Марио Пьюзо. Четвертый К.
страница №10
.... Там же находились иалкогольные напитки, барменов Оракул вызывал, нажимая кнопку звонка.
Пятеро членов Сократова клуба уже успели промочить горло. Мартин Матфорд
зажег огромную сигару, расстегнул воротник и ослабил узел на галстуке. Он
выглядел несколько угрюмым, но Кристиан знал, что эта угрюмость вызвана
напряжением мышц, за которым скрывается страх.
- Мартин, - обратился к нему Кристиан, - Юджин Дэйзи сказал мне, что
один из ваших лоббистов дал ему сегодня плохой совет. Я надеюсь, что вы к
этому не имеете никакого отношения.
- Дэйзи сам может отличить хорошее от плохого, - пробурчал Матфорд. -
Иначе он не возглавлял бы штаб президента.
- Конечно, он может, - согласился Кристиан, - и он не нуждается в
моем совете насчет того, как отрывать кому-то яйца. Но я могу помочь ему.
Кристиан мог видеть, что Оракул и Джордж Гринвелл не понимают о чем
он говорит. Но Лоуренс Салентайн и Луис Инч слегка улыбнулись.
- Это несущественно, - нетерпеливо заметил Луис Инч, - и не имеет
отношения к нашей сегодняшней встрече.
- И какова же, черт побери, цель этой встречи? - спросил Кристиан.
Ответил ему Лоуренс Салентайн. Он говорил ровным, спокойным голосом,
к которому прибегал при любой конфронтации.
- Сейчас очень трудное время, - начал он, - я даже думаю, опасное
время. Мы все, собравшиеся здесь, стоим за то, чтобы отстранить президента
на тридцать дней. Завтра вечером на специальном заседании конгресс будет
голосовать. Отказ вице-президента Дю Пре подписать декларацию затрудняет
дело, но не исключает. Было бы очень полезно, если бы вы, как член личного
штаба президента, подписали. Вот о чем мы вас просим.
Кристиан настолько удивился, что не нашелся что ответить.
- Я согласен с этим предложением, - вмешался Оракул. - Для Кеннеди
лучше, если он не будет лично заниматься проблемой заложников. Его
действия сегодня совершенно неразумны и продиктованы жаждой мести.
Кристиан, я умоляю тебя прислушаться к этим людям.
- Никогда, - отрезал Кристиан и обратился непосредственно к Оракулу.
- Как вы можете участвовать в этом? Как вы можете выступать против меня?
- Я не против тебя, - отрицательно покачал головой Оракул.
- Кеннеди не может, - вступил в разговор Лоуренс Салентайн, -
уничтожить пятьдесят миллиардов долларов только потому, что переживает
личную трагедию. Демократия не для этого существует.
К Кристиану вернулось самообладание, и он принялся спокойно их
убеждать.
- Это неправда. Фрэнсис Кеннеди обосновал свое решение. Он не хочет,
чтобы похитители неделями морочили нам голову, мелькая на телеэкранах
ваших станций, мистер Салентайн, и превращая Соединенные Штаты в
посмешище. И вы хотите теперь вести с ними переговоры? Вы хотите
освободить убийцу Папы? И вы называете себя патриотами? Вы утверждаете,
что беспокоитесь за судьбу страны? Вы просто кучка лицемеров.
Впервые заговорил Джордж Гринвелл:
- А как насчет остальных заложников? Вы хотите пожертвовать ими?
- Да, - не задумываясь, выпалил Кристиан, помолчал и потом добавил. -
Я думаю, что путь, избранный президентом - это лучший шанс сохранить им
жизнь.
- Берт Оудик, - продолжал Джордж Гринвелл, - как вы знаете, находится
сейчас в Шерабене. Он заверил нас, что сумеет убедить похитителей и
султана освободить оставшихся заложников.
- Я слышал, - презрительно возразил Кристиан, - как он заверял
президента, что Терезе Кеннеди не причинят никакого вреда. А она мертва.
- Мистер Кли, - сказал Лоуренс Салентайн, - мы можем спорить об этих
второстепенных деталях до второго пришествия. У нас нет на это времени. Мы
надеялись, что вы присоединитесь к нам и этим облегчите дело. Уверяю вас,
это должно быть сделано, будет сделано, вне зависимости от того, согласны
вы или нет. Но зачем обострять борьбу? Почему не послужить президенту,
работая вместе с нами?
- Не морочьте мне голову, - холодно глянул на него Кристиан Кли. -
Позвольте сказать вам, я знаю, что вы обладаете немалым весом в этой
стране, весом, который противоречит конституции. Как только кризис
завершится, мое учреждение займется расследованием вашей бурной
деятельности.
Джордж Гринвелл вздохнул. Грубая и бессмысленная ярость молодого
человека досаждала старику его опыта и возраста. Он обратился к Кристиану:
- Мистер Кли, мы благодарим вас за то, что вы приехали. Надеюсь, что
между нами не останется личной вражды. Мы действуем, чтобы помочь нашей
стране.
- Вы действуете, чтобы спасти Оудику его пятьдесят миллиардов
долларов, - ответил Кристиан. И тут его осенило. Эти люди на самом деле
вовсе не надеялись завербовать его. Это была просто попытка его запугать,
чтобы он занял нейтральную позицию. Он ощутил в них страх. Они боялись
его, потому что он обладает властью и, что еще важнее, волей. И
единственным человеком, который мог предостеречь их насчет него, был
Оракул.
Все молчали. Потом заговорил Оракул:
- Ты можешь ехать. Я знаю, что тебе надо возвращаться. Звони мне и
рассказывай, что происходит. Держи меня в курсе.
Кристиан, возмущенный предательством Оракула, обратился к нему:
- Вы должны были предупредить меня.
Оракул покачал головой.
- Тогда бы ты не приехал, и я не смог бы убедить моих друзей в том,
что ты не подпишешь. Я должен был предоставить эту возможность, - он
помолчал. - Я провожу тебя.
Перед тем как выйти, Кристиан обернулся к членам Сократова клуба и
произнес.
- Джентльмены, я прошу вас, не позволяйте конгрессу сделать это.
От него исходила такая угроза, что никто не промолвил и слова.
Когда Оракул и Кристиан оказались вдвоем не пандусе, спускавшемся к
входной двери, Оракул остановил свою коляску, поднял голову,
обезображенную старческими коричневыми пятнами, и сказал Кристиану:
- Ты мой крестник и мой наследник. Все, что происходит, никак не
отражается на моей привязанности к тебе. Но должен предупредить тебя. Я
люблю мою страну и воспринимаю твоего Кеннеди как огромную опасность.
