Андрей Белый. Петербург
страница №3
...уляций. Здесь Аполлон Аполлонович был силой вньютоновском смысле; а сила в ньютоновском смысле, как, верно, неведомо вам,
есть оккультная сила61.
Здесь был он последней инстанцией — донесений, прошений и телеграмм.
Инстанцию эту в государственном организме он относил не к себе: к
заключенному в себе центру — к сознанию.
57
Здесь сознание отделялось от доблестной личности, проливаясь вокруг
между стен, проясняясь невероятно, концентрируясь со столь большой силой в
единственной точке (меж глазами и лбом), что казалось, невидимый, беленький
огонек, вспыхнувши между глазами и лбом, разбрасывал вокруг снопы змеевидных
молний; мысли-молнии разлетались, как змеи, от лысой его головы; и если бы
ясновидящий стал в ту минуту пред лицом почтенного мужа, без сомнения пред
собой он увидел бы голову Горгоны медузы 62.
И медузиным ужасом охватил бы его Аполлон Аполлонович.
Здесь сознание отделялось от доблестной личности: личность же с пучиною
всевозможных волнений (сего побочного следствия существованья души)
представлялась сенатору как черепная коробка, как пустой, в данную минуту
опорожненный, футляр.
В Учреждении Аполлон Аполлонович проводил часы за просмотром бумажного
производства: из воссиявшего центра (меж глазами и лбом) вылетали все
циркуляры к начальникам подведомственных учреждений. И поскольку он, вот из
этого кресла, сознанием пересекал свою жизнь, постольку же его циркуляры, из
этого места, секли в прямолинейном течении чресполосицу обывательской жизни.
Эту жизнь Аполлон Аполлонович сравнивал с половой, растительной или
всякой иною потребностью (например, с потребностью в скорой езде по
петербургским проспектам).
Выходя из холодом пронизанных стен, Аполлон Аполлонович становился
вдруг обывателем 63.
Лишь отсюда он возвышался и безумно парил над Россией, вызывая у
недругов роковое сравнение (с нетопырем). Эти недруги были — все до единого
— обыватели; этим недругом за стенами был он себе сам.
Аполлон Аполлонович был сегодня особенно четок: на доклад не кивнула ни
разу его голая голова; Аполлон Аполлонович боялся выказать слабость: при
исправлении служебных обязанностей!.. Возвыситься до логической ясности было
ему сегодня особенно трудно: бог весть почему, Аполлон Аполлонович пришел к
заключению, что собственный его сын, Николай Аполлонович,-- отъявленный
негодяй.
Окно позволяло видеть нижнюю часть балкона. Подойдя к окну, можно было
видеть кариатиду подъезда: каменного бородача64.
58
...............................................................
Как Аполлон Аполлонович, каменный бородач приподымался над уличным
шумом и над временем года: тысяча восемьсот двенадцатый год освободил его из
лесов. Тысяча восемьсот двадцать пятый год бушевал под ним толпами;
проходила толпа и теперь — в девятьсот пятом году. Пять уже лет Аполлон
Аполлонович ежедневно видит отсюда в камне изваянную улыбку; времени зуб
изгрызает ее. За пять лет пролетели события: Анна Петровна — в Испании;
Вячеслава Константиновича — нет; желтая пята дерзновенно взошла на гряды
высот порт-артурских; проволновался Китай и пал Порт-Артур.
Собираяся выйти к толпе ожидавших просителей, Аполлон Аполлонович
улыбался; улыбка же происходила от робости: что-то ждет его за дверьми.
Аполлон Аполлонович проводил свою жизнь меж двумя письменными столами:
между столом кабинета и столом Учреждения. Третьим излюбленным местом была
сенаторская карета.
И вот: он — робел.
А уж дверь отворилась; секретарь, молодой человек, с либерально как-то
на шейном крахмале бьющимся орденком подлетел к высокой особе, почтительно
щелкнувши перекрахмаленным краем белоснежной манжетки. И на робкий вопрос
его загудел Аполлон Аполлонович:
— "Нет, нет!... Сделайте, как я говорил... И знаешь ли",-- сказал
Аполлон Аполлонович, остановился, поправился:
— "Ти ли..."
Он хотел сказать "знаете ли", но вышло: "знаешь ли... ти ли..."
О его рассеянности ходили легенды; однажды Аполлон Аполлонович явился
на высокий прием, представьте,-- без галстуха б5; остановленный
дворцовым лакеем, он пришел в величайшее смущение, из которого его вывел
лакей, предложивши у него заимствовать галстух.
