъявляли свои требования, пока убийца не добрался до
Соединенных Штатов и не был там арестован. И только тогда последовало
решительное и высокомерное требование освободить убийцу Папы Римского.
Величайшим усилием воли Фрэнсис Кеннеди подавил все личные чувства,
стараясь найти логическую связь. На самом деле все было очень просто.
Если смотреть поверхностно, то что произошло? Убиты Папа и молодая
девушка, что в мировом масштабе не такие уж ужасные события. Религиозных
лидеров можно канонизировать, молодых девушек с искренним сожалением
похоронить. Но в данном случае было кое-что другое. Люди во всем мире
станут презирать Соединенные Штаты и их лидеров, будут организованы и
другие атаки, в направлениях, которые невозможно предусмотреть. Власти,
подвергшиеся насмешкам и потерпевшие поражение, не могут рассчитывать на
то, чтобы управлять социальными структурами современного общества. Власти,
которым плюнули в лицо, не в состоянии соблюдать порядок.
Дверь спальни отворилась, и в нее хлынул свет из холла, хотя она и
так уже была освещена лучами восходящего солнца, победившими электрический
свет. Джефферсон, в свежей рубашке и пиджаке, вкатил столик с завтраком,
вопросительно глянул на Кеннеди, словно спрашивая, не должен ли он
остаться, потом вышел.
Кеннеди ощутил, что по его лицу катятся слезы и вдруг понял, что это
слезы бессилия.
Вновь он осознал, что его печаль ушла, и удивился, потом внезапно
почувствовал, как мощный прилив крови к голове принес с собой такую
ярость, какую он никогда раньше не испытывал и всю жизнь презирал в
других. Он попытался сопротивляться ей.
Теперь он думал о том, как члены его штаба старались помочь ему.
Кристиан продемонстрировал свою многолетнюю привязанность, обнял его,
помог добраться до постели. Оддблад Грей, обычно такой холодный и
бесстрастный, придерживал его за плечи и шептал: "Я сожалею, я чертовски
сожалею".
Артур Вике и Юджин Дэйзи держались более сдержанно. Они сочувственно
дотронулись до него и пробормотали какие-то слова, которые он не разобрал.
Кеннеди отметил про себя, что Юджин Дэйзи, как глава его штаба, один из
первых покинул спальню, чтобы организовать в Белом доме все необходимое.
Викс ушел вместе с Дэйзи. Как у главы Национального Совета безопасности, у
него были неотложные дела, а может, он боялся услышать какие-нибудь
безумные приказы о возмездии от человека, охваченного отцовским горем.
Незадолго до возвращения Джефферсона Фрэнсис Кеннеди успел понять,
что его жизнь отныне будет совершенно иной, возможно, даже вышедшей из-под
его контроля. Он старался, чтобы гнев не вмешивался в его мысли.
Он припомнил стратегические совещания, на которых обсуждались
подобные ситуации, и Артур Викс настойчивее всех требовал самых жестких
мер, приводя в пример экс-президента Джимми Картера.
- Когда Иран захватил заложников, - говорил он, - Картер должен был
действовать с позиций силы, чего бы это не стоило. Поэтому, когда он
захотел переизбрания на новый срок, общество с презрением отвергло его,
ибо люди не могли простить ему перенесенные ими унижения, то, что самая
сильная держава в мире вынуждена была есть дерьмо, которым ее облила
маленькая страна.
- Картер предвидел это, - сказал Отто Грей, - он был очень порядочный
человек. Он ставил задачу возвращения заложников живыми выше своего
переизбрания.
- Конечно, Картер человек порядочный, - презрительно заметил Викс, -
а что толку? Он взялся не за свое дело. Американцам было совершенно
безразлично, вернутся ли заложники живыми. Во всяком случае, не за ту
цену, которую мы заплатили.
- Все кончилось благополучно, - вставил слово Дэйзи. - Ни одного из
заложников не убили, все они вернулись к своим семьям.
- Ты не учитываешь главного, - возражал Викс. - Картер проиграл
выборы, тогда как все, что от него требовалось, это организовать нападение
и истребить кучу иранцев, даже если бы в ходе этой операции были убиты
заложники. Тогда бы его переизбрали.
- Вы знаете, - задумчиво произнес Юджин Дэйзи, - все могло произойти
иначе. Допустим, Картер воздержался от военных действий, а заложники все
равно убиты, тогда Картер, несмотря на свою чистую совесть, оказался бы,
тем не менее, вышвырнут из Белого дома.
- Вымазанный дегтем и вывалянный в перьях, - добавил Викс с обычным
своим презрением к неудачникам. - И с оторванными яйцами.
