Марио Пьюзо. Четвертый К.
страница №11
... вооруженных людей, взявших зал в кольцо. Четверо из нихвстали за спиной Ябрила, четверо других остановились на террасе позади
американцев. На пожелтевшем лице султана были написаны изумление и ужас,
глаза широко раскрыты.
- Джентльмены, - запинаясь, произнес он, - господа, вам это покажется
невероятным, как и мне. Конгресс аннулировал свое голосование об
импичменте Кеннеди, и последний объявил военное положение. - Он замолчал и
положил руку на плечо Ябрила. - И в настоящий момент, джентльмены,
самолеты американского шестого флота разрушают мой город Дак.
- Дак бомбардируют? - почти радостно спросил Артур Викс.
- Да, - ответил султан. - Акт варварский, но убедительный.
Все они посмотрели на Ябрила, к которому вплотную приблизились
четверо вооруженных охранников. Ябрил зажег сигару и задумчиво произнес:
- Наконец-то я увижу Америку, о чем всегда мечтал, - он смотрел на
американцев, но обращался к султану. - Я думаю, что буду иметь большой
успех в Америке.
- Без сомнения, - согласился султан. - Требования включают условие,
что я должен передать тебя живым. Боюсь, я обязан отдать соответствующие
распоряжения, чтобы ты не причинил себе вреда.
- Америка цивилизованная страна, - произнес Ябрил. - Надо мной учинят
судебный процесс, который продлится очень долго, поскольку меня будут
защищать лучшие адвокаты. Зачем же я причиню себе вред? Это будет новый
опыт и кто знает, что может Америка слишком цивилизованна, чтобы применять
пытки, кроме того, меня пытали израильтяне, так что меня ничем не удивишь.
Он улыбнулся Виксу.
- Как вы только что заметили, - спокойно сказал Артур Викс, - мир
меняется. Вы не добились успеха и не будете выглядеть героем.
Ябрил радостно рассмеялся и вскинул руки.
- Я добился успеха, - почти выкрикнул он. - Я сшиб ваш мир с оси. Вы
что же думаете, ваши сладкоречивые идеалисты будут слушать вас после того,
как ваши самолеты разрушили Дак? Да разве мир когда-нибудь забудет мое
имя? И вы полагаете, что я уйду со сцены сейчас, когда все лучшее еще
впереди?
Султан хлопнул в ладоши и отдал приказ солдатам. Они схватили Ябрила,
надели на него наручники и накинули веревку ему на шею.
- Осторожнее, осторожнее, - распорядился султан. Потом он нежно
коснулся рукой лба Ябрила. - Я прошу у тебя прощения, но у меня нет
выхода. Я должен продавать нефть и заново отстроить город. Желаю тебе
всего лучшего, дружище. Успеха тебе в Америке.
В то время, когда конгресс незаконно выносил импичмент президенту
Фрэнсису Ксавье Кеннеди, когда мир ожидал разрешения кризиса с
террористами, для сотен тысяч людей в Нью-Йорке все это было совершенно не
интересно. Они жили своей жизнью и собственными проблемами. В четверг
вечером многие из этих тысяч гуляли по Таймс-сквер, месту, которое
когда-то было сердцем величайшего города в мире и где пролегал Великий
Белый Путь, Бродвей, тянувшийся от Сентрал Парк до Таймс-сквер.
У этих людей были самые разнообразные интересы. Грубоватые,
ограниченные, тоскующие неизвестно о чем, представители среднего класса
толпились в магазинчиках, торгующих всевозможной порнографией. Любители
кино смотрели бесконечные пленки, на которых обнаженные мужчины и женщины
предавались откровенным сексуальным атакам. Банды подростков со
смертоносными, но не запрещенными отвертками в карманах, одержимые
юношеским желанием развлечься, прогуливались с воинственным видом, как
средневековые рыцари, готовые сражаться с драконами. Сутенеры,
проститутки, грабители, убийцы появлялись здесь с наступлением темноты, им
даже не приходилось платить за яркие неоновые лампы, освещающие Великий
Белый Путь. Стада простодушных туристов забредали сюда, чтобы посмотреть
Таймс-сквер, куда обычно опускался воздушный шар, возвещающий о приходе
Нового счастливого года. На большинстве домов на площади и примыкающих
грязных улицах висели плакаты, на которых красовалось большое красное
сердце с надписью "Я ЛЮБЛЮ НЬЮ-ЙОРК" - любезность Луиса Инча.
В этот четверг ближе к полуночи Блейд Букер околачивался в барах
"Таймс-сквер" и в "Синема-клуб", выискивая клиента. Блейд Букер был негр,
обладавший незаурядной энергией. Он мог достать вам кока-колу, героин,
обширный ассортимент наркотических пилюль, а также оружие, но не крупное:
пистолеты, револьверы 22-го калибра, но после этого он уже не имел с вами
никакого дела. Он не был сутенером, и с женщинами поддерживал прекрасные
отношения, болтая с ними о всякой чепухе и являясь замечательным
слушателем. Он мог провести ночь с женщиной, слушая ее мечты. Даже у самой
грязной шлюхи, которая умеет выделывать с мужчинами такое, что у них
перехватывает дыхание, есть свое царство грез. Блейду Букеру нравилось
выслушивать их, и он хорошо себя чувствовал, когда женщины начинали
фантазировать. Он любил эту чепуху. О, она еще вытянет счастливый билет,
гороскоп предсказывает, что в наступающем году ее полюбит мужчина, у них
будут дети, которые вырастут и станут докторами, адвокатами, профессорами
в колледжах, работниками телевидения, смогут петь и танцевать на сцене не
хуже Ричарда Прайора, а может, станут новыми Эдди Мэрфи.
Блейд Букер ждал, когда зрители выйдут из Шведского дворца кино после
фильма. Многие из этих любителей кино задержатся, чтобы выпить стаканчик,
съесть гамбургер и подцепить какую-нибудь киску. Они ходят вразброд, по
одиночке, но вы спокойно можете определить их по рассеянному взгляду,
словно они решают сложную научную проблему, и по меланхолическому
выражению на лице. Как правило, это одинокие люди.
Повсюду крутились проститутки, но у Блейда Букера имелась своя
собственная, занимающая стратегически удобный угол в баре за маленьким
столиком, который ее большая красная сумка почти закрывала. Это была
крупная блондинка из штата Миннесота, с голубыми глазами, остекленевшими
от героина. Блейд Букер спас ее от участи, худшей, чем смерть, а именно -
от жизни на ферме, где холодной зимой ее сиськи замерзали до окоченения.