ХОЛОДНЫЕ ПАЛЬЦЫ
Аполлон Аполлонович Аблеухов в сером пальто и в высоком черном
цилиндре, с каменным лицом, напоминающим пресс-папье, быстро выбежал из
кареты и вбежал на ступени подъезда, на ходу снимая черную замшевую
перчатку.
Быстро вошел он в переднюю. Цилиндр с осторожностью передался лакею. С
тою же осторожностью отдались: пальто, портфель и кашне.
Аполлон Аполлонович в раздумье стоял пред лакеем; вдруг Аполлон
Аполлонович обратился с вопросом:
— "Будьте любезны сказать: часто ли здесь бывает молодой человек --
да: молодой человек?"
— "Молодой человек-с?"
Наступило неловкое молчание: Аполлон Аполлонович не умел иначе
формулировать свою мысль. А лакей, конечно, не мог догадаться, о каком
молодом человеке спрашивал барин.
— "Молодые люди бывают, вашество, редко-с..."
— "Ну, а... молодые люди с усиками?"
— "С усиками-с?"
— "С черными..."
— "С черными-с?"
— "Ну да, и... в пальто..."
— "Все приходят-с в пальто..."
— "Да, но с поднятым воротником..." Что-то вдруг осенило швейцара.
— "А, так это вы про того, который..."
— "Ну да: про него..."
— "Был однажды такой-с... заходил к молодому барину: только они были
уж давненько; как же-с... наведываются..."
— "Как так?"
— "Да как же-с!"
— "С усиками?"
— "Точно так-с!"
— "Черными?"
— "С черными усиками..."
— "И в пальто с поднятым воротником?"
— "Они самые-с..."
Аполлон Аполлонович постоял с минуту как вкопанный и вдруг: Аполлон
Аполлонович прошел мимо.
60
Лестницу покрывал бархатный серый ковер; лестницу обрамляли, конечно,
тяжелые стены; бархатный серый ковер покрывал стены те. На стенах
разблистался орнамент из старинных оружий; а под ржаво-зеленым щитом
блистала своим шишаком литовская шапка; искрилась крестообразная рукоять
рыцарского меча; здесь ржавели мечи; там — тяжело склоненные алебарды;
матово стены пестрила многокольчатая броня; и клонились — пистоль с
шестопером 66.
Верх лестницы выводил к балюстраде; здесь с матовой подставки из белого
алебастра белая Ниобея поднимала гор алебастровые глаза 67.
Аполлон Аполлонович четко распахнул пред собою дверь, опираясь
костлявой рукой о граненую ручку: по громадной зале, непомерно вытянутой в
длину, раздавалась холодно поступь тяжелого шага.
ТАК БЫВАЕТ ВСЕГДА
Над пустыми петербургскими улицами пролетали едва озаренные смутности;
обрывки туч перегоняли друг друга.
Какое-то фосфорическое пятно и туманно, и мертвенно проносилось по
небу; фосфорическим блеском протуманилась высь; и от этого проблистали
железные крыши и трубы. Протекали тут зеленые воды Мойки; по одной ее
стороне то же высилось все трехэтажное здание о пяти своих белых колоннах;
наверху были выступы. Там, на светлом фоне светлого здания, медленно
проходил Ее Величества кирасир; у него была золотая, блиставшая каска.
И серебряный голубь над каской распростер свои крылья .
Николай Аполлонович, надушенный и выбритый, пробирался по Мойке,
запахнувшись в меха; голова упала в шинель, а глаза как-то чудно светились;
в душе — поднимались там трепеты без названья; что-то жуткое, сладкое пело
там: словно в нем самом разлетелся на части буревой эолов мешок
6Э и сыны нездешних порывов на свистящих бичах в странные, в
непонятные страны угоняли жестоко.
Думал он: неужели и это — любовь? Вспомнил он: в одну туманную
61
ночь, выбегая стремительно из того вон подъезда, он пустился бежать к
чугунному петербургскому мосту, чтобы там, на мосту...
Вздрогнул он.
Пролетел сноп огня: придворная, черная пролетела карета: пронесла мимо
светлых впадин оконных того самого дома ярко-красные свои, будто кровью
налитые, фонари; на струе черной мойской фонари проиграли и проблистали;
призрачный абрис треуголки лакея и абрис шинельных крыльев пролетели с огнем
из тумана в туман.