Фрэнсис Кеннеди не помнил, что он сам говорил в ходе того обсуждения,
но сейчас он мысленно вернулся на сорок лет назад. Ему было семь лет и он
играл на лужайке у Белого дома, бегал по траве среди цветов, по мраморным
ступенькам с детьми Джона и дяди Бобби. И оба дяди, высокие, стройные,
белокурые, играли с ними несколько минут, прежде чем поднялись, как боги,
в ожидавший их вертолет. Ребенком Фрэнсис больше любил дядю Джона, потому
что знал его секрет. Однажды он видел, как дядя Джон целовал женщину и
потом увел ее в свою спальню, видел и то, как они через час вышли оттуда.
Он никогда не забудет выражение лица дяди Джона, такое счастливое, словно
он получил какой-то незабываемый подарок. Они так и не заметили мальчика,
спрятавшегося за одним из столов в холле. В то простодушное время Служба
безопасности не была так близка к президенту.
Вспомнились ему и другие эпизоды его детства, живые картины жизни
власть держащих. Мужчины и женщины, гораздо старше его дядей,
приветствовали их, как коронованных особ. Когда дядя Джон вышел на
лужайку, заиграл оркестр, и все повернулись к нему и молчали, пока он
говорил. Оба его дяди несли власть с достоинством. С какой уверенностью
они ждали вертолетов, уносящих их в небо, как надежно они были окружены
телохранителями, прикрывавшими их от опасности, как поднимались они в небо
и как величественно спускались оттуда.
Их улыбки светились, в глазах читалось умение приказывать, фигуры
излучали магнетизм. И при всем этом они находили время поиграть с
маленькими мальчиками и девочками, их сыновьями и дочерьми, племянницами и
племянниками, как боги, навещавшие маленьких смертных, которых они
опекали. А потом... А потом...
Президент Джон Фицджеральд Кеннеди, родившийся богачом, женатый на
прекрасной женщине, лидер самой могущественной в мире страны, был убит
ничтожным человечком с помощью дешевой железной трубки. Жалкий человек без
всяких средств, у которого вряд ли и деньги были, чтобы купить винтовку. И
вот маленького мальчика Фрэнсиса Ксавье Кеннеди вышвырнули из волшебной
обители власти и счастья, которые, ему казалось, будут всегда.
Спустя сорок лет Фрэнсис Кеннеди вспоминал тот ужасный день. Он играл
с другими детьми, потом ушел от них в Розовый сад рвать шелковистые цветы
на ленточки. И вдруг стая истерически рыдающих женщин увлекла их всех в
Белый дом. Он стоял, как ему помнилось, в заполненной плачущими людьми
Красной зале, пока не появилась мать и не увела его. И он уже никогда
больше не видел своих маленьких друзей, не играл на лужайках, не бегал
среди колонн портика или по золотисто-коричневым мраморным плитам пола.
Потом вместе со своей плачущей матерью он смотрел по телевизору
похороны дяди Джона - орудийный лафет, лошади без всадников, миллионы
охваченных горем людей - и видел своего маленького товарища по играм в
качестве одного из актеров этой сцены, которую смотрел весь мир. Видел
дядю Бобби и тетю Джекки. В какой-то момент мать увела его, сказав: "Не
смотри, не смотри", и ее черные волосы и слезы заслонили от него экран
телевизора.
А через несколько лет убили дядю Бобби, и мама увезла его в охотничий
домик в горах Сьерры, где не было телевизора. Только став взрослым, он
увидел кинокадры этого убийства. И опять это был незначительный человечек
с дешевой железной трубкой, разрушивший то, что оставалось от мира его
матери.
Сноп желтого света из открытой двери прервал его воспоминания, и он
увидел, что Джефферсон вкатывает новый столик.
- Заберите это, - спокойно сказал Кеннеди, - и не беспокойте меня в
течение часа.
Он редко говорил таким отрывистым и жестким голосом, и Джефферсон
оценивающе посмотрел на него.
- Да, господин президент, - ответил он, выкатил столик и прикрыл за
собой дверь.
Солнце освещало, но еще не согревало спальню. Однако пульс города уже
врывался в комнату. Телевизионные автофургоны заполнили улицы и
бесчисленные моторы жужжали, как гигантский рой насекомых. В небе все
время шумели военные самолеты, воздушное пространство для гражданской
авиации было закрыто.
Президент Фрэнсис Кеннеди пытался перебороть всепоглощающую ярость,
горькую тошнотворную желчь во рту. То, что должно было стать величайшим
триумфом его жизни, обернулось для него огромным несчастьем. Он был избран
президентом, а его жена умерла раньше, чем он вступил в свою должность.