Он всегда был к ней внимателен и оказался одним из немногих, работавших с
ней.
Звали ее Кимберли Ансли и шесть лет назад она зарубила топором своего
сутенера, когда тот спал. Букер всегда говорил: будьте осторожны с
девушками, которых зовут Кимберли или Тиффани. Ее тогда арестовали, судили
и признали виновной, правда, в непредумышленном убийстве в порядке
самозащиты, поскольку у нее на теле нашли многочисленные синяки и она "не
могла отвечать за свои действия" из-за пристрастия к героину. Ее
приговорили к исправительным работам и лечению, потом признали вменяемой и
выпустили на нью-йоркские улицы. Она поселилась в трущобах около Гринвич
Вилледж, где ей предоставили квартиру в одном из выстроенных городскими
властями домов, откуда бежали даже бедняки.
Блейд Букер и Кимберли были партнерами. Он выступал и как сутенер, и
как защитник, он гордился такой ролью. Кимберли подцепляла какого-нибудь
любителя кино в баре "Таймс-сквер" и вела клиента в дом около Девятой
авеню для короткого совокупления. Тут Блейд выступал из темноты и ударял
мужчину по голове полицейской дубинкой. Оказавшиеся в бумажнике деньги они
делили, но Блейд забирал себе кредитные карточки и драгоценности. Не из
жадности, а потому что не верил, что Кимберли сумеет их оценить.
Самое замечательное заключалось в том, что мужчина обычно оказывался
заблудшим мужем и совершенно не хотел сообщать о случившемся полиции и
отвечать там на вопросы, что он делал в темном доме на Девятой авеню в то
время, как жена ждет его в местечке Меррик (Лонг Айленд) или Трентон
(Нью-Джерси). Безопасности ради Блейд и Ким неделю не появлялись в
"Синема-баре" на Таймс-сквер и на Девятой авеню, а перекочевывали на
Вторую авеню. В таком городе, как Нью-Йорк, это было все равно как улететь
на другую звезду в галактике. Вот за это Блейд Букер любил Нью-Йорк. Он
ощущал себя здесь невидимым, как Тень, как Человек с тысячей лиц. И кроме
того, он был как те птицы, которых он видел по телевизору, меняющие
окраску в зависимости от окружающей местности, или насекомые, умеющие
зарыться в землю и укрыться от хищников. Короче говоря, в отличие от
большинства своих сограждан Блейд Букер чувствовал себя в Нью-Йорке с
безопасности.
В этот четверг вечером по части клиентов было плоховато, но Кимберли
выглядела в вечернем освещении великолепно, ее светлые волосы блестели,
белые напудренные груди, как половинки луны, откровенно выпирали из
низкого выреза зеленого платья. Джентльмен с легким шармом, сквозь который
только временами просвечивала похоть, подошел к ее столику со своей
выпивкой и вежливо спросил, может ли он присесть. Блейд наблюдал за ним и
дивился выкрутасам судьбы. Перед ним был хорошо одетый мужчина, без
всякого сомнения что-нибудь вроде адвоката или профессора, а может,
какой-нибудь политик невысокого ранга - городской советник или сенатор
штата, подсаживался к убийце, зарубившей топором мужчину, а на десерт он
получит дубинкой по голове. И все только из-за полового члена, в котором
таятся все неприятности. Мужчины проходят по жизни, используя из-за члена
только половину своих мозгов, что очень плохо. Может, позволить ему
засунуть член в Кимберли и спустить в нее, прежде чем вдарить по голове? И
выглядит он как настоящий джентльмен. Зажег Кимберли сигарету, заказал ей
выпивку, не торопил ее, хотя видно было, что весь исходит от желания
засунуть ей поскорее.
Блейд допивал свою рюмку, когда Ким подала ему сигнал. Он увидел, что
она собирается встать, возясь со своей сумкой и Бог знает что в ней
разыскивая. Блейд вышел из бара на улицу. Стояла ясная весенняя ночь, и
запахи горячих сосисок, гамбургеров и лука, жарившихся в гриле на открытой
террасе ресторана, пробудили у него чувство голода, но с этим можно
подождать, пока не будет сделано дело. Он пошел по 42-й улице. Хотя уже
наступила полночь, люди здесь все еще толпились, их лица освещались
бесчисленными неоновыми огнями кинотеатров, ресторанов, гигантских реклам,
лампами, освещавшими входы в отели. Он любил пройтись от Седьмой авеню до
Девятой. Блейд зашел в дом и занял свою позицию на лестничной площадке.
Отсюда ему было удобно выйти, когда Кимберли обнимет клиента. Он зажег
сигарету и вытащил дубинку, спрятанную в футляре под пиджаком.
Он слышал, как они вошли в холл, как захлопнулась входная дверь, как
позвякивает что-то в сумке Кимберли. Потом раздался голос Ким,
произносившей условленные слова: "Тут всего один пролет". Блейд выждал
минуты две прежде чем шагнуть из своего укрытия, и приостановился перед
открывшейся ему прелестной сценкой - на первой ступеньке лестницы стояла
Ким, раздвинув ноги, ее красивые ляжки были обнажены, а тот приятный
мужчина вытащил свой член и пихает его в Кимберли. На мгновение Блейду
показалось, что Ким взлетает в воздух, а затем он с ужасом увидел, что она
взлетает все выше, и ступеньки взлетают вместе с ней, потом он увидел у
себя над головой чистое небо, словно всю верхушку дома срезало. Блейд
пытался найти какую-нибудь дыру, чтобы спрятаться от камней, сыпавшихся с
неба. Он поднял руку с дубинкой, чтобы просить, молить, призвать
свидетелей, что его жизнь не может вот так оборваться. Все это произошло
за какую-то долю секунды.
Сесил Кларксон и Изабел Домейн вышли из бродвейского театра после
представления прелестного мюзикла и прогуливались по 42-й улице в
Таймс-сквер. Они были черными, как и большинство людей на здешних улицах,
но ни в коей мере не походили на Блейда Букера. Сесилу Кларксону было
девятнадцать и он учился в Новой школе социальных исследований. Изабел
исполнилось восемнадцать, она посещала все спектакли на Бродвее, потому
что обожала театр и мечтала стать актрисой. Они были влюблены друг в
друга, так как это бывает только в юности, и абсолютно уверены, что они
одни такие во всем мире. Они шли от Седьмой авеню к Восьмой, купаясь в
слепящем свете неоновых ламп, их красота создавала вокруг них магический
щит, отгораживавший от попрошаек, пропойц, полусумасшедших наркоманов,
карманных воришек, сводников. Сесил был высоким и сильным парнем, по его
виду становилось ясно, что он убьет любого, кто прикоснется к Изабел.