Николай Аполлонович постоял перед домом задумчиво: колотилось сердце в
груди; постоял, постоял — и неожиданно скрылся он в знакомом подъезде.
В прежние времена он сюда входил каждый вечер; а теперь здесь он два с
лишним месяца не переступал порога; и переступил, будто вор, он — теперь. В
прежние времена ему девушка в белом переднике дверь открывала радушно;
говорила:
— "Здравствуйте, барин" — с лукавой улыбкою.
А теперь? Ему не выйдут навстречу; позвони он, та же девушка на него
испуганно заморгает глазами и "здравствуйте, барин" не скажет; нет,
звониться не станет он.
Для чего же он здесь?
Подъездная дверь перед ним распахнулась; и подъездная дверь звуком
ударилась в спину; тьма объяла его; точно все за ним отвалилось (так,
вероятно, бывает в первый миг после смерти, как с души в бездну тления
рухнет храм тела); но о смерти теперь Николай Аполлонович не подумал --
смерть была далека; в темноте, видно, думал он о собственных жестах, потому
что действия его в темноте приняли фантастический отпечаток; на холодной
ступени уселся он у одной входной двери, опустив лицо в мех и слушая биение
сердца; некая черная пустота начиналась у него за спиною; черная пустота
была впереди.
Так Николай Аполлонович сидел в темноте.
...............................................................
А пока он сидел, так же все открывалась Нева меж Александровской
площадью70 и Миллионной; каменный перегиб Зимней Канавки показал
плаксивый простор; Нева оттуда бросалась натиском мокрого ветра; вод ее
замерцали беззвучно летящие плоскости, яростно отдавая в туман бледный
блеск. Гладкие стены четырехэтажного дворцового бока, испещренного
62
линиями, язвительно проблистали луной.
Никого, ничего.
Так же все канал выструивал здесь в Неву холерную воду; перегнулся тот
же и мостик; так же все выбегала на мостик еженощная женская тень, чтоб --
низвергнуться в реку?.. Тень Лизы? Нет, не Лизы, а просто, так себе,--
петербуржки; петербуржка выбегала сюда, не бросалась в Неву 71:
пересекши Канавку, она убегала поспешно от какого-то желтого дома на
Гагаринской набережной, под которым она каждый вечер стояла и долго глядела
в окно.
Тихий плеск остался у нее за спиной: спереди ширилась площадь;
бесконечные статуи, зеленоватые, бронзовые, пооткрывалися отовсюду над
темно-красными стенами; Геркулес с Посейдоном 72 так же в ночь
дозирали просторы; за Невой темная вставала громада — абрисами островов и
домов; и бросала грустно янтарные очи в туман; и казалось, что — плачет;
ряд береговых фонарей уронил огневые слезы в Неву; прожигалась поверхность
ее закипевшими блесками.
Выше — горестно простирали по небу клочкастые руки какие-то смутные
очертания; рой за роем они восходили над невской волной, угоняясь к зениту;
а когда они касались зенита, то, стремительно нападая, с неба кидалось на
них фосфорическое пятно. Только в одном, хаосом не тронутом месте,-- там,
где днем перекинулся тяжелокаменный мост,-- бриллиантов огромные гнезда
протуманились странно там.
Женская тень, уткнув лицо в муфточку, пробежала вдоль Мойки все к тому
же подъезду, откуда она выбегала по вечерам и где теперь на холодной
ступеньке, под дверью, сидел Николай Аполлонович; подъездная дверь перед ней
отворилась; подъездная дверь за нею захлопнулась; тьма объяла ее; точно все
за ней отвалилось; черная дамочка помышляла в подъезде о таком все простом и
земном; вот сейчас прикажет поставить она самоварчик; руку она уже протянула
к звонку, и — тогда-то увидела; какое-то очертание, кажется маска,
поднялось перед ней со ступени.
А когда открылася дверь и подъездную темноту озарил на мгновение из
двери сноп света, то восклицание перепуганной горничной подтвердило ей все,
потому что в открытой двери сперва показался передник и
63
перекрахмаленныи чепчик; а потом отшатнулись от двери — и передник, и
чепчик. В световой яркой вспышке открылась картина неописуемой странности, и
черное очертание дамочки бросилось в открытую дверь.
У нее ж за спиною, из мрака, восстал шелестящий, темно-багровый паяц с
бородатою, трясущейся масочкой.