Его замечательные программы, которые должны были осчастливить Америку,
конгресс раздробил на кусочки, а он оказался недостаточно стойким, чтобы
направить свои силы, волю и интеллект на преодоление поражения. А теперь
его дочь заплатила за его амбиции и мечты. Тошнота заставила его облизать
губы. Все тело, казалось, было пропитано ядом, расслабляющим мышцы, и
только ярость могла улучшить его состояние, и в этот момент что-то
произошло в его мозгу, словно электрический разряд активизировал все
клетки тела. Он ощутил такой прилив энергии, что протянул руки с сжатыми
кулаками к окнам, наполненным солнечным светом.
У него есть власть и он употребит ее, заставив своих врагов
трепетать, сделав так, что их слюна станет горькой. Он сметет с лица земли
всех этих ничтожных людишек с их дешевыми железными трубками, всех тех,
кто принес трагедию в его жизнь, в жизнь его семьи.
Кеннеди чувствовал себя человеком, излечившимся от долгой и тяжелой
болезни, который однажды утром проснулся и обрел силы. Он испытывал
возбуждение, почти умиротворение, которое не переживал с тех пор, как
умерла его жена. Сев в постели, он постарался взять свои чувства под
контроль, вернуть осмотрительность и разумный ход мыслей. Он более
спокойно продумал свои возможности, рассчитал все опасности и в итоге
знал, что должен делать и какие препятствия следует предотвратить. Он
ощутил последний приступ боли из-за смерти дочери, потом открыл дверь и
позвал Джефферсона.
КНИГА ТРЕТЬЯ
8
Через четыре часа после убийства дочери Фрэнсис Кеннеди встретился со
своим штабом. Они собрались на завтрак в семейной столовой Белого дома,
где находился небольшой камин, а на желтовато-белых стенах висели ковры.
Это была предварительная встреча перед большим совещанием с участием
вице-президента, членов правительства и некоторых членов сената и палаты
представителей.
Юджин Дэйзи, как шеф президентского штаба, подготовил памятный листок
с рекомендациями, выработанными за эти часы, прошедшие после убийства
Терезы Кеннеди. Отто Грей переговорил по телефону с лидерами конгресса,
Викс поставил в известность членов Совета национальной безопасности,
директора ЦРУ и главу Объединенного комитета начальников штабов. Кристиан
Кли ни с кем не советовался, так как сложившаяся ситуация не была
беспрецедентна.
Пока Кеннеди читал памятный лист, составленный Дэйзи, остальные
приступили к завтраку. Викс пил молоко с гренками, Оддблад Грей пытался
съесть яичницу с беконом и небольшой кусок мяса, но отказался от этой
затеи. Дэйзи и Кли даже не притворялись, что едят: они следили за тем, как
Кеннеди читал.
Кеннеди положил прочитанные шесть страниц на портфель Дэйзи. Ни одна
из рекомендаций даже близко не походила на то, что он задумал. Но он
должен вести себя осторожно.
- Благодарю вас, - сказал он. - Здесь учтены все возможности, какие
вы могли предвидеть. Но у меня в голове есть кое-что другое.
Он улыбнулся им всем, демонстрируя свое самообладание и не понимая,
что на его бескровном лице эта улыбка выглядит ужасно.
- Господин президент, - обратился Юджин Дэйзи, - не будете ли вы так
добры пометить вашими инициалами этот памятный листок, чтобы было ясно,
что вы его читали.
Кеннеди отметил про себя официальный характер этой фразы и понял, что
причина этого в неловкости, вызванной ужасными событиями сегодняшнего
утра. Он написал на памятном листе большими буквами "НЕТ" и подписался
полным именем.
Прежде чем начать говорить, он оглядел всех по очереди, желая
показать, что он спокоен и действует не под влиянием озлобления, и то, что
он собирается сказать, тщательно обдумано, а вовсе не замешано на личных
эмоциях. Говорил он подчеркнуто медленно.
- Я хочу сообщить вам то, что собираюсь сказать позднее на совещании
всем. Сегодня здесь не консультация, а призыв о поддержке. Я хочу, чтобы
мы были в этом деле вместе, и если кто-то чувствует, что не может идти со
мной, я прошу заявить о своей отставке сейчас, прежде чем мы отправимся на
совещание.
Кеннеди быстро изложил свой анализ ситуации и сообщил, что он
собирается предпринять. Он мог видеть, как они, даже Кристиан, ошеломлены,
и прежде всего, не анализом, а решением, которое он предлагал. Поражены
они были и резкостью Кеннеди, который был всегда вежлив на встречах со
своим штабом. Его предложение об их отставке выглядело совершенно
необычным, и он не скрывал этого. Они должны либо безоговорочно идти с ним
вместе, либо уйти в отставку.
Требование президента Кеннеди, обращенное к четырем членам его штаба,
было отчасти оскорбительным по отношению к этому дружному семейству.