Они остановились у закусочной, где в гриле жарились сосиски и
гамбургеры, и перекусили на воздухе, не заходя внутрь, где пол замусорен
бумажными салфетками и тарелочками. Сесил запивал сосиски и гамбургеры
пивом, а Изабел - пепси-колой. Они глазели на копошащуюся даже в такой
поздний час толпу, невозмутимо наблюдали за возней этих людишек, отбросов
города, и им в голову не приходило, что грозит какая-то опасность. Они
испытывали жалость к людям, у которых не было никаких надежд, как у них
двоих, такого замечательного будущего и такого настоящего, заполненного
нескончаемым блаженством.
Когда людская волна поредела, парочка влюбленных направилась от
Седьмой авеню к Восьмой. Над разноцветным покровом неоновых ламп мерцало
небо. Изабел ощутила на своем лице дуновение весеннего ветерка и прижалась
к плечу Сесила, положив одну руку ему на грудь, а другой лаская шею. Сесил
испытывал в эту минуту безудержную нежность к ней. Они были на верху
блаженства, молодые, охваченные любовью, как и миллиарды людей до них,
переживая один из самых восхитительных моментов в их жизни.
Внезапно, к изумлению Сесила, все ослепительные огни погасли и
остался только свод неба с тусклыми звездами, а затем оба они в своем
блаженстве превратились в ничто.
Группа из восьми туристов, приехавших в Нью-Йорк на неделю пасхальных
каникул, шла от собора Святого Патрика, с Пятой авеню они свернули на 42-ю
улицу и не спеша брели туда, куда их зазывал свет неоновых ламп. Когда они
добрались до Таймс-сквер, то испытали разочарование. Эту площадь они
видели по телевизору, когда в канун Нового года здесь собираются сотни
тысяч людей, чтобы попасть в объектив камеры и поприветствовать
наступающий год.
Однако было так грязно, что мусор ковром устилал улицы. Толпа
прохожих выглядела опасной, пьяной, отравившейся наркотиками, а может,
свихнувшейся от того, что заперта среди этих огромных стальных башен, мимо
которых они должны двигаться. Женщины были безвкусно и ярко одеты, туристы
сравнивали их с порнографическими картинками. Туристам казалось, что они
движутся по кругам ада, сквозь пустоту лишенного звезд неба, где желтые
лампы извергают гной.
Это были четыре супружеские пары из маленького городка в Огайо,
решившие совершить как бы торжественную поездку в Нью-Йорк. Они исполнили
свой жизненный долг - вовремя поженились, вырастили детей, сумели добиться
умеренного успеха в карьере. Главную битву в своей жизни они уже выиграли,
и теперь для них открывалась новая полоса.
Порнографические фильмы их не интересовали, этого добра хватало и в
Огайо. Что их действительно интересовало и пугало на Таймс-сквер, так это
уродство людей, заполнявших улицы, которые в неоновом свете выглядели
воплощением зла. Туристы имели на груди большие красные значки с надписью
"Я ЛЮБЛЮ НЬЮ-ЙОРК", которые они купили в первый же день. Сейчас одна из
женщин сорвала такой значок и швырнула его в канаву.
- Уйдем отсюда, - сказала она.
Вся группа повернулась и зашагала обратно к Шестой авеню, прочь от
этого неонового коридора. Они уже почти завернули за угол, как вдруг
услышали отдаленный взрыв и тут же ощутили слабый порыв ветра, а потом по
всем авеню, от Девятой до Шестой, пронесся воздушный шторм, несущий
железные банки, мусорные бачки, несколько автомашин, которые, казалось,
летели по воздуху. Повинуясь животному инстинкту, туристы бросились за
угол Шестой авеню, чтобы укрыться от этого вихря, но воздушный поток сбил
их с ног. Издалека до них доносились грохот рушащихся зданий и крики тысяч
умирающих людей. Они прижались друг к другу за углом, не понимая, что же
произошло.
На самом деле они только что вышли из зоны разрушений, вызванных
взрывом ядерной бомбы. Они оказались восемью выжившими в этой величайшей
катастрофе, обрушившейся на мирные Соединенные Штаты.
Один из туристов поднялся на ноги и стал помогать остальным.
- Этот чертов Нью-Йорк, - сказал он. - Я надеюсь, что все таксисты
погибли.
Полицейская патрульная машина медленно пробиралась среди уличного
движения между Седьмой и Восьмой авеню. В ней находились два молодых
полицейских, итальянец и негр. Они не имели ничего против того, чтобы
застрять здесь среди других машин, так как это было самое безопасное место
на их участке. Дальше, в темноте улиц, они могут спугнуть воришек,
вытаскивающих из машин радиоприемники, грязных сводников, грабителей,
угрожающих мирным нью-йоркским прохожим, но не хотели ввязываться в такие
дела. Кроме того, департамент полиции Нью-Йорка принял новую тактику - не
преследовать за мелкие преступления. Полицейские как бы выдали беднякам
лицензию на право грабить благополучных и законопослушных жителей города.
В конце концов, разве это справедливо, что некоторые мужчины и женщины
могут позволить себе иметь автомобиль стоимостью в пятьдесят тысяч
долларов, оборудованный музыкальной аппаратурой в тысячу долларов, когда
масса бездомных не может купить себе еды или обеспечить стерильный шприц
для укола. Разве справедливо, что эти богачи с ожиревшими мозгами, эти
безмятежные, смахивающие на волов граждане, у которых хватает наглости
разгуливать по улицам Нью-Йорка без пистолета или даже без смертоносной
отвертки в кармане, могут наслаждаться сказочным видом величайшего в мире
города и не платить за это какую-то цену? И вообще, в Америке все еще не
погас тот давний революционный дух, который не мог устоять перед подобным
искушением. Суды, полиция, передовицы самых уважаемых газет застенчиво
констатировали этот свободный дух воровства, грабежей, насилия и даже
убийств на улицах Нью-Йорка. У бедняков в этом городе не было других
занятий, их жизнь истощалась нищетой, убожеством, самой архитектурой этого
города. Один журналист высказал мнение, что все эти преступления можно
сложить у дверей Луиса Инча, подлинного владельца земли, который застроил
Нью-Йорк громадинами в мили высотой, стальными вышками, заслоняющими
солнце и небо.