Было видно из мрака, как беззвучно и медленно с плеч, шуршащих атласом,
повалили меха николаевки 73, как две красных руки томительно
протянулися к двери. Тут, конечно, закрылася дверь, перерезав сноп света и
кидая обратно подъездную лестницу в совершенную пустоту, темноту: переступая
смертный порог, так обратно кидаем мы тело в потемневшую и только что светом
сиявшую бездну.
...............................................................
Чрез секунду на улицу выскочил Николай Аполлонович; из-под полы шинели
у него болтался кусок красного шелка; нос уткнув в николаевку, Николай
Аполлонович Аблеухов помчался по направлению к мосту.
...............................................................
Петербург, Петербург!
Осаждаясь туманом, и меня ты преследовал праздною мозговою игрой: ты --
мучитель жестокосердый; ты — непокойный призрак; ты, бывало, года на меня
нападал; бегал я на твоих ужасных проспектах и с разбега взлетал на чугунный
тот мост, начинавшийся с края земного, чтоб вести в бескрайнюю даль; за
Невой, в потусветной, зеленой там дали — повосстали призраки островов и
домов, обольщая тщетной надеждою, что тот край есть действительность и что
он — не воющая бескрайность, которая выгоняет на петербургскую улицу
бледный дым облаков.
От островов тащатся непокойные тени; так рой видений повторяется,
отраженный проспектами, прогоняясь в проспектах, отраженных друг в друге,
как зеркало в зеркале, где и самое мгновение времени расширяется в
необъятности эонов: и бредя от подъезда к подъезду, переживаешь века.
О, большой, электричеством блещущий мост!
Помню я одно роковое мгновенье; чрез твои сырые перила сентябревскою
ночью перегнулся и я: миг,-- и тело мое пролетело б в туманы 74.
О, зеленые, кишащие бациллами воды!
64
Еще миг, обернули б вы и меня в свою тень. Непокойная тень, сохраняя
вид обывателя, двусмысленно замаячила б в сквозняке сырого канальца; за
своими плечами прохожий бы видел: котелок, трость, пальто, уши, нос и усы...
Проходил бы он далее... до чугунного моста.
На чугунном мосту обернулся бы он; и он ничего не увидел бы: над сырыми
перилами, над кишащей бациллами зеленоватой водой пролетели бы лишь в
сквозняки приневского ветра — котелок, трость, уши, нос и усы
75.
ТЫ ЕГО НЕ ЗАБУДЕШЬ ВОВЕК!
Мы увидели в этой главе сенатора Аблеухова; увидели мы и праздные мысли
сенатора в виде дома сенатора, в виде сына сенатора, тоже носящего в голове
свои праздные мысли; видели мы, наконец, еще праздную тень — незнакомца.
Эта тень случайно возникла в сознании сенатора Аблеухова, получила там
свое эфемерное бытие; но сознание Аполлона Аполлоновича есть теневое
сознание, потому что и он — обладатель эфемерного бытия и порожденье
фантазии автора: ненужная, праздная, мозговая игра 7б.
Автор, развесив картины иллюзий, должен бы был поскорей их убрать,
обрывая нить повествованья хотя бы этой вот фразою; но... автор так не
поступит: на это у него есть достаточно прав.
Мозговая игра — только маска; под этою маскою совершается вторжение в
мозг неизвестных нам сил: и пусть Аполлон Аполлонович соткан из нашего
мозга, он сумеет все-таки напугать иным, потрясающим бытием, нападающим
ночью. Атрибутами этого бытия наделен Аполлон Аполлонович; атрибутами этого
бытия наделена вся его мозговая игра.
Раз мозг его разыгрался таинственным незнакомцем, незнакомец тот --
есть, действительно есть: не исчезнет он с петербургских проспектов, пока
существует сенатор с подобными мыслями, потому что и мысль — существует.
И да будет наш незнакомец — незнакомец реальный! И да будут две тени
моего незнакомца реальными тенями!
65
Будут, будут те темные тени следовать по пятам незнакомца, как и сам
незнакомец непосредственно следует за сенатором; будет, будет престарелый
сенатор гнаться и за тобою, читатель, в своей черной карете: и его отныне ты
не забудешь вовек!
Конец первой главы
ГЛАВА ВТОРАЯ,
в которой повествуется
о неком свидании,
чреватом последствиями
Я сам, хоть в книжках и словесно.
Собратья надо мной трунят,
Я мещанин, как вам известно,
И в этом смысле демократ.