Впервые Кристиан Кли испытал чувство горечи по отношению к старику,
которого всегда любил.
- Вы и ваши друзья из Сократова клуба схватили Фрэнсиса за горло, -
сказал он. - Это вы представляете реальную угрозу.
Оракул внимательно разглядывал его.
- Однако ты не выглядишь слишком обеспокоенным. Кристиан, я прошу
тебя не совершать необдуманных поступков и не предпринимать чего-нибудь
непоправимого. Я знаю, ты обладаешь большой властью и, что еще важнее,
изрядной долей хитрости. Ты человек одаренный, но не пытайся пересилить
историю.
- Я не понимаю, о чем вы говорите, - ответил Кристиан.
Теперь уже он торопился. До возвращения в Белый дом ему предстояла
еще одна остановка. Он должен допросить Грессе и Тиббота.
- Помни, - вздохнул Оракул, - что бы ни произошло, это не повлияет на
мою привязанность к тебе. Ты единственный человек на земле, которого я
люблю. И если это будет в моих силах, я никогда не допущу, чтобы с тобой
что-нибудь случилось. Звони мне, информируй меня.
Кристиан почувствовал былую любовь к Оракулу. Пожав плечо старика, он
сказал:
- Какого черта, это всего лишь политические разногласия, они
случались у нас и раньше. Не беспокойтесь, я позвоню вам.
Оракул криво улыбнулся.
- И не забудь о моем дне рождения, когда все это закончится и если
мы, конечно, будем живы.
И Кристиан, к своему изумлению, увидел слезы, стекающие по этому
поблекшему, старческому, морщинистому лицу. Он нагнулся, чтобы поцеловать
его в щеку, такую высохшую и холодную, как стекло.
Вернувшись в Белый дом, Кристиан Кли первым делом направился в офис
Оддблада Грея, но секретарша сказала, что Грей совещается с конгрессменом
Джинцем и сенатором Ламбертино. Девушка выглядела испуганной. До нее дошли
слухи, что конгресс пытается отстранить президента Кеннеди с его поста.
- Позвоните ему, - сказал Кристиан, - скажите, что это важно, и
позвольте мне воспользоваться вашим столом и телефоном. А вы пойдите в
дамский туалет.
Грей поднял трубку, полагая, что звонит его секретарша.
- Что-нибудь срочное? - спросил он.
- Отто, - сказал Кли, - это Крис. Слушай меня. Только что некоторые
ребята из Сократова клуба просили меня подписать меморандум об отстранении
Фрэнсиса. Дэйзи тоже просили подписать, пытались шантажировать его связью
с танцовщицей. Я знаю, что Викс на пути в Шерабен, поэтому он не может
подписать эту декларацию. Ты подписываешь?
- Это даже смешно, - голос Оддблада Грея звучал очень вкрадчиво, -
только что в моем кабинете двое джентльменов просили меня подписать. Я уже
ответил им, что не подпишу. И еще я сказал им, что никто из личного штаба
не подпишет. У меня не было нужды задавать тебе этот вопрос.
В голосе Грея чувствовался сарказм.
- Я знал, что ты не подпишешь, - нетерпеливо сказал Кристиан, - но я
должен был задать этот вопрос. Послушай, запусти такой пробный шар. Скажи
этим парням, что я, как генеральный прокурор, начинаю расследовать, кто
шантажирует Дэйзи. И что у меня куча материала на тех конгрессменов и
сенаторов, которые и так не очень-то хорошо выглядят в газетах, и я дам
этому материалу просочиться. Особенно насчет их делишек с членами
Сократова клуба. Сейчас не время для твоего дерьмового оксфордовского
воспитания.
- Спасибо за совет, старина, - ровным голосом ответил Оддблад Грей. -
Только почему бы тебе не заботиться о своем аппарате, а я буду заботиться
о своем. И не проси других размахивать твоим мечом, размахивай им сам.
Между Оддбладом Греем и Кристианом Кли всегда существовал некоторый
антагонизм. Они нравились друг другу и относились с уважением. Оба были
физически привлекательны, Грей обладал к тому же, еще и светским обаянием.
Но он всего добился собственными силами. А Кристиан Кли родился в
богатстве, но не захотел вести жизнь богатого человека. Он был храбрым
офицером и, будучи начальником оперативного отдела ЦРУ, непосредственно
участвовал в секретных операциях. Оба они были опытными юристами,
пользовались в обществе уважением, и оба были преданы Фрэнсису Кеннеди.
И тем не менее, они относились друг к другу настороженно. Оддблад
Грей искренне верил в прогресс, основанный на законе, и поэтому он
представлял собой ценного связного между президентом и конгрессом. Он
всегда не одобрял концентрацию власти в руках Кли. Для такой страны, как
Соединенные Штаты, было слишком, чтобы один человек являлся директором
ФБР, главой Службы безопасности и генеральным прокурором. Правда, Фрэнсис
Кеннеди объяснял причину такой концентрации власти тем, что это делается
для защиты президента от угрозы убийства. И все равно Грею это не
нравилось.
Кристиана Кли всегда несколько раздражало скрупулезное внимание Грея
ко всем правовым вопросам. Грей мог претендовать на положение
государственного деятеля, соблюдавшего все формальности. Он имел дело с
политиками и с политическими проблемами. А Кристиан Кли понимал, что
обязан разгребать смертоносное дерьмо повседневной жизни. Избрание Кеннеди
привело к тому, что из всех щелей Америки стали выползать тараканы. Только
Кли знал, сколько тысяч угроз убить его получал президент, и только Кли
мог растоптать этих тараканов. А для этого ему приходилось иногда обходить
законы.
Сейчас сложилась как раз такая ситуация. Кли собирался применять
силу, а Грей хотел действовать в бархатных перчатках.
- Ладно, - сказал Кристиан, - я буду поступать так, как должен.
- Прекрасно, - ответил Оддблад Грей. - Теперь мы с тобой можем вместе
пойти к президенту. Он ждет нас в Правительственной зале, как только я
закончу свои дела.
Разговаривая по телефону с Кристианом Кли, Оддблад Грей не
осторожничал. Он обернулся к конгрессмену Джинцу и сенатору Ламбертино и
улыбнулся им.
- Мне очень жаль, что вам пришлось выслушать весь это разговор.
Кристиану весьма не нравится эта затея с импичментом, и он воспринимает ее
как свое личное дело, тогда как это проблема благополучия страны.