Два полицейских видели, как хорошо известный им Блейд Букер вышел из
бара "Таймс-сквер синема". Один полицейский спросил у другого:
- Поедем за ним?
- Пустая трата времени, - отозвался второй, - мы можем даже застать
его в момент преступления, он все равно вывернется.
Они заметили, как из бара вышла крупная блондинка с мужчиной и
направилась той же дорогой в сторону Девятой авеню.
- Бедняга, - произнес один из полицейских, - он думает, что
поразвлечется с ней, а вместо этого его кувыркнут.
- Получит шишку на голову побольше своей собственной, - сказал
второй, и они оба рассмеялись.
Их машина продвигалась медленно, они следили за происходящим на
улице. Настала полночь, дежурство скоро закончится, и они не хотели
ввязываться во что-нибудь, что может их задержать. Они видели бесчисленных
проституток, преграждающих путь пешеходам, торговцев наркотиками, открыто
предлагающих свой товар, грабителей и карманников, теснящих намеченные
жертвы и пытающихся вовлечь туристов в разговоры. Сидя в темноте
патрульной машины и оглядывая улицы, ярко освещенные неоновым светом, они
лицезрели все отбросы Нью-Йорка, сползающие каждый в свой ад.
Оба полицейских были начеку, опасаясь, что какой-нибудь маньяк сунет
в окно машины ствол пистолета и откроет пальбу. Они видели, как двое
карманников-наркоманов набросились на хорошо одетого господина,
пытавшегося отвязаться от них, но четыре руки цепко держали его. Водитель
патрульной машины нажал на газ и подъехал к ним. Воришки тут же отпустили
свою жертву, и тот улыбнулся с облегчением.
В этот момент дома по обе стороны улицы обрушились и похоронили под
собой 42-ю улицу от Девятой до Седьмой авеню.
Все неоновые светильники Великого Белого Пути, сказочного Бродвея,
погасли. Темнота озарялась только огнями пожаров - горели дома, горели
люди. Пылающие автомобили, подобно факелам, бесцельно неслись в ночи.
Отчаянно звонили колокола, гудели сирены пожарных машин, скорой помощи,
полицейских автомобилей, мчащихся в разрушенное сердце Нью-Йорка.
Когда ядерная бомба, заложенная Грессе и Тибботом, взорвалась в
здании Управления портом на углу Девятой авеню и 42-й улицы, погибло не
менее десяти тысяч человек и тысяч двадцать получили ранения.
Сначала произошел страшный взрыв, затем завыл ветер, а потом раздался
скрежет цемента и стали, раздираемых на части. Взрыв произвел разрушения с
математической точностью. Вся местность от Седьмой авеню до реки Гудзон и
от 42-й улицы до 45-й оказалась полностью уничтоженной. За пределами этого
района разрушения были сравнительно небольшие. Радиация была смертельной
только в районе взрыва, и самые дорогие земельные участки здесь теперь
ничего не стоили.
Более семидесяти процентов убитых были неграми или
латиноамериканцами, остальные - белые и иностранные туристы. На Девятой и
Десятой авеню, где ютились бездомные, и в здании Управления портом, где
спало множество бродяг, трупы обуглились до размеров маленького полена.
За пределами района полного разрушения по всему Манхэттену вылетели
стекла в домах, машины оказались раздавлены под упавшими обломками. А
через час после взрыва мосты в Манхэттене были забиты машинами,
направлявшимися из города в Нью-Джерси и на Лонг-Айленд.
КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ
14
Центр связи Белого дома получил сообщение о взрыве в Нью-Йорке
атомной бомбы ровно в шесть минут первого ночи, и дежурный офицер
немедленно доложил об этом президенту.
Фрэнсис Кеннеди обратился к Кристиану Кли:
- Отдай приказ изолировать конгресс, отключи средства их связи. Вы
все поедете со мной на Капитолийский холм. Юджин, отдай распоряжение
Центру связи передать сообщение о введении в стране военного положения.
Через двадцать минут он появился перед собравшимися вместе палатой
представителей и сенатом, которые только что проголосовали за его
импичмент. Они уже знали о ядерном взрыве в Нью-Йорке и находились в
состоянии шока.
Президент Кеннеди поднялся на трибуну, чтобы обратиться к конгрессу.
Его сопровождали вице-президент Элен Дю Пре, Оддблад Грей и Кристиан Кли.
Юджин Дэйзи остался в Белом доме справляться с огромным количеством
нахлынувших дел.
Кеннеди выглядел чрезвычайно серьезным. Сейчас не оставалось времени
ни для чего иного, кроме прямого разговора. Он обратился к ним без злобы
или угроз.
- Я пришел к вам, - начал он, - зная, что какие бы противоречия нас
не разделяли, нас объединяет преданность нашей стране. В Нью-Йорке
произошел ядерный взрыв, унесший тысячи жизней. Двое подозреваемых
арестованы и находятся в заключении. Они указывают на то, что в этом деле
замешан террорист Ябрил. Мы вынуждены прийти к заключению, что существует
колоссальный заговор против Соединенных Штатов, представляющий самую
большую опасность, с какой когда-либо сталкивалась наша страна. Я объявил
о введении военного положения. Это решение противоречит вашему голосованию
о моем смещении. Позвольте мне сказать, что ваш священный законодательный
орган находится в полной безопасности от любого нападения. Вас защищают
шесть подразделений Службы безопасности и армейский полк специального
назначения, который только что занял позиции.
При этом известии об их фактическом аресте сенаторы и конгрессмены
нервно заерзали в своих креслах. Послышалось ворчание и ропот, а Кеннеди
продолжал:
- Сейчас не время для конфликта между президентской властью и
конгрессом, сейчас нам необходимо объединиться против врага. В связи с
этим я прошу вас аннулировать ваше голосование об отстранении меня от
должности.
Фрэнсис Кеннеди замолчал и улыбнулся им. Эти люди, во всяком случае
большинство их них, на протяжении трех лет бывшие его злейшими врагами,
сейчас оказались в его власти.
- Я знаю, - сказал он, - что вы все голосовали, исходя из соображений
вашей совести и трезвого суждения. Я свое решение принимал с тех же
позиций. Вне зависимости от итогов голосования я должен сообщить вам, что
в стране вводится военное положение и я буду оставаться президентом до тех
пор, пока новый кризис не будет разрешен. Но я прошу вас избегать
конфронтации до окончания кризиса.