Президент сам подбирал каждого члена своего штаба, и они несли
ответственность перед ним одним. Он их назначал, он мог и уволить.
Президент оказывался циклопом с четырьмя парами рук. Этот штаб был его
руками. Совершенно ясно, что они безо всяких разговоров одобряют решение
Фрэнсиса Кеннеди, и тем более оскорбительно, что он не разрешил им его
обсуждать. В конце концов, они не были членами кабинета, которых утверждал
конгресс. Штаб должен идти на дно вместе с президентом.
Штаб президента всегда был гораздо ближе к нему, чем кто-либо в
правительстве или конгрессе. Действительно, этот штаб был создан для того,
чтобы ослабить влияние кабинета министров. В данном случае, все члены
штаба Кеннеди были его близкими друзьями, а с тех пор как умерла его жена,
и его единственной семьей. Фрэнсис Кеннеди знал, что оскорбил их и
пристально наблюдал за их реакцией.
Он видел, что Кристиан Кли не придал этому никакого значения.
Кристиан был самым дорогим и близким другом, который относился к нему с
обожанием. И это всегда изумляло Кеннеди, потому что он знал, что Кристиан
выше всего ценит личную храбрость и знает, как Кеннеди боится быть убитым.
Это Кристиан уговаривал Фрэнсиса выставить свою кандидатуру в президенты и
гарантировал ему безопасность, если он, Кристиан, будет назначен
генеральным прокурором, главой ФБР и Службы безопасности. Кроме того, Кли
верил в политические теории Кеннеди больше как патриот, чем как идеалист
левых убеждений. Кеннеди знал, что Кристиан будет с ним.
Больше всего он боялся реакции Артура Викса, который был убежден, что
каждую ситуацию надлежит глубоко проанализировать. Фрэнсис Кеннеди
познакомился с Виксом десять лет назад, когда впервые баллотировался в
сенат. Викс был либералом с западного побережья, профессором этики и
политологии в Колумбийском университете. К тому же, он был очень богатым
человеком, презиравшим деньги. Их отношения переросли в дружбу, основанную
на интеллектуальной одаренности обоих. Кеннеди считал Артура Викса самым
умным человеком, какого когда-либо встречал; Викс считал Кеннеди самым
нравственным человеком в политике. Все это не могло быть поводом для
теплой дружбы, но создало основу для доверительных отношений. Кеннеди
заметил, что Викс вынужден был сделать над собой усилие, чтобы не
запротестовать против его ультиматума, и согласился он только из-за
доверия, которое испытывал к Кеннеди.
В третьем человеке, руководителе его личного штаба, Юджине Дэйзи,
Кеннеди был уверен, так как здесь срабатывали политические реалии. Юджин
Дэйзи был главой огромной компьютерной фирмы за десять лет до того, как
Фрэнсис Кеннеди вступил в политику, и был известен как хищник, пожирающий
конкурирующие фирмы, хотя происходил он из бедной семьи и сохранил понятие
о справедливости скорее из практической смекалки, чем из романтического
идеализма. Он пришел к убеждению, что концентрация денег обретает в
Америке слишком большую силу и, в конечном счете, разрушит истинную
демократию. Поэтому, когда Кеннеди вступил в политику под знаменем
социальной демократии, Юджин Дэйзи организовал финансовую поддержку,
которая помогла Кеннеди подняться до президентства.
За это время возникла любопытная дружба. Крупный бизнесмен,
совершенно не заботящийся о том, как он выглядит, Дэйзи был человеком
эксцентричным. Этот большой, рыхлый мужчина, носил дешевые костюмы и
галстуки, на голове у которого вечно сидели наушники от миниатюрного
микрофона, чтобы слушать музыку, сидя в офисе. Он любил музыку и
молоденьких женщин, но при этом его брак длился уже тридцать лет. Его жена
частенько обвиняла его, будто он носит наушники от магнитофона, чтобы к
нему не приставали с разговорами, а совсем не для того, чтобы слушать
музыку. Она никогда не упоминала его женщин.
Больше всего Кеннеди удивляла и привлекала в Юджине Дэйзи его
парадоксальность: редкое сочетание расчетливого бизнесмена и большого
поклонника литературы, главным образом поэзии, особенно Йейтса. Кеннеди
избрал Дэйзи в свой штаб потому, что тот был мастер говорить "да" только
наполовину и умел отказать так, чтобы не сделать человека непримиримым
врагом. Он служил своего рода щитом, прикрывающим президента от
правительства и конгресса. Госсекретарь и спикер палаты представителей
должны были ублаготворить Дэйзи, прежде чем встретиться с президентом.