- Я советовал не подступать с этим предложением к Кли, - сказал
сенатор Ламбертино. - Но я думал, что у нас есть еще шанс договориться с
вами, Отто. Когда президент назначил вас связным с конгрессом, я счел это
безрассудной идеей, имея в виду наших коллег с Юга, которые совсем не
перестроились. Но я должен сказать, что за эти три года вы их победили.
Если бы президент прислушивался к вам, конгресс не зарубил бы все его
программы.
Лицо Оддблада Грея оставалось бесстрастным. Он произнес своим ровным
голосом:
- Я рад, что вы пришли ко мне. Однако, думаю, что конгресс совершает
большую ошибку, затевая это слушание по поводу импичмента. Вице-президент
не подписала вашу петицию. Конечно, вы имеете подписи почти всех членов
кабинета, но ни одной из личного штаба президента. Таким образом,
получается, что конгресс отвергает ясно выраженную голосованием волю
народа нашей страны.
Оддблад Грей встал из-за стола и принялся ходить взад и вперед по
кабинету. Обычно при переговорах он никогда не прибегал к такому приему,
так как знал, какое впечатление это производит. Он слишком подавлял
окружающих своей внешностью и мог выглядеть агрессивным. В нем было около
шести футов и четырех дюймов роста, его костюмы отличались безупречным
покроем, и вообще, он походил на атлета, выступающего на Олимпийских
играх. В нем чувствовалась скрытая угроза.
- Вы те два человека в конгрессе, перед которыми я преклоняюсь, -
сказал он. - Мы всегда понимали друг друга. Вы знаете, что я советовал
Кеннеди не торопиться с его социальными программами, пока не будет
проведена более тщательная подготовка. Мы с вами понимаем одну важную
вещь: нет более серьезного повода для трагедии, чем глупое использование
власти. Это одна из самых распространенных ошибок в политике, но как раз
это и собирается проделать конгресс, готовя импичмент президента. В случае
успеха вы создадите в нашем правлении очень опасный прецедент, способный
привести к фатальным последствиям, когда какой-нибудь будущий президент
захочет получить чрезмерную власть. В этом случае он может поставить своей
главной целью кастрирование конгресса. А что вы выиграете сейчас? Вы
предотвратите уничтожение Дака и пятидесяти миллиардов долларов
капиталовложений Берта Оудика, и народ нашей страны будет презирать вас,
потому что - не заблуждайтесь - люди поддерживают действия Кеннеди. Может
быть, и ошибочно, но мы все знаем, как легко избиратели поддаются эмоциям,
которые мы, правящие круги, должны контролировать и переориентировать.
Кеннеди сейчас может отдать приказ сбросить атомную бомбу на Шерабен, и
наш народ одобрит его действия. Конечно, это глупо, но именно так
прореагируют массы. Вы это знаете. Так что самое разумное для конгресса -
это свернуть дело и посмотреть, будут ли в результате действий Кеннеди
освобождены заложники и попадут ли похитители в наши тюрьмы. Если линия
президента провалится, если похитители расправятся с заложниками, вот
тогда вы сможете убрать президента и выглядеть героями.
Оддблад прибег к своему, как говорят в баскетболе, лучшему броску, но
он знал, что это бесполезно. Из своего большого опыта он вынес убеждение,
что если даже самые умные мужчины или женщины решили что-то сделать, они
обязательно это сделают, и никакие убеждения их не переубедят. Они
осуществят то, чего хотят, просто потому, что таково их желание.
Конгрессмен Джинц не разочаровал его:
- Вы возражаете против воли конгресса, Отто.
- Действительно, Отто, - вступил в разговор сенатор Ламбертино. - Вы
сражаетесь за проигранное дело. Я знаю о вашей верности президенту, знаю,
что если бы все шло хорошо, президент сделал бы вас членом правительства.
Позвольте заверить вас, сенат одобрил бы это назначение. И это еще может
произойти, но не при президентстве Кеннеди.
Оддблад Грей склонил голову в знак благодарности.
- Я высоко ценю ваш намек, сенатор. Но я не могу согласиться на ваше
предложение. Я полагаю, что президент обосновал предпринимаемые им
действия, и думаю, что эти действия окажутся эффективными - заложники
будут освобождены, а преступники арестованы.
- Все это к делу не относится, - жестко заявил Джинц. - Мы не можем
позволить ему разрушить Дак.
- Это не только вопрос капиталовложений, - мягко заметил сенатор
Ламбертино. - Подобная жестокость повредит нашим отношениям со всеми
странами мира. Вы это знаете, Отто.
- Мне не приходится беспокоиться о международных отношениях. Моя
обязанность - связываться с конгрессом от имени президента. И я вижу, что
вы, джентльмены, не согласны со мной. Так что позвольте сказать вам
следующее. Если конгресс не отметит завтрашнее заседание, не откажется от
намерения вынести президенту импичмент, Кеннеди обратится по телевидению
непосредственно к гражданам Соединенных Штатов. А вы знаете, президент не
знает себе равных, когда выступает по телевидению. Он зарежет конгресс. А
кто знает, что случится потом? Особенно, если ваши планы не сработают, и
заложников убьют. Объясните это, пожалуйста, вашим коллегам.
Он удержался от того, чтобы добавить: "И членам Сократова клуба".
Они расстались с торжественными заверениями во взаимной доброте и
приязни, которые в политике считаются хорошими манерами со времен убийства
Юлия Цезаря. Затем Оддблад Грей вышел, чтобы вместе с Кристианом Кли
отправиться на встречу с президентом.
Однако его последние слова потрясли конгрессмена Джинца. За долгие
годы в конгрессе Джинц нажил себе немалое состояние. Его жена владела
акциями компаний кабельного телевидения в их родном штате, юридическая
фирма сына считалась одной из самых крупных на Юге. Он не испытывал
материальных затруднений, и ему нравилась жизнь конгрессмена, доставлявшая
ему радость, которую нельзя купить за деньги. В положении удачливого
политика была одна замечательная сторона - в старости ты мог быть так же
счастлив, как и в молодости. Даже если ты дряхлый старик и весь твой ум
вымыло потоком лет, все равно тебя уважают, прислушиваются к тебе, целуют
тебя в задницу. Ты заседаешь в комитетах и подкомитетах конгресса,
помогаешь устанавливать курс, которым плывет величайшая в мире страна. И
хотя тело твое старое и дряблое, молодые и здоровые люди трепещут перед
тобой. И Джинц знал, что придет время, когда аппетит к еде, выпивке и
женщинам пропадет, но пока в мозгу останется хоть одна живая клеточка, он
будет наслаждаться властью. Разве можно испытывать страх перед
приближением смерти, если твои коллеги подчиняются тебе?