Первым после Кеннеди взял слово сенатор Ламбертино. Он предложил
аннулировать предыдущее голосование и объявить, что обе палаты конгресса
полностью поддерживают президента Соединенных Штатов Фрэнсиса Ксавье
Кеннеди.
Конгрессмен Джинц поддержал это предложение, он заявил, что события
подтвердили правоту Кеннеди и выразил уверенность в том, что президент и
конгресс будут идти впредь рука об руку, чтобы защитить Америку от ее
врагов. Он поручился в том своим словом и скрепил его своим знаменитым
рукопожатием, которого Кеннеди не удалось избежать.
Состоялось голосование, и предыдущее решение об импичменте президента
было аннулировано единогласно. Затем они еще раз проголосовали, что
конгресс полностью доверяет Фрэнсису Кеннеди и будет непоколебимо
следовать той политике, которую президент изберет для выхода из кризиса.
В четверг, в полдень, президент Кеннеди обратился к народу по
телевидению.
В этот же день рано утром Кристиан Кли распорядился, чтобы Лоуренса
Салентайна доставили в его кабинет, и говорил с ним как генеральный
прокурор в условиях военного положения.
- Я не хочу, чтобы вы подсовывали мне здесь какое-нибудь дерьмо, -
заявил Кли. - Я намерен ясно дать понять вам и другим телевизионным
шишкам, что вы должны делать в ближайшие двадцать четыре часа. Ради вашего
же блага вы должны выслушать меня очень внимательно.
- В обстановке этого кризиса все поддерживают президента, - сказал
Салентайн.
- Запомните, никакого дерьма, - повторил Кли. - Вот вам программа. Ее
разработал Дэйзи, но я подумал, что будет лучше, если я, как генеральный
прокурор, представлю ее вам. На тот случай, если у вас возникнут
какие-либо юридические вопросы.
- Нет, господин генеральный прокурор, - тихо ответил Салентайн, - я
не думаю, что сейчас могут возникнуть какие-либо юридические вопросы.
Кристиан Кли хорошо знал людей, подобных Салентайну. Он прослушал с
помощью компьютерной подслушивающей системы множество разговоров членов
Сократова клуба. Салентайн угрожает, но не впрямую. Ладно, сукин сын,
подумал Кли, ты думаешь позднее отплатить мне, что ж, я подожду.
В результате, когда в полдень президент Кеннеди появился перед
телевизионными камерами, народ уже ждал его, так как каждые полчаса
дикторы телевидения по всем каналам объявляли о предстоящем выступлении.
Народ Соединенных Штатов никогда не забудет этой речи, как никогда не
забудет обаяние президента, бледность его лица, синеву глаз, решительный
голос, которым он аудитории в триста миллионов человек, потрясенных и
перепуганных событиями последних четырех дней, внушил абсолютную
уверенность.
Фрэнсис Кеннеди заверил их, что кризис преодолен. Он вкратце
перечислил события этой пасхальной недели: убийство Папы Римского, захват
Ябрилом самолета, убийство Терезы Кеннеди, требования Ябрила и, наконец,
взрыв атомной бомбы в Нью-Йорке.
Он объявил, что все эти преступления совершены для того, чтобы
подорвать авторитет и престиж Соединенных Штатов. Он рассказал о своем
ультиматуме султану Шерабена и об угрозе разрушить султанат Шерабен, если
ультиматум будет отклонен. И о том, что Дак уже лежит в руинах.
Неожиданно телекамеры оставили Кеннеди, сидящего в Овальной комнате,
и зрители увидели идущие на посадку самолеты. На одном самолете имелись
траурные знаки и, когда он приземлился, его окружил почетный караул из
морских пехотинцев. Из нижнего отсека самолета вынесли гроб. Голос
телерепортера спокойно объявил: "Тело Терезы Кеннеди вернулось, чтобы быть
похороненным в Соединенных Штатах".
Телекамеры показали приземление еще двух самолетов. Из одного
выходили освобожденные заложники. Репортер сообщил, что все заложники, за
исключением Терезы Кеннеди, прибыли в Соединенные Штаты без всякого ущерба
для себя. И, к удивлению телевизионной аудитории, камеры поспешно
обратились к третьему самолету.
Первым из него вышел Артур Викс, за ним Берт Оудик. Потом камеры
сфокусировались на человеке, руки которого были скованы за спиной. Он шел
с трудом, так как ноги были опутаны цепями, и в окружении охранников,
между которыми просунулась телекамера, чтобы показать лицо пленника.
Комментатор пояснил аудитории, что это главарь террористов, убийца Терезы
Кеннеди, которого будет судить суд Соединенных Штатов.
Потом на экранах появилось крупное изображение Ромео, и прозвучало
сообщение, что это убийца Папы Римского, и он находится в тюрьме в США.
Вслед за тем телекамеры показали фотографии Грессе и Тиббота,
рассказали кто они такие, сообщили об их аресте по подозрению в установке
атомной бомбы в Нью-Йорке, и о том, что есть основания предполагать о
существовании связи между этими двумя молодыми людьми и Ябрилом.
Затем камеры погасли, и на экране перед народом Соединенных Штатов
вновь появился президент Кеннеди.
- Я еще раз повторяю, - медленно произнес он, - что кризис остался
позади. Все люди, совершившие эти преступления, арестованы. Теперь наша
задача судить и наказать преступников. Уже решено, что террорист Ромео
будет передан Италии, где он предстанет перед судом по обвинению в
убийстве Папы. Но остальных будет судить суд Соединенных Штатов.
Расследование, проведенное нашими разведывательными органами, установило,
что этот заговор не представляет более опасности. В связи с этим я
объявляю об отмене военного положения.
Все шло так, как спланировали Дэйзи, Кли и Мэтью Глэдис. Преступники
были показаны людьми, потерпевшими поражение и теперь бессильными, а
Кеннеди выглядел триумфатором и человеком, вызывающим сочувствие. На
экране еще раз показали гроб Терезы Кеннеди, который увозили в
сопровождении почетного караула. В последнем кадре, как символ
безопасности Соединенных Штатов, возник звездно-полосатый флаг над Белым
домом.
Предполагалось, что на этом передача закончится, поэтому все
удивились, когда вновь увидели на экранах Кеннеди.