Оддблад Грей сотрудничал с Кеннеди дольше, чем Викс и Дэйзи. Когда
они в первый раз встретились, Грей был главным смутьяном в левом крыле
негритянского политического движения. Высокий, импозантный мужчина, в годы
обучения в университете он был блестящим студентом и первоклассным
оратором. Кеннеди рассмотрел под маской смутьяна человека, обладавшего
природной вежливостью и дипломатическим талантом; человека, который мог
убеждать, не угрожая. Тогда, в атмосфере возможных беспорядков в
Нью-Йорке, Кеннеди завоевал восхищение и доверие Оддблада. Кеннеди пустил
в ход свои необыкновенные способности юриста, свой ум и обаяние, полное
отсутствие расовых предрассудков, чтобы разрядить обстановку, привести к
соглашению и заслужить уважение обеих сторон.
Впоследствии Оддблад Грей спрашивал его:
- Как вам удалось это?
Кеннеди улыбнулся.
- Легко. Я убедил их, что мне в этом деле ничего не нужно.
После этого Оддблад Грей передвинулся с левого фланга движения
вправо. Это уменьшило его влияние в негритянском движении, но открыло
дорогу в коридоры государственной власти. Он поддержал Кеннеди в его
политической карьере, убеждал его выдвинуть кандидатуру в президенты.
Кеннеди взял Оддблада Грея в свой штаб в качестве связного с конгрессом,
главного человека, проталкивающего президентские законы.
Теперь Оддблад Грей подчинился ему из простого чувства доверия.
Но превалировало над всем (даже над преклонением этих четырех мужчин
перед Кеннеди, его моральными достоинствами, умом, обаянием, его
непрерывной чередой успехов) их уважение к его мужеству, когда он потерпел
свое первое поражение - смерть жены Кэтрин.
Тогда он упорно продолжал бороться за президентское кресло, он и
сейчас старается добиться своих целей в осуществлении политических и
социальных реформ. Их привязанность к нему еще усилилась, когда он в
поисках личного покоя сделал их четверых членами своей семьи.
Каждый вечер по крайней мере один из них ужинал с Кеннеди в Белом
доме. Частенько собирались они за дружеским ужином все вместе, с
энтузиазмом строили планы, нацеленные на процветание страны, обсуждали
детали законов, которые должны были направляться в конгресс, намечали
линию поведения по отношению к другим странам, воодушевлялись, как
когда-то в годы студенческой юности, придумывая заговоры против олигархии
богачей. Они и сейчас переживали из-за безвластия бедных. После таких
ужинов они разъезжались по домам, мечтая о новой, лучше устроенной
Америке, которую они вместе создадут. Но они терпели поражения от
конгресса и Сократова клуба.
И вот теперь, когда Кеннеди за завтраком обвел их всех взглядом, они
кивнули в знак согласия и приготовились идти на большое заседание в
Правительственной зале. В Вашингтоне было одиннадцать часов утра, среда.
Особенно сблизило Кеннеди и Дэйзи отношение последнего к помилованию
преступников. Дэйзи отбирал для президентского Комитета по помилованию
необычные дела, когда граждане оказывались жертвами юридической системы
или бюрократии, и убеждал президента использовать свое право помилования.
- Взгляните на это под следующим углом, - говорил Юджин Дэйзи
Фрэнсису Кеннеди. - Президент Соединенных Штатов вправе помиловать кого
угодно, конгресс не может в это вмешиваться. Представьте, как это
поджаривает их задницы. Вы должны использовать свои возможности как можно
чаще, хотя бы ради этого.
Фрэнсис Кеннеди изучал право и выступал как юрист, стараясь постичь
все нюансы и тонкости этой сферы, поэтому поначалу он внимательно следил
за тем, как действует Дэйзи в деле помилования. Однако, каждый случай,
который Дэйзи предлагал ему рассмотреть, имел свой особенно возвышенный
смысл. Они редко расходились во мнениях, и эти королевские милости по
отношению к соотечественникам создали между ними особое взаимопонимание.
Так что Кеннеди мог предвидеть, что Дэйзи согласится и не будет
настаивать на обсуждении. Оставался только Оддблад Грей.
В Правительственной зале собрались самые политически значимые фигуры
администрации, чтобы решить, что должна предпринять страна. Здесь
присутствовали вице-президент Элен Дю Пре, члены кабинета, директор ЦРУ,
глава Объединенного комитета начальников штабов, которые обычно не
принимали участия в подобных совещаниях, но на этот раз Юджин Дэйзи,
выполняя поручение президента, вызвал их. Когда Кеннеди вошел в зал, все
встали.
Кеннеди жестом предложил всем сесть.
Стоять остался только государственный секретарь.
- Господин президент, - начал он свою речь, - мы все, собравшиеся
здесь, хотим выразить вам наше глубокое соболезнование в связи с вашей
потерей. Мы выражаем наше сочувствие и любовь и заверяем вас в нашей
абсолютной преданности, мы рядом с вами в вашем горе и в кризисе, в
котором оказалась наша страна. Мы собрались здесь не только для того,
чтобы предложить наши профессиональные советы, но и заверить вас в нашей
искренней привязанности.