Поэтому Джинц забеспокоился. Может ли так случиться, что в результате
какой-то непредвиденной катастрофы он потеряет свое место в конгрессе? У
него не было выхода, ведь теперь сама его жизнь зависела от снятия
Фрэнсиса Кеннеди с поста президента. Он сказал сенатору Ламбертино:
- Мы не можем допустить выступление президента завтра по телевидению.
13
Мэтью Глэдис, пресс-секретарь президента, знал, что в ближайшие
двадцать четыре часа он примет самое важное решение в своей
профессиональной жизни. Это была его работа - контролировать отклики
средств массовой информации на трагические, потрясшие весь мир события
последних трех дней. Он обязан будет проинформировать граждан Соединенных
Штатов о том, что предпринимает президент, чтобы справиться с этими
событиями, и найти оправдание его действиям. Глэдису нужно было вести себя
весьма осторожно.
Утром в четверг, в разгар кризиса, Мэтью Глэдис прервал все свои
прямые контакты с прессой и телевидением. Его помощники проводили встречи
в зале пресс-конференций Белого дома, но ограничивались раздачей тщательно
отредактированных пресс-релизов и уклонялись от выкрикиваемых с места
вопросов.
Мэтью не реагировал на беспрерывные телефонные звонки, его секретари
ограждали от них и отбивались от назойливых репортеров, могущественных
телевизионных комментаторов, пытающихся использовать свои связи с ним. Его
работа заключалась в том, чтобы оберегать президента Соединенных Штатов.
Из своего долгого журналистского опыта Мэтью Глэдис знал, что в
Америке нет более чтимой традиции, чем нахальство, с которым газетчики и
телевизионщики обращаются с ведущими политическими фигурами. Высокомерные
звезды телевидения своим криком заставляли молчать вежливых членов
правительства, похлопывали по плечу самого президента, допрашивали
кандидатов на высокие должности с яростью прокуроров. Под флагом свободы
печати газеты публиковали клеветнические статьи. В свое время Глэдис сам
принимал в этом участие, и ему это даже нравилось. Его смешила ненависть,
которую испытывал каждый общественный деятель к представителям средств
массовой информации. Но три года работы в качестве пресс-секретаря все
изменили. Как и все члены администрации, как все правительственные
чиновники на протяжении всей истории, он пришел к тому, что перестал
верить в великое достижение демократии, именуемое свободой слова. Подобно
всем высокопоставленным фигурам, он стал рассматривать свободу слова как
оскорбление. Средства массовой информации оправдывали преступников,
которые крадут у организаций и частных граждан их доброе имя. Только ради
того, чтобы продавать свои газеты и коммерческие передачи тремстам
миллионам людей.
Сегодня он не отступит перед ними ни на йоту. Он намерен первым
бросить им вызов.
Он думал о последних трех днях и о всех тех вопросах, ответы на
которые он утаил от средств массовой информации. Президент изолировал себя
от всяческих прямых контактов, и эту эстафету подхватил Мэтью Глэдис. В
понедельник вопросы были такие: "Почему похитители не предъявили никаких
требований? Связано ли похищение дочери президента с убийством Папы?"
Слава Богу, что в этих вопросах уже были заложены ответы. Теперь
установлена связь между двумя событиями. Захватчики предъявили свои
требования.
Глэдис выпустил пресс-релиз, тщательно просмотренный президентом. Все
случившееся рассматривалось как целенаправленная атака на международный
престиж и авторитет Соединенных Штатов. Затем последовало убийство дочери
президента и идиотские вопросы: "Как отреагировал президент, узнав об
убийстве?" Тут уж Глэдис потерял терпение, "А как, по-вашему, он должен
был отреагировать, тупые вы подонки?" - выдал он репортерам. Когда
прозвучал еще один идиотский вопрос: "Не напоминает ли это убийство дядей
президента?" Глэдис решил, что поручит проводить пресс-конференции своим
подчиненным.
Однако сейчас он сам должен выйти на сцену и защищать ультиматум
президента султану Шерабена. Он исключит упоминание об угрозе разрушить
султанат Шерабен. Будет утверждать, что если заложников освободят и
арестуют Ябрила, город Дак не будет разрушен. Но главное, что он должен
сказать, что днем президент выступит по телевидению с важным обращением к
народу.
Он выглянул в окно своего кабинета. Белый дом окружали телефургоны и
машины корреспондентов, съехавшихся со всего света. Ну и черт с ними,
подумал Глэдис. Они узнают только то, что он захочет им сказать.
Посланцы Соединенных Штатов прибыли в Шерабен. Их самолет приземлился
на посадочной полосе, параллельной той, где стоял окруженный войсками
Шерабена самолет с заложниками. Позади солдат сгрудились машины
телекорреспондентов и журналистов, и огромная толпа любопытных, приехавших
сюда из Дака.
Посол Шерабена в США Шариф Валиб принял снотворное и спал почти все
время полета. Берт Оудик и Артур Викс беседовали, Оудик пытался убедить
Викса смягчить требования президента, с тем чтобы добиться освобождения
заложников, не прибегая к жестким мерам.
В конце концов Викс сказал Оудику:
- Я не могу вести переговоры. У меня есть четкое указание президента
- они достаточно поразвлекались, теперь предстоит расплата.
- Вы ведь советник по вопросам национальной безопасности, - мрачно
заметил Оудик. - Так, Бога ради, советуйте.
- Нечего советовать, - с каменным лицом ответил Викс, - президент
принял решение.
Когда они прибыли во дворец султана, вооруженная охрана провела их в
отведенные им покои. Дворец, похоже, был забит военными. Посол Валиб
поторопился предстать перед султаном, чтобы официально вручить ему
меморандум.
В изысканно украшенной зале для приемов они по традиции обнялись, но
поскольку были в европейской одежде, то оба испытали чувство неловкости.
- Твои телеграммы и телефонный разговор со мной - сказал султан, -
содержали такое, во что я не могу поверить. Конечно, мой дорогой Валиб,
это блеф, потому что это противоречит американскому характеру. Они
разрушат свою репутацию в области морали, и их действия будут идти вразрез
с их врожденной алчностью. Если они разрушат Дак, то потеряют пятьдесят
миллиардов. Так что это за угроза при таких обстоятельствах?
Валиб, маленький человечек, одетый с иголочки, был похож на куклу.