- В заключение, - произнес он, - я должен сказать вам, что хотя с
внешними опасностями мы справились, есть опасность внутренняя. Вчера
вечером конгресс нарушил конституцию и проголосовал за то, чтобы
подвергнуть меня, как президента Соединенных Штатов, импичменту за мой
ультиматум Шерабену. Когда в Нью-Йорке взорвалась атомная бомба, они
вынуждены были аннулировать свое голосование. У меня нет возможностей
справиться с конгрессом, но народное голосование может сделать это...
Кеннеди сделал паузу, веки его плотно сомкнулись, и он выглядел
безглазым, как статуя. Когда он вновь открыл глаза, их синева затуманилась
слезами. Заканчивая речь, дрогнувшим голосом, он пожелал своим слушателям
спокойной ночи, так, как пожелал бы этого уставшим детям.
- Доверьтесь мне, - сказал он. - Опасность миновала. Завтра мы решим,
что сделать, чтобы наша страна никогда больше не страдала от таких травм.
Да благословит вас Бог. Спокойной ночи.
Для конгресса и членов Сократова клуба эта речь прозвучала совершенно
однозначно. Президент Соединенных Штатов объявлял им войну.
15
Президент Кеннеди, обеспечив себе власть и разгромив врагов,
размышлял о своем предназначении. Надо было сделать последний шаг, принять
последнее решение. Он потерял жену и дочь, его личная жизнь утратила
всякий смысл. Ему осталась только жизнь, неразрывно связанная с народом
Америки. Как далеко он намерен идти в осуществлении своих намерений?
Он объявил, что будет добиваться в ноябре переизбрания и организовал
предвыборную кампанию. Оддблад Грей получил задание нейтрализовать
преподобного Фоксуорта, Кристиану Кли Кеннеди приказал оказать правовое
давление на большой бизнес, особенно на компании, владеющие средствами
массовой информации, чтобы предотвратить их вмешательство в ход выборов.
Вице-президент Элен Дю Пре мобилизовала женщин Америки, Артур Викс,
обладавший влиянием в либеральных кругах восточных штатов, и Юджин Дэйзи,
контролировавший лидеров делового мира, добывали деньги.
Однако Фрэнсис Кеннеди знал, что в конечном итоге все это окажется
второстепенным, главное - как далеко народ Америки захочет идти вместе с
ним.
Тут был один решающий момент. На этот раз народ должен избрать такой
конгресс, который будет безоговорочно поддерживать президента Соединенных
Штатов. Кеннеди улыбнулся и подумал, что ему еще не приходилось
пересматривать свои убеждения. Он всегда хотел одного - иметь конгресс,
который будет делать то, что он хочет.
Это означало, что Фрэнсис Кеннеди должен изменить настроение народа
Америки. Страна потрясена. Взрыв атомной бомбы в Нью-Йорке оказался такой
психологической травмой, какую страна никогда не испытывала. Смущало то
обстоятельство, что этот взрыв осуществили два таких одаренных и
привилегированных ее гражданина. Их поступок являлся наиболее крайним
выражением философии свободы личности, которой так гордились Соединенные
Штаты. Права личности были самым священным правом американской демократии.
Но Фрэнсис Кеннеди чувствовал, что сейчас настроение американского народа
меняется.
В маленьких городках и в сельской местности на смену потрясению и
ужасу пришло некое мрачное удовлетворение. Нью-Йорк получил то, что
заслуживал. Жаль только, что бомба была не такой мощной, чтобы взорвать
весь этот город с его жаждущими наслаждений богачами, с потворствующими им
евреями, преступниками неграми. Значит, есть еще Бог на небесах, и он
выбрал правильное место для великой кары. Люди боялись, что их судьба, их
жизнь, сам мир, в котором они и их дети живут, становятся заложниками
своих сбившихся с пути соотечественников. Все это Кеннеди ощущал.
Каждую пятницу Фрэнсис Кеннеди выступал вечером по телевидению с
отчетом перед народом. Это были слегка замаскированные предвыборные речи,
но теперь у него не было сложностей с получением эфирного времени.
Он объявил, что во второй срок своего президентства будет еще более
сурово бороться с преступностью. Он вновь будет сражаться за то, чтобы
дать каждому американцу возможность купить новый дом, оплачивать
медицинское страхование, уверенность, что их дети смогут получить хорошее
образование. Эти программы должны оплачиваться за счет небольших
отчислений богатых корпораций Америки. Он заявил, что не отстаивает
социализм, а просто хочет защитить народ Америки от ее "знатных" богачей.
Все это он повторял вновь и вновь.
Члены Сократова клуба следили за этими выступлениями со смешанным
чувством злобы и презрения. Они видывали и раньше таких демагогов, этих
оборванных пророков из южных стран, коммунистов-пуритан из самого сердца
Запада, все они проповедовали необходимость грабить богатых. Здравый смысл
американцев всегда преодолевал эти тенденции, однако теперь два
обстоятельства беспокоили Сократов клуб. Одно дело, когда какой-то
политик, даже президент, обещает избирателям сладкий пирог на небесах, но
когда это человек типа Кеннеди, это уже нечто иное. Фрэнсис Кеннеди был
самым обаятельным оратором, какого когда-либо представляло телевидение.
Его секрет заключался в исключительной внешности, в безупречной речи, в
соединении аристократизма с простотой. Он никогда не позволял себе пошлых
шуток. Его отличала веселая откровенность вашего лучшего друга,
фамильярность любимого старшего брата, он утверждал свою точку зрения с
искрящимся остроумием. Он умел очаровать телевизионную аудиторию, но
главное заключалось в том, что он разъяснял свои теории об управлении с
такой ясностью, что люди понимали и его, и преследуемые им цели.
Он прибегал к метким выражениям, доходящим до самого сердца
слушателей.
"Мы объявим войну повседневным трагедиям человеческого существования,
- говорил он, - а не другим народам".
Он повторял знаменитую фразу, использованную им в первой
избирательной кампании: "Как это получается, что после каждой мировой
войны, когда триллионы долларов выбрасываются на убийство людей,
начинается процветание? Почему бы не тратить эти триллионы на улучшение
жизни людей?"
Он говорил, что вместо содержания одной подводной лодки, оснащенной
ракетами, правительство могло бы построить тысячи домов для бедняков. А за
деньги, которые идут на изготовление эскадрильи
бомбардировщиков-невидимок, можно построить миллион домов. "Нас заставляют
поверить в то, что они разбиваются на маневрах, - говорил он. - Конечно,
это случается и зачастую уносит человеческие жизни. Мы должны в это
верить". А когда его оппоненты указывали на возможность нанесения ущерба
обороне Соединенных Штатов, он отвечал, что статистические отчеты
министерства обороны засекречены и никто ничего знать не может. Эти
легкомысленные ответы раздражали средства массовой информации гораздо
больше, чем конгресс и Сократов клуб.