На глазах госсекретаря выступили слезы, хотя он был известен своим
хладнокровием и сдержанностью.
Кеннеди на мгновение склонил голову. В этом зале он был единственным
человеком, не выражавшим никаких эмоций, если не считать бледности лица.
Долгим взглядом он обвел всех, словно запоминая каждого присутствующего,
отмечая их чувства и подчеркивая свою благодарность. Он знал, что сейчас
поколеблет их доброе к себе отношение.
- Я благодарю вас всех и рассчитываю на вас, - произнес он. - А
теперь я прошу на этом совещании отставить в сторону мое личное несчастье.
Мы здесь для того, чтобы решить, что лучше для нашей страны. Это наш долг,
наша святая обязанность. Решения, которые я принял, не имеют никакого
отношения к моим личным переживаниям.
Он помолчал, чтобы смягчить их потрясение от догадки.
"О, Боже, - подумала Элен Дю Пре, - он намерен сделать это".
- На сегодняшнем заседании, - продолжал Кеннеди, - каждый сделает
свой выбор. Я сомневаюсь, что приму какие-то ваши соображения, но я должен
предоставить вам возможность аргументировать их. Сначала я изложу свой
план. Хочу добавить, что мой личный штаб поддерживает меня. - Он вновь
замолчал, предоставляя подействовать силе своего обаяния, потом встал. -
Во-первых, анализ. Все последние трагические события являются составными
частями смело задуманного и беспощадно выполняемого плана. Убийство Папы в
Пасхальное воскресенье, похищение в тот же день самолета, преднамеренная
невыполнимость условий освобождения заложников и, хотя я согласился на все
условия, бессмысленное убийство моей дочери. Даже арест убийцы Папы у нас
в стране, случай из ряда вон выходящий, тоже был запланирован, чтобы
потребовать освобождения убийцы. Доказательств, подтверждающих такой
анализ, более чем достаточно.
Заметив на лицах собравшихся выражение недоверия, он помолчал, потом
продолжил:
- Какова цель такого ужасного и сложного плана? Сегодня в мире царит
презрение к властям, презрение к самому институту государства и особенно к
авторитету Соединенных Штатов. Это выходит далеко за рамки обычного
неприятия молодежью власти, которое часто бывает полезным. Цель
террористического плана в том, чтобы дискредитировать Соединенные Штаты
как могучую державу, и не только в глазах миллиардов простых людей, но и в
глазах правительств во всем мире. Сейчас пришло время ответить на этот
вызов. К вашему сведению, Россия не имеет отношения к заговору. Арабские
государства, за исключением Шерабена, тоже. Конечно, разветвленное по
всему миру террористическое сообщество, известное как Первая Сотня,
финансировало проведение операции и помогало людьми. Но факты
подтверждают, что руководит операцией только один человек, и похоже, что
он не подчиняется никому, за исключением, возможно, султана Шерабена.
Он вновь сделал паузу, удивляясь собственному спокойствию, затем
сказал:
- Теперь мы знаем достоверно, что султан Шерабена является его
сообщником. Войска султана охраняют самолет от атаки со стороны, а совсем
не для того, чтобы помочь нам освободить заложников. Султан делает вид,
что действует в наших интересах, а на самом деле он полностью замешан в
этом деле. Правда, есть основания полагать, что он не знал о намерении
Ябрила убить мою дочь.
Кеннеди помолчал, но это было не то молчание, которое приглашает
нарушить его. Он вновь обвел взглядом всех сидящих за столом, чтобы еще
раз показать им, насколько он спокоен. Потом продолжил свою речь:
- Во-вторых, прогноз. Это не обычная ситуация с захватом заложников,
а хитрый план с целью попрать достоинство Соединенных Штатов. Нас хотят
заставить просить отпустить заложников после серии унижений, в результате
которых мы будем выглядеть беспомощными. Это протянется недели, а средства
массовой информации во всем мире будут тем временем трезвонить о нашем
позоре. И нет никаких гарантий, что оставшихся заложников вернут
невредимыми. В этих обстоятельствах я не могу предвидеть ничего иного,
кроме хаоса. Наш народ потеряет веру в нас и в свою страну.
Кеннеди видел, что его речь произвела впечатление. Собравшиеся
поняли, что у него есть позиция.