Его настолько переполнял ужас, что султану пришлось тронуть его за руку,
чтобы заставить начать говорить.
- Ваше величество, - выдавил из себя Шариф Валиб, - я умоляю вас
отнестись к этому как можно серьезнее. У них есть видеопленка,
свидетельствующая о вашей поддержке действий Ябрила. Что касается
президента Кеннеди, то он не блефует. Дак будет разрушен. Что же касается
страшных последствий, о которых говорится в его меморандуме, и которые
известны конгрессу и правительству, то они еще хуже, чем кажется. Он
поручил мне передать на словах вам лично, что если вы не согласитесь на
его требования освободить заложников и выдать Ябрила, государство Шерабен
перестанет существовать.
Султан не поверил этой угрозе, ведь такого крохотного человечка кто
угодно мог запугать. Он спросил:
- Когда Кеннеди говорил тебе это, как он выглядел? Он что,
разражается такими угрозами только для того, чтобы запугать нас? Неужели
его правительство поддержит подобные действия? Он ставит на кон всю свою
политическую карьеру. Не хитрость ли это?
Валиб встал с расшитого золотой парчой кресла. Неожиданно его
кукольная фигурка обрела внушительность, и султан обратил внимание на то,
какой у него выразительный голос.
- Ваше величество, - заявил он, - Кеннеди слово в слово знал все, что
вы скажете. Через двадцать четыре часа после разрушения Дака, если вы не
примете его требований, весь Шерабен будет уничтожен. Дак нельзя спасти.
Это единственный способ для Кеннеди убедить вас в серьезности его
намерений. Он также сказал, что вы согласитесь на его требования после
того, как Дак будет разрушен, но не раньше. При этом был спокоен и
улыбался. Поверьте, он уже не тот человек, которым был раньше. Теперь он
Азазел.
Позднее двух посланцев президента Соединенных Штатов провели в
роскошный зал для приемов, рядом расположились террасы с кондиционерами и
плавательным бассейном. Официанты в национальных костюмах принесли еду и
безалкогольные напитки. Султан, окруженный советниками и телохранителями,
приветствовал их.
Посол Валиб представил гостей. Берта Оудика султан знал, в прошлом
они были тесно связаны нефтяными делами. А во время нескольких визитов
султана в Америку, его принимал в своем поместье Оудик, выступавший в роли
деликатного и любезного хозяина. Султан тепло поздоровался с Оудиком.
Второй посланец оказался для него сюрпризом, и у султана в
предчувствии опасности заколотилось сердце. Он начинал верить в реальность
угрозы Кеннеди, потому что второй "трибун", как называл их про себя
султан, был не кто иной, как Артур Викс, советник президента по вопросам
национальной безопасности и к тому же еврей. У него была репутация самой
могущественной фигуры в США и непримиримого врага арабских государств в их
борьбе против Израиля. Султан отметил, что Артур Викс не протянул ему
руки, а только холодно и вежливо поклонился.
В его голове промелькнула мысль, что если угроза президента реальна,
то почему он послал сюда столь высокого государственного деятеля,
подвергая его опасности? А если взять этих "трибунов" в качестве
заложников, разве они не погибнут при любом нападении на Шерабен? Неужели
Берт Оудик полетел сюда, рискуя жизнью? Насколько он знал Оудика, такого
не могло быть. Это значит, что еще есть возможность проведения
переговоров, и угроза Кеннеди не более, чем блеф. Или же Кеннеди просто
сумасшедший, которого не волнует, что случится с его посланцами, и он в
любом случае осуществит свою угрозу. Султан оглядел свой зал для приемов,
который служил также и для заседаний. Зал сверкал роскошью, невиданной в
Белом доме. Стены были расписаны золотом, пол устилали самые дорогие в
мире ковры, уникальный рисунок которых нельзя было воспроизвести, мрамор
самый чистый и затейливо выложенный. Как можно все это уничтожить?
- Мой посол передал мне послание вашего президента, - спокойно и с
достоинством начал султан. - Мне очень трудно поверить, что лидер
свободного мира может прибегнуть к такой угрозе и, тем более, выполнить
ее. Я в растерянности. Какое влияния могу иметь на этого бандита Ябрила?
Неужели ваш президент считает себя новым гунном Аттилой? Или он вообразил,
что правит древним Римом, а не Америкой?
Первым заговорил Оудик:
- Султан Мауроби, я прибыл сюда как ваш друг, чтобы помочь вам и
вашей стране. Президент осуществит свою угрозу. А это значит, что у вас
нет выбора, и вы должны выдать Ябрила.
Султан довольно долго оставался в неподвижности, потом обернулся к
Артуру Виксу и с усмешкой спросил его:
- А что вы здесь делаете? Неужели Америка готова пожертвовать таким
человеком, как вы, если я отвергну требования вашего президента?
- Возможность задержания нас в качестве заложников, в случае вашего
отказа выполнить эти требования, внимательно рассматривалась, - ответил
Артур Викс. Он держался абсолютно невозмутимо, не обнаруживая испытываемой
к султану ненависти. - Являясь главой независимого государства, вы вполне
оправданно сердитесь и тоже угрожаете. Именно по этой причине мы здесь, и
хочу заверить вас, что необходимые военные приказы уже отданы. Как
главнокомандующий американскими вооруженными силами президент обладает
такой властью. Город Дак вскоре перестанет существовать, а через двадцать
четыре часа после этого, если вы не уступите, государство Шерабен также
будет уничтожено. Все это, - он обвел рукой зал, - исчезнет, а вы будете
жить, пользуясь милостью правителей соседствующих с вами стран. Вы
останетесь султаном, но у вас уже ничего не будет.
Султан не дал прорваться своему гневу. Он обернулся ко второму
американцу:
- Вы можете что-нибудь добавить?
- Сомнений в том, что Кеннеди собирается выполнить свою угрозу, нет,
- с оттенком лукавства заявил Берт Оудик. - Но в нашем правительстве есть
люди, которые с ним не согласны. Подобные действия могут лишить его
президентского поста, - он обратился к Артуру Виксу, как бы извиняясь. - Я
полагаю, мы должны быть откровенны.
Викс мрачно посмотрел на него. Он боялся такого поворота. Опасность,
что Оудик попытается предать его, оставалась актуальной. Этот подонок
хочет взорвать изнутри всю затею только для того, чтобы спасти свои сраные
пятьдесят миллиардов.
Артур Викс заявил султану:
- Никаких переговоров быть не может.