Но особую тревогу, с точки зрения Сократова клуба, вызывало
осуществляемое Кеннеди назначение глав контролирующих органов - людей
левых взглядов, которые будут следовать идеям Кеннеди о жестком
ограничении власти больших корпораций. В частности, он выдвинул программу
разделения компаний, владеющих телевизионными станциями, газетами и
издательствами. Если вы владеете телевидением, то только телевидением,
если издательством, то только издательством, если газетами, то только ими,
если киностудиями, то опять же только ими. В качестве главного примера он
приводил Лоуренса Салентайна, которому принадлежали не только главная
телевизионная сеть и несколько самых крупных кабельных каналов, но и
киностудия в Калифорнии, одно из самых мощных книжных издательств и ряд
газет. Кеннеди убеждал своих слушателей, что когда один человек
контролирует столько средств передачи информации, то это противоречит всем
принципам демократии. Это все равно что дать одному человеку более одного
голоса на выборах.
Конгресс, Сократов клуб и почти все руководители крупного бизнеса
объединились против президента. Так была подготовлена сцена для одной из
величайших политических битв в истории Соединенных Штатов.
Сократов клуб решил провести в Калифорнии семинар по вопросу о том,
как нанести Кеннеди поражение на ноябрьских выборах. Лоуренс Салентайн был
весьма обеспокоен, он знал, что генеральный прокурор готовит серьезные
обвинения в отношении действий Берта Оудика и активизирует расследование
финансовых операций Мартина Матфорда. Гринвелл был недосягаем для всех
этих неприятностей, и за него Салентайн не волновался. Однако его
собственная империя средств массовой информации весьма уязвима. Он в
течение стольких лет ускользал от любых нападок на него, что стал
беспечен. Его издательство было в полном порядке, и никто не мог тронуть
печатные органы, которые прочно защищала конституция. Если, конечно, этот
мерзавец Кли не поднимет цены на почтовые отправления.
Однако по-настоящему волновала Салентайна судьба его телевизионной
империи. Помимо всего, эфир принадлежит правительству и оно его
распределяет, а телевизионные компании имеют только лицензии. Салентайна
всегда смущало, что правительство позволяет частным компаниям извлекать
такие прибыли из пользования эфиром, не взимая с них соответствующих
налогов. Он содрогался, думая о сильном уполномоченном федерального
правительства, который будет действовать по указке Кеннеди. Это может
означать конец телевизионным компаниям в их нынешнем виде.
Беспокоил Салентайна и Луис Инч. Его всегда раздражала тупость Инча и
полное отсутствие у него чуткости. И как это такой глупый парень мог так
разбогатеть? Он вроде тех идиотов, которые таинственным образом могут
решать математические задачи. Этот парень - гений по части земельных
участков, и им владеет идиотская идея - строить только ввысь, а не
горизонтально. И он даже не представляет себе, как его ненавидят даже
самые близкие ему люди. Не говоря уже о жителях городских трущоб, неграх и
выходцах из испаноязычных стран, а также белых рабочих, живущих в сельской
местности и маленьких городках. Эти люди на себе ощущают его жадность и
безразличие к человеческим судьбам. Инч может оказаться серьезным объектом
ненависти, если дела действительно пойдут плохо. Однако в предстоящей
битве с Кеннеди он необходим. Луис Инч не боится, что ему свернут шею, в
нем есть мужество. Он способен подкупить кого угодно, а это бесценное
качество и при демократии, и при диктатуре.
Луис Инч, безусловно, самый ненавистный человек в Нью-Йорке, вызвался
отстроить заново разрушенный атомной бомбой район города. Восемь кварталов
будут застроены мраморными дворцами, окруженными зеленью. Он сделает это
за свой счет, не извлекая из этого никакой прибыли, и все будет выстроено
за шесть месяцев. Слава Господу, уровень радиации оказался минимальный.
Все знали, что Луис Инч справится с этим делом лучше любой
государственной строительной организации. Конечно, Луис Инч понимал, что
заработает кучу денег через дочерние строительные компании, планирующие
комиссии и совещательные комитеты. А реклама будет неоценимой.
Луис Инч являлся одним из самых богатых людей Америки. Его отец был
обычным упрямым домовладельцем в большом городе, который не отапливал
жилые дома, экономил на обслуживании, выселял жильцов, чтобы отстроить
более дорогие дома. Искусству подкупать строительных инспекторов Луис Инч
научился еще когда сидел на коленях у отца. Позднее, вооруженный
университетским дипломом по менеджменту и праву, он подкупал городских
советников, управляющих городскими службами и их сотрудников, даже мэров.
Это Луис Инч сражался против законов о контроле над квартирной платой
в Нью-Йорке, это Луис Инч заключил сделку о строительстве небоскребов
вдоль Сентрал-парка, чудовищ из стали, заслоняющих небо, в которых живут
брокеры с Уолл-стрит, профессора известных университетов, знаменитые
писатели, актеры и хозяева дорогих ресторанов.
Это Луиса Инча преподобный Фоксуорт обвинял в том, что тот несет
ответственность за чудовищные трущобы в верхней части Вест-байда, в
Бронксе, Гарлеме, на Кони Айленде, приводя число приличных домов которые
Инч разрушил, перестраивая Нью-Йорк. Он обвинял его и в том, что тот
заблокировал восстановление района Таймс-сквер, тайком скупая дома и целые
кварталы. На эти обвинения Инч отвечал, что преподобный Фоксуорт
принадлежит к тем людям, которые, если у вас есть мешок с дерьмом, требуют
его половину.
Стратегия Инча заключалась еще и в том, что он поддерживал городские
законы, предписывающие домовладельцам сдавать квартиры вне зависимости от
расы, цвета кожи или вероисповедания квартиросъемщиков. Он выступал с
речами в поддержку этих законов, потому что они помогали ему изгонять
мелких домовладельцев с жилищного рынка. Домохозяин, сдававший квартиры
только на самых верхних этажах или в подвалах, вынужден был пускать туда
пьяниц, шизофреников, наркоманов, насильников, воров. В конце концов, у
этих мелких домовладельцев опускались руки, они продавали свои дома и
переселялись в пригороды.