- В-третьих, выводы. Я изучил предложения, изложенные в памятных
листках. Думаю, все это обычное повторение прошлого: экономические
санкции, направление военных спасательных отрядов, политическое
выкручивание рук, уступки, делаемые в тайне; при этом мы будем утверждать,
что никогда не ведем переговоры с террористами; тревога, что Россия не
позволит нам осуществить широкомасштабную военную операцию в Персидском
заливе. Все это сводится к тому, что мы должны смириться с величайшим
унижением перед лицом всего мира, а большинство заложников будут убиты.
Вмешался госсекретарь:
- Мой департамент только что получил твердое обещание султана
Шерабена освободить всех заложников, как только будут удовлетворены
требования террористов. Он возмущен действиями Ябрила и передает, что
готов осуществить нападение на самолет. Он попросил Ябрила немедленно
освободить пятьдесят человек из числа заложников, что должно
продемонстрировать его честные намерения.
Кеннеди какое-то мгновение смотрел на него, и его голубые глаза,
казалось, покрылись мелкими черными точками. Холодным, вежливым голосом, в
котором звучал металл, он сказал:
- Господин секретарь, когда я закончу, каждый получит возможность
высказаться. До тех пор, прошу не перебивать меня. Предложения султана
будут блокированы, и средства массовой информации не узнают о них.
Госсекретарь был удивлен. Никогда раньше президент не разговаривал с
ним так холодно, как сейчас, никогда столь не демонстрировал свою власть.
Покраснев, он наклонил голову, как будто углубившись в чтение копии
памятного листка.
- Решение будет следующим, - продолжал Кеннеди. - Я поручаю главе
Объединенного комитета отдать приказ и спланировать удар с воздуха по
нефтяным промыслам Шерабена и его индустриальному и нефтяному центру
городу Дак. Целью удара будет разрушение всего оборудования нефтедобычи,
бурильных установок, нефтепроводов и тому подобное. Город будет разрушен.
За четыре часа до бомбардировки над городом будут сброшены листовки,
предупреждающие жителей о необходимости эвакуироваться. Воздушный налет
будет осуществлен ровно через шесть часов, отсчитывая с настоящего
момента, то есть в четверг, в одиннадцать часов по вашингтонскому времени.
В зале, где собралось более тридцати человек, державших в своих руках
все рычаги власти в Америке, наступило мертвое молчание, которое прервал
Кеннеди:
- Государственный секретарь свяжется с правительствами нужных стран с
предложением одобрить наши действия. Он даст понять, что их отказ будет
означать разрыв всех экономических и военных связей с Соединенными Штатами
- что, в результате отказа, будет для них катастрофой.
Госсекретарь хотел было встать и протестовать, но сдержался. В зале
послышался ропот удивления, а возможно и потрясения.
Кеннеди резко поднял руки, но при этом он подбадривающе улыбался; он
казался теперь не столь властным. Он обратился непосредственно к
госсекретарю:
- Государственный секретарь немедленно пригласит ко мне посла султана
Шерабена, которому я скажу следующее: султан должен передать заложников
завтра до полудня. Он выдаст нам террориста Ябрила, причем так, чтобы тот
не мог покончить с собой. Если султан откажется, Шерабен перестанет
существовать, - Кеннеди замолчал, в зале царила полная тишина. - Наше
совещание является в высшей степени секретным. Не должно быть никакой
утечки информации, в противном случае будут приняты, в соответствии с
законом, самые суровые меры. А теперь вы все можете высказаться.
Кеннеди видел, что его речь ошеломила всех, что члены штаба сидят
опустив глаза, боясь встретиться взглядом с остальными.
Он развалился в черном кожаном кресле и вытянул ноги так, что они
видны были по другую сторону стола. Он сидел, глядя на Розовый сад, когда
до него донесся голос госсекретаря:
- Господин президент, я вновь вынужден оспорить ваше решение. Это
будет катастрофой для Соединенных Штатов. Мы станем отверженными в мировом
сообществе, если используем нашу мощь, чтобы сокрушить маленькую страну.
Голос госсекретаря продолжал звучать, но президент уже не
прислушивался.
Потом он услышал голос министра внутренних дел, невыразительный, но
требующий внимания:
- Господин президент, когда мы уничтожим Дак, мы уничтожим пятьдесят
миллиардов американских долларов. Это деньги американской нефтяной
компании, деньги, которые вложил средний класс американцев, приобретая
акции нефтяных компаний. Кроме того, мы сократим импорт нефти. Цена
бензина для покупателей в нашей стране возрастет вдвое.
Послышался беспорядочный разговор, выдвигались другие аргументы.
Почему город Дак должен быть разрушен прежде, чем будет предоставлено
какое-то возмещение? Существует множество других способов, а поспешность в
действиях чревата серьезной опасностью. Кеннеди посмотрел на часы -
заседание продолжалось уже больше часа - и встал.