Оудик вызывающе глянул на Викса и вновь обратился к султану:
- Я думаю, будет честно, учитывая наши давние отношения, сказать вам,
что один шанс есть. И я считаю, что должен сказать о нем сейчас в
присутствии моего соотечественника, нежели в частном разговоре с вами, что
для меня было бы несложно. Конгресс Соединенных Штатов собирается на
специальную сессию, чтобы подвергнуть президента Кеннеди импичменту. Если
мы сможем сообщить миру, что вы освобождаете заложников, я гарантирую, что
Дак не будет разрушен.
- И я должен буду выдать Ябрила? - поинтересовался султан.
- Нет, - ответил Оудик, - но вы не должны настаивать на освобождении
убийцы Папы.
При всей своей сдержанности султан не мог скрыть ликования, обращаясь
к Виксу:
- Господин Викс, вам это не кажется более разумным решением?
- Вы думаете, что моего президента подвергнут импичменту из-за того,
что террорист убил его дочь? И после этого убийца останется на свободе? -
спросил Викс. - Нет, этого не будет.
- Мы всегда сможем взять этого парня позднее, - заметил Оудик.
Викс глянул на него с таким презрением и ненавистью, что Оудик понял:
этот человек будет его врагом до конца дней.
- Через два часа, - сказал султан, - мы все встретимся моим другом
Ябрилом. Мы вместе пообедаем и придем к соглашению. Я сумею убедить его
либо сладкими речами, либо силой. Но заложники будут освобождены только
тогда, когда мы убедимся, что Дак в безопасности. Джентльмены, я вам это
обещаю как мусульманин и правитель Шерабена.
После этого султан приказал своему центру связи сообщить ему о
голосовании в конгрессе, как только поступят сведения. Он распорядился,
чтобы американцев проводили в их апартаменты, где они смогут принять ванну
и переодеться.
Султан приказал, чтобы Ябрила тайно вывезли из самолета и доставили
во дворец. Ябрил ждал в большом зале и заметил, что там полно
телохранителей султана в армейской форме. Были и другие симптомы, что во
дворце наблюдается состояние тревоги. Ябрил тут же почувствовал, что ему
угрожает опасность, но был не в силах ее предотвратить.
Когда его ввели в приемную султана, он испытал облегчение. Султан
рассказал ему о беседе с американскими посланцами.
- Я обещал им, что ты освободишь заложников без всяких переговоров.
Теперь ты ждем решения американского конгресса.
- Но это значит, что я предал моего друга Ромео. Это удар по моей
репутации.
- Когда его будут судить за убийство Папы, - улыбнулся султан, - ты
получишь отличную рекламу. А если ты останешься на свободе после этой
удачной операции и убийства дочери президента Соединенных Штатов, это и
будет славой. Но ты в конце преподнес мне мерзкий сюрприз. Хладнокровно
убить девушку - это мне не нравится, к тому же, это неумно.
- В этом был свой смысл, - возразил Ябрил.
- Теперь ты можешь быть доволен, - заметил султан. - В конце концов,
ты сталкиваешь его с поста президента Соединенных Штатов. Тебе такое не
снилось даже в самых безумных снах.
Султан приказал одному из своей свиты:
- Пойди в апартаменты господина Оудика и приведи его сюда.
Вошедший Оудик не пожелал обменяться рукопожатием с Ябрилом и вообще
дал понять, что не знает его. Он только глянул в его сторону, а Ябрил с
улыбкой поклонился. Он знал этот тип людей, этих вампиров, пьющих кровь
арабов, которые заключают контракты с султанами и королями, чтобы
обогащать Америку и другие иностранные государства.
- Господин Оудик, - обратился султан, - объясните, пожалуйста, моему
другу, как ваш конгресс будет разделываться с президентом.
Оудик рассказал. Его речь была убедительной, и Ябрил поверил ему,
однако спросил:
- А вдруг что-то не сработает, и вы не наберете двух третей голосов?
- Тогда, - мрачно сказал Оудик, - вы, я и султан окажемся в полном
дерьме.
Президент Фрэнсис Ксавье Кеннеди, просмотрев представленные ему Мэтью
Глэдисом бумаги, пометил их своими инициалами. Он заметил удовлетворение
на лице Глэдиса и понял его причину. Они будут добиваться одобрения
американского народа. В другое время и при других обстоятельствах Кеннеди
возмутило бы это выражение самодовольства, но сейчас он осознал, что это
самый опасный момент в его политической карьере, и он должен использовать
любое доступное ему оружие.
Сегодня вечером конгресс постарается вынести ему импичмент. Для этого
они будут использовать туманные формулировки Двадцать пятой поправки к
конституции. Быть может, если бы у него было время, он сумел бы выиграть
эту битву, но потом будет слишком поздно. Берт Оудик устроит освобождение
заложников, в обмен на это даст Ябрилу скрыться. Гибель его дочери
останется неотомщенной, убийца Папы окажется на свободе. Но Кеннеди очень
рассчитывал на то, что своим выступлением по телевидению он вызовет такую
волну телеграмм, которая заставит конгресс дрогнуть. Он знал, что народ
поддержит его действия. Люди разгневаны убийством Папы и дочери
президента, они разделяют его горе. В этот момент он ощущал единение с
народом. Народ стал его союзником против коррумпированного конгресса,
против прагматичных и беспощадных бизнесменов вроде Берта Оудика.
Как и всегда в своей жизни, он остро воспринимал трагедию несчастных
людей, вынужденных вести постоянную борьбу за выживание. В самом начале
своей карьеры он дал клятву, что никогда не позволит растлить себя любовью
к деньгам. Он вырос, презирая власть богатства, когда деньги используются
как меч. Сейчас он начал понимать, что всегда выступал в некотором роде
победителем, неуязвимым человеком, стоящим выше своих сограждан. Он всегда
воспринимал себя как частицу мира богатых, хотя и защищал бедных, и
никогда не испытывал ненависть, которую должны испытывать люди низших
классов. А теперь он ее ощущал. Теперь богачи, люди, обладающие властью,
свергают его, и он обязан победить ради самого себя. Он был полон
ненависти.
Но он не должен поддаваться страсти в наступающем кризисе, нежно
сохранять ясный рассудок. Даже если его подвергнут импичменту, он должен
быть уверен, что вернется к власти, и тогда осуществит далеко идущие
планы. Конгресс и богачи могут выиграть этот бой, но он ясно видел, что
войну они проиграют. Народ Соединенных Штатов не будет радоваться своему
унижению, в ноябре предстоят новые выборы. Даже если он сейчас проиграет,
весь этот кризис может пойти ему на пользу, его трагедия становится его
оружием. Однако он должен быть осторожен и скрывать эти планы от своего
штаба.