Однако теперь все это оказалось для Луиса Инча позади, он поднялся на
ступень выше. Миллионеров в стране было хоть пруд пруди, но Луис Инч стал
одним из сотни миллиардеров Америки. Ему принадлежала сеть автобусных
перевозок, он владел отелями, авиационными линиями. Он был хозяином одного
из самых больших гостиничных казино в Атлантик-Сити и жилых домов в
Санта-Монике (Калифорния). Вот эта собственность в Санта-Монике доставляла
ему больше всего хлопот.
Луис Инч вступил в Сократов клуб, будучи уверенным, что
могущественные члены клуба помогут ему разрешить проблему с недвижимой
собственностью в Санта-Монике. Шуточки-прибауточки, физическая разминка...
а там, глядишь, и договорились. Что еще может выглядеть столь же невинно?
Самый ярый расследователь из комитета конгресса или вонючий газетный
репортер не могут обвинить игроков в гольф в преступных намерениях.
Сократов клуб оказался даже лучше, чем подозревал Инч. Он был на
дружеской ноге с сотней или около того людей, контролирующих экономическую
структуру и политический аппарат страны. Именно в Сократовом клубе Луис
Инч стал членом Банкирской гильдии, способной купить оптом весь штат в
конгрессе. Конечно, вы не могли купить их со всеми потрохами, речь шла не
о таких абстрактных понятиях, как Сатана или Бог, добро и зло, добродетель
и грех. Нет, разговор шел о политике. Вы добивались возможного. Случалось,
что конгрессмен бывал вынужден голосовать против вас, чтобы победить на
очередных выборах. Ведь девяносто восемь процентов конгрессменов всегда
переизбираются, но остается два процента, которым приходится
прислушиваться к своим избирателям.
Луис Инч мечтал о несбыточном. Нет, не о том, чтобы стать президентом
Соединенных Штатов, ведь он знал, что клеймо домовладельца с него не смыть
никогда. То, что он изменил само лицо Нью-Йорка, было архитектурным
убийством. В Нью-Йорке, Чикаго и особенно в Санта-Монике миллионы
обитателей трущоб готовы были выйти на улицу и водрузить его голову на
пику. Нет, он мечтал стать первым триллионером современного
цивилизованного мира. Плебеем, добывшим свои триллионы мозолистыми руками
рабочего человека.
Инч жил ради того дня, когда он заявит Берту Оудику: "А у меня их
тысяча штук". Его всегда раздражало, что нефтяные короли Техаса
употребляли слово "штука", означающее сто миллионов долларов. Оудик
заметил по поводу разрушения Дака: "Я потерял там пятьсот штук". И Инч
поклялся себе, что однажды он скажет: "Черт возьми, у меня около тысячи
штук, вложенных в недвижимую собственность", на что Оудик присвистнет и
скажет: "Это сто миллиардов долларов", а Инч возразит: "О, нет, речь идет
о триллионе долларов. В Нью-Йорке за штуку считается миллиард долларов".
Вот так он поставит техасское дерьмо на место раз и навсегда.
Для осуществления этой мечты Луис Инч выдвинул концепцию "воздушного
пространства". Иными словами, он хотел покупать воздушное пространство над
существующими зданиями и строить их ввысь. Воздушное пространство можно
было купить за пенсы. Это была новая концепция, подобно тому, как его дед
в свое время скупал болотистые участки земли, понимая, что современная
технология позволит разрешить проблему осушения этих болот и превратит их
в доходные участки для строительства. Инч понимал, что таким же образом он
может надстраивать существующие здания и в других крупных городах.
Проблема заключалась в одном - не позволить жильцам и их избранникам
помешать ему. Это потребует времени и немалых денежных вложений, но он был
уверен, что это можно осуществить. Конечно, такие города, как Чикаго,
Нью-Йорк, Даллас, Майами, превратятся в стальные и цементные тюрьмы, но
люди не обязаны жить там, если не считать тех, кто обожает музеи, кино,
театры, музыку. Конечно, по соседству будут иметься лачуги для художников.
Конечно, когда Луис Инч в конце концов добьется своего, в Нью-Йорке
больше не будет трущоб. Просто-напросто арендная плата станет недоступной
для преступников и рабочего люда. Они будут приезжать сюда из пригородов
специальными поездами, автобусами и до наступления ночи выметаться из
города. Арендаторы и владельцы квартир корпорации Инча смогут ходить в
театры, дискотеки, дорогие рестораны, не боясь темных улиц. Они смогут
гулять по авеню, даже рисковать углубляться в темные боковые улицы,
прогуливаться в парках, чувствуя себя в относительной безопасности. А как
они будут оплачивать жизнь в этом раю? Очень дорого.
У Луиса Инча была одна слабость. Он обожал свою жену Теодору,
роскошную блондинку, которая любила светскую жизнь и обладала нежным
сердцем. Инч повстречался с ней, когда она была студенткой Нью-Йоркского
университета, а он выступал там с лекцией на тему о том, как владельцы
недвижимой собственности оказывают влияние на культуру больших городов.
Подобно многим людям, стремящимся к большим деньгам, Луис восхищался
женщинами, которые не интересовались деньгами. Ему нравились совестливость
Теодоры, ее любовь к людям и стремление помогать им. Он любил ее юмор и
легкий характер. И его радовала ее серьезная, здоровая сексуальность,
когда час или два перед ужином оказывались важной и неотъемлемой частью ее
дня. Ночью перед сном она читала, слушала музыку и составляла расписание
на следующий день.
Они вполне устраивали друг друга. Луис Инч был редким в американском
обществе экземпляром богатого человека, который счастлив в браке, доволен
своим бизнесом, радуется честолюбию своей жены и посвящает все свои
помыслы тому, как стать мультимиллионером. Для утоления страсти к
приключениям и риску ему недоставало воздушного пространства больших
городов, которое нужно было приобретать.
Счастье семейной жизни Инча длилось десять лет. Причиной первой
трещины оказался преподобный Бакстер Фоксуорт. Теодора Инч восхищалась им,
как одним из великих черных лидеров, продолжающих традиции Мартина Лютера
Кинга.
Теодора Инч возглавила общество богатых женщин, исполненных решимости
вернуть деньги их мужей беднякам и по этому поводу устраивающих большой
благотворительный бал в пользу бездомных. Пара входных билетов стоила
десять тысяч долларов, деньги должны были пойти на строительство большого
приюта для бездомных. Б...