- Я благодарю каждого за советы, - сказал он. - Конечно, султан
Шерабена может спасти город Дак, немедленно приняв мои требования, но он
этого не сделает. Город Дак должен быть разрушен, иначе все наши угрозы
будут игнорироваться. Альтернатива у нас одна - управлять страной,
престижу которой может нанести удар любой бандит с ручным оружием. Тогда
давайте сдадим на лом наш флот и армию, и сэкономим таким образом деньги.
Нет, я ясно вижу другой путь и буду им следовать.
Теперь что касается пятидесяти миллиардов долларов американских
акционеров. Берт Оудик возглавляет консорциум, владеющий этой
собственностью, он уже заработал свои пятьдесят миллиардов и даже больше.
Мы, конечно, постараемся ему помочь. Я представлю мистеру Оудику
возможность спасти свои капиталовложения следующим путем. Я посылаю в
Шерабен самолет, чтобы вывезти заложников, и военный самолет, чтобы
доставить террористов в США для суда над ними. Госсекретарь пригласит
мистера Оудика отправиться в Шерабен на одном из этих самолетов, и его
задачей будет помочь убедить султана принять мои условия, убедить, что
единственный способ спасти Дак, султана Шерабена и американскую нефть -
это согласиться на мои требования. Таковы условия сделки.
- Но если султан не пойдет на это, - возразил госсекретарь, - мы
потеряем еще два самолета, Оудика и заложников.
- Скорее всего, - согласился Кеннеди. - Посмотрим, есть ли у Оудика
яйца. Но он человек умный, он будет уверен, как и я, что султан
согласится. Я настолько не сомневаюсь в этом, что посылаю также советника
по национальной безопасности мистера Викса.
- Господин президент, - вступил в разговор шеф ЦРУ, - вы должны
знать, что ракетные установки вокруг Дака, по контракту с правительством
Шерабена и американскими нефтяными компаниями, обслуживаются специально
обученными американцами. Они могут открыть огонь.
- Оудик прикажет им эвакуироваться, - улыбнулся Кеннеди.
- Конечно, если они начнут сражаться с нами, то станут предателями, и
те американцы, которые платят им, тоже будут отданы под суд как предатели.
Он сделал паузу, чтобы до них дошел смысл сказанных им слов. Против
Оудика тоже будет возбуждено судебное дело. Кеннеди повернулся к
Кристиану:
- Крис, ты можешь заняться юридической стороной этого дела.
Среди присутствующих были два представителя законодательной власти:
лидер сенатского большинства Томас Ламбертино и спикер палаты
представителей Альфред Джинц. Первым заговорил сенатор:
- Я полагаю, что это слишком крутые меры, чтобы прибегать к ним без
широкого обсуждения в обеих палатах конгресса.
- При всем моем уважении, - вежливо ответил Кеннеди, - на это у нас
нет времени. Кроме того, являясь главой исполнительной власти, я обладаю
полномочиями предпринимать подобные действия. Без сомнения,
законодательная власть может обсудить их и принять те меры, которые сочтет
нужными. Но я искренне надеюсь, что конгресс поддержит меня и нацию в этой
экстремальной ситуации.
- Все это ужасно, - произнес сенатор Ламбертино почти траурным
голосом, - последствия будут чудовищными. Я умоляю вас, господин
президент, не торопиться.
В первый раз Фрэнсис Кеннеди утратил присущую ему вежливость.
- За три года своей администрации, - сказал он, - я не выиграл в
конгрессе ни одного сражения. Мы можем обсуждать все предложения, пока
заложники не погибнут, и над Соединенными Штатами не будут смеяться в
каждой стране и в каждой деревушке. Я придерживаюсь своего анализа и
своего решения, что в моей компетенции как главы исполнительной власти.
Когда кризис будет преодолен, я выступлю перед народом и дам ему полный
отчет, а до тех пор, еще раз напоминаю вам, настоящее совещание является
совершенно секретным. Ну, теперь у вас у всех есть дела. Сообщайте о
результатах руководителю моего штаба.
Ответил ему Альфред Джинц, спикер палаты представителей:
- Господин президент, я надеялся, что мне не придется высказывать
это. Однако конгресс в настоящее время настаивает, чтобы вы устранились от
этих переговоров. Поэтому, я должен отметить, что с сегодняшнего дня
палата представителей и сенат будет делать все возможное, чтобы помешать
вашим действиям на том основании, что ваша личная трагедия делает вас
некомпетентным.
Кеннеди встал, возвышаясь над всеми. Его красивое лицо превратилось в
маску, синие глаза казались слепыми, как у статуи.
- Вы подвергаете опасности себя и Америку.
С этими словами он вышел.
Все встали и продолжали стоять, пока не закрылась дверь за ним и
двумя его телохранителями из Службы безопасности.
В Правительственной зале все задвигались, заговорили. Оддблад Грей
стоял с се...