Кеннеди понимал, что готовится к абсолютной власти. Другого выхода у
него не было, иначе оставалось только смириться с поражением и, связанным
с этим страданием, чего он не смог бы пережить.
Днем в четверг, за девять часов до чрезвычайной сессии конгресса,
которая будет выносить ему импичмент, Фрэнсис Кеннеди встретился со своими
советниками, личным штабом и вице-президентом Элен Дю Пре.
Это было их последнее перед голосованием в конгрессе совещание, и они
знали, что враги обеспечили себе две трети голосов, Фрэнсис Кеннеди сразу
же заметил царившую в кабинете атмосферу поражения и подавленности.
Он одарил их ослепительной улыбкой и открыл совещание, выразив
благодарность главе ЦРУ Теодору Тэппи за то, что тот не подписал
декларацию об импичменте. Потом он повернулся к вице-президенту Элен Дю
Пре:
- Элен, - сказал он игриво, - ни за что на свете я не хотел бы
оказаться на вашем месте. Вы представляете, скольких врагов вы нажили,
отказавшись подписать бумагу об импичменте? Вы могли стать первой
женщиной-президентом Соединенных Штатов. Конгресс вас ненавидит потому,
что без вашей подписи они не могут теперь обойтись без голосования.
Мужчины возненавидят вас за великодушие, феминистки увидят в вас
предательницу. Бог ты мой, как это такой профессионал в политике, как вы,
попали в такое затруднительное положение? Между прочим, я хочу
поблагодарить вас за лояльность.
- Они ошибаются, господин президент, - отозвалась Элен Дю Пре. - И
продолжают ошибаться, преследуя свою цель. Есть ли какой-нибудь шанс на
переговоры с конгрессом?
- Я не могу вести переговоры, а они не хотят. - Он обратился к Дэйзи.
- Как выполняются мои приказы? Направились ли авианосцы к Даку?
- Да, сэр, - ответил Дэйзи и заерзал в кресле, - но начальники штабов
не отдали окончательного приказа. Они ждут голосования в конгрессе. Если
пройдет импичмент, они повернут авианосцы домой. - Он замолк на мгновение.
- Они не то что не подчиняются вашим приказам, а просто прикидывают, как
отменить всю операцию, если вы сегодня проиграете.
Кеннеди обернулся с Элен Дю Пре, лицо у него было мрачным.
- Если импичмент пройдет, - сказал он, - вы станете президентом. Вы
можете отдать приказ начальникам штабов продолжать операцию с целью
уничтожения Дака. Вы отдадите такой приказ?
- Нет, - ответила Элен Дю Пре. В кабинете воцарилось напряженное
молчание. Элен Дю Пре с сосредоточенным выражением лица продолжала,
обращаясь непосредственно к Кеннеди. - Я доказала свою преданность вам.
Как вице-президент я поддержала ваше решение в отношении Дака, это был мой
долг. Я не пошла на требование подписать декларацию об импичменте. Но если
я стану президентом, а я всем сердцем надеюсь, что это не произойдет,
тогда я буду действовать в соответствии с моей совестью и принимать
собственные решения.
Фрэнсис Кеннеди кивнул и улыбнулся ей. Эта ласковая улыбка больно
ударила ей в сердце.
- Вы совершенно правы, - тепло сказал он. - Я задал этот вопрос
только для того, чтобы получить информацию, а не затем, чтобы убеждать. -
Он обратился ко всем присутствующим? - Теперь самое главное подготовить
основные тезисы моего выступления по телевидению. Юджин, ты договорился с
компаниями? Они передали сообщение, что сегодня вечером я буду выступать?
Юджин Дэйзи осторожно ответил:
- Здесь находится Лоуренс Салентайн, чтобы поговорить с вами на эту
тему. Это подозрительно. Пригласить его? Он в моем офисе.
- Они не посмеют, - тихо произнес Кеннеди, - открыто демонстрировать
свои зубы. - Он помолчал. - Позовите его!
В ожидании Салентайна они принялись обсуждать, насколько
продолжительной должна быть речь президента.
- Не более получаса, - объявил Кеннеди, - я добьюсь своего за это
время.
Они все понимали, что он имеет в виду. На телеэкране Фрэнсис Кеннеди
мог завоевать любую аудиторию. Поразительные синие глаза и завораживающий
его волшебный голос, в котором звучали мелодии великих ирландских поэтов
творили чудеса. Помогало и то, что его мысли, логика изложения всегда были
кристально ясными. И все это впечатление подкреплялось магическими
воспоминаниями о его двух убитых дядях. А конгресс и Сократов клуб будут
выглядеть монстрами.
Когда Лоуренс Салентайн торопливо вошел в кабинет, Кеннеди, не
здороваясь, обратился к нему:
- Я надеюсь, вы не скажете мне того, что я предполагаю.
- Я не знаю, что вы предполагаете, - холодно возразил Салентайн. -
Руководители телекомпаний уполномочили меня сообщить наше решение не
предоставлять вам сегодня эфир. Для нас это было бы равносильно
вмешательству в процесс импичмента.
Кеннеди улыбнулся и сказал:
- Мистер Салентайн, импичмент, даже если он удастся, продлится только
тридцать дней. А что потом?
Подобные угрозы не были свойственны Фрэнсису Кеннеди. Салентайну
пришло в голову, что и он, и главы других телевизионных компаний ввязались
в весьма опасную игру. Юридические основания федерального правительства
выдавать лицензии телевизионным компаниям практически давно устарели, но
сильный президент может показать свои зубы. Салентайн понимал, что должен
вести себя весьма осторожно.
- Господин президент, - произнес он, - наша ответственность столь
велика, что мы вынуждены отказать вам в эфирном времени. К моему сожалению
и к огорчению всех американцев, вы находитесь сейчас накануне импичмента,
это ужасная трагедия, и я выражаю вам свое сочувствие. Но телевизионные
компании сошлись на том, что ваше выступление будет не в интересах народа
или нашего демократического процесса. - Он сделал паузу и потом продолжил.
- Но после голосования в конгрессе, выиграете вы или проиграете, мы
предоставим вам телевизионный эфир.
Фрэнсис Кеннеди горько засмеялся и сказал:
- Вы можете идти.
Один из сотрудников Службы безопасности проводил Лоуренса Салентайна.
И тогда Кеннеди обратился к своему штабу:
- Джентльмены, поверьте мне, - Кеннеди уже не улыбался, синева его
глаз приобрела сероватый оттенок, - они переиграли. Они нарушили нашу
конституцию.
Движение транспорта вокруг Белого дома было перекрыто, оставались
только узкие проходы для правительственных машин. Все остальное
пространство заполонили телекамеры и служебные автобусы. Конгрессменов на
пути к Капитолийскому холму бесцеремонно перехватывали тележурналисты и
допрашивали по поводу чрезвычайной сессии, потом по телевидению передали
официальное сообщение, что конгресс соберется в одиннадцать вечера для
голосования предложения об отстранении президента Кеннеди с его поста.
В Белом доме Кеннеди и его штаб сделали все возможное для отражения
атаки. Оддблад Грей звонил по телефону сенаторам и конгрессменам,
уговаривая их. Юджин Дэйзи обзванивал членов Сократова клуба, пытаясь
заручиться поддержкой кого-нибудь из дельцов большого бизнеса. Кристиан
Кли разослал лидерам конгресса памятную записку, обращавшую их внимание на
то, что без подписи вице-президента отстранение Кеннеди будет незаконным.
Но конгресс отказался считаться с этим.
Незадолго до одиннадцати Кеннеди и его штаб собрались в Желтой зале у
специально поставленного телевизора. Хотя заседания конгресса не
транслировались по коммерческим каналам, они записывались на пленку и по
специальному кабелю передавались в Белый дом.
Конгрессмен Джинц и сенатор Ламбертино поработали на славу. Все было
отлично спланировано. Патси Тройка и Элизабет Стоун тесно сотрудничали,
прорабатывая все детали. Необходимые документы были готовы для вручения их
правительству.
В Желтой зале Фрэнсис Кеннеди и его личный штаб наблюдали по
телевизору за всей процедурой. Конгрессу, конечно, потребуется время,
чтобы пройти через формальности, прежде чем он приступит к голосованию. Но
они знали, каким будет результат. Конгресс и Сократов клуб обеспечили его
мощным прессингом.
- Отто, вы сделали все, что могли, - сказал Кеннеди Оддбладу Грею.
В этот момент вошел один из дежуривших в Белом доме офицеров и
передал Дэйзи записку. Дэйзи глянул в нее, и на его лице отразилось
потрясение. Он передал записку Кеннеди.
На экране телевизора конгресс только что проголосовал за отстранение
Фрэнсиса Кеннеди от власти. В Вашингтоне было одиннадцать вечера, а в
Шерабене шесть часов утра, когда султан пригласил всех на ранний завтрак
на открытой террасе. Вскоре появились американцы - Артур Викс и Берт
Оудик. Ябрила привел с собой султан. Огромный стол был уставлен множеством
фруктов, а также горячих и холодных напитков.
Султан Мауроби широко улыбался. Он не стал представлять американцам
Ябрила, он даже не притворялся вежливым.
- Я счастлив сообщить вам, - заявил султан, - более того, сердце
переполнено радостью, что мой друг Ябрил согласился освободить заложников.
С его стороны не будет никаких новых требований, и я надеюсь, что их не
последует и от вашей страны.
Артур Викс, обливаясь потом, ответил:
- Я не могу вступать в переговоры или заменять требования нашего
президента. Вы должны выдать убийцу.
Султан улыбнулся и сказал:
- Он не является более вашим президентом. Американский конгресс
проголосовал за его импичмент. Я получил информацию, что приказы о
бомбардировке Дака уже отменены. Заложники будут освобождены, здесь вы
одержали победу. Но больше просить вам не о чем.
Ябрил посмотрел в глаза Виксу и увидел в них ненависть. Перед ним был
человек, занимавший самый высокий пост в мощнейшей армии и он, Ябрил,
одержал над ним верх. Ябрил почувствовал прилив энергии - он сместил
президента Соединенных Штатов. На мгновение перед его взором возникла
картина, как он приставляет пистолет к шелковистым волосам Терезы Кеннеди.
Он вновь припомнил испытанное им чувство утраты и сожаления, когда он
нажал спусковой крючок, легкий ожог сострадания, когда ее тело взметнулось
в воздух пустыни. Он поклонился Виксу и всем остальным.
Султан Мауроби подал знак слугам поднести гостям блюда с фруктами и
напитки. Артур Викс поставил свой бокал и спросил:
- Вы уверены, что ваша информация об импичменте президента совершенно
точная?
- Я предоставлю вам возможность переговорить непосредственно с вашим
офисом в Соединенных Штатах, - ответил султан. - Но прежде я должен
выполнить свой долг хозяина.
Султан распорядился, чтобы они напоследок все вместе сели за трапезу,
и настоял на том, чтобы окончательная договоренность об освобождении
заложников была достигнута за этим столом. Ябрил занял место справа от
султана, Артур Викс - слева.
Они возлежали на диванах, расположенных вдоль низкого стола, когда
поспешно вошел премьер-министр султана и попросил его на несколько минут
выйти в другую комнату. Султан выразил нетерпение, и тогда премьер-министр
прошептал ему на ухо. Султан удивленно поднял брови и обратился к своим
гостям:
- Случилось что-то непредвиденное. Всякая связь с Соединенными
Штатами прервана, причем не только у нас, но и у всего мира. Пожалуйста,
продолжайте завтрак, а я должен посовещаться со своим штабом.
После того как султан удалился, за столом воцарилось молчание. Один
только Ябрил поглощал дымящуюся еду и фрукты.
Американцы встали из-за стола и вышли на террасу, слуги принесли им
прохладительные напитки. Ябрил продолжал есть.
На террасе Берт Оудик сказал Виксу:
- Я надеюсь, Кеннеди не совершил какой-нибудь глупости. Надо
полагать, он не пытался выступить против конституции.
- О, Боже, - вырвалось у Викса, - сначала его дочь, а теперь он
теряет свою страну. И все из-за этого ничтожного мерзавца, который жрет
там, как последний попрошайка.
- Это все ужасно, - отозвался Берт Оудик.
Он вернулся к столу и обратился к Ябрилу.
- Ешьте больше. Я надеюсь, у вас есть местечко, где вы можете
укрыться на ближайшие годы. Вас будет разыскивать немало людей.
Ябрил рассмеялся. Он кончил есть и закурил сигарету.
- Конечно, - сказал он, - я буду нищим в Иерусалиме.
В этот момент в зал вошел султан Мауроби. Его сопровождали по крайней
мере пятьдесят...