А. П у ш к и н
ДНЕВНИК ПРОИСШЕСТВИЙ
Наши почтенные граждане не читают газетный "Дневник происшествий"; в
октябре тысяча девятьсот пятого года "Дневник происшествий" не читали и
вовсе; наши почтенные граждане, верно, читали передовицы "Т о в а р и щ
а"2, если только не состояли они подписчиками самоновейших,
громоносных газет; эти последние вели дневник иных происшествий.
Все же прочие истинно русские обыватели, как ни в чем не бывало
бросались к "Дневнику происшествий"; к "Дневнику" бросился и я; и читая этот
"Д н е в н и к", я прекрасно осведомлен. Ну, кто, в самом деле, прочитывал
все сообщенья о кражах, о ведьмах, о духах в упомянутом девятьсот пятом
году? Все, конечно, читали передовицы. Сообщения, здесь изложенного,
вероятно, не вспомнит никто.
Это — быль... Вот газетные вырезки того времени (автор будет молчать):
наряду с извещеньем о кражах, насилии, похищении бриллиантов и пропаже
какого-то литератора (Дарьяльского3, кажется) вместе с
бриллиантами на почтенную сумму из провинциального городка, мы имеем ряд
интересных известий — сплошную фантастику, что ли, от которых закружится
голова любого читателя Конан-Дойля 4. Словом — вот газетные
вырезки.
"Дневник происшествий".
"Первое октября. Со слов курсистки высших фельдшерских курсов N. N. мы
печатаем об одном чрезвычайно загадочном происшествии. Поздно вечером
первого октября проходила курсистка N. N. у Чернышева
67
Моста 5. Там, у моста, курсистка N. N. заметила очень
странное зрелище: над самым каналом у перил моста среди ночи плясало
красное, атласное домино; на лице у красного домино была черная кружевная
маска".
"Второе октября. Со слов школьной учительницы М. М. извещаем почтенную
публику о загадочном происшествии близ одной из пригородных школ. Школьная
учительница М. М. давала утренний свой урок в О.О. городской школе; школа
окнами выходила на улицу; вдруг в окне закружился с неистовой силою пыльный
столб, и учительница М. М. вместе с резвою детворою, естественно,бросилась к
окнам О. О. городской школы; каково же было смущение класса вместе с
классной наставницей, когда красное домино, находясь в центре им подымаемой
пыли, подбежало к окнам О. О. городской школы и приникло черною кружевною
маской к окну? В О. О. земской школе занятия прекратились..."
"Третье октября. На спиритическом сеансе, состоявшемся в квартире
уважаемой баронессы К. К., дружно собравшиеся спириты составили
спиритическую цепь 6: но едва составили они цепь, как средь цепи
обнаружилось домино и коснулось в пляске складками мантии кончика носа
титулярного советника. С. Врач Г-усской больницы констатировал на носу
титулярного советника С. сильнейший ожог: кончик носа, по слухам, покроют
лиловые пятна. Словом, всюду — красное домино".
Наконец: "Четвертое октября. Население слободы И. единодушно бежало
пред явлением домино: составляется ряд протестов; в слободу вызвана У-сская
сотня казаков".
Домино, домино — в чем же сила? Кто курсистка N. М., кто такое М. М.,
наставница класса, баронесса К. К. и так далее?.. В девятьсот пятом году вы,
конечно, читатель, не читывали "Дневника происшествий". Так вините ж себя, а
не автора: а "Дневник происшествий", поверьте, забежал в библиотеку.
Что такое газетный сотрудник? Он, во-первых, есть деятель
периодической прессы; и как деятель прессы (шестой части света) получает он
за строку — пятачок, семь копеечек, гривенник, пятиалтынник, двугривенный,
сообщая в строке все, что есть и чего никогда не бывало. Если бы сложить
газетные строки любого газетного деятеля, то единая, из строк сложенная
строка обвила б земной глобус тем, что было, и тем, чего не было.
68
Таковы почтенные свойства большинства газетных сотрудников крайних
правых, правых, средних, умеренных либеральных, наконец, революционных газет
совокупно с исчислением их количества, качества — этими почтенными
свойствами открывается просто так ключ к истине тысяча девятьсот пятого
года,-- истине "Дневника происшествий" под рубрикой "Красное Домино". Вот в
чем дело: один почтенный сотрудник несомненно почтенной газеты, получая
пятак, вдруг решил использовать один факт, рассказанный в одном доме; в этом
доме хозяйкою была дама. Дело, стало быть, не в почтенном сотруднике,
получающем за строку; дело, стало быть, в даме...
Кто же дама?
Так с нее и начнем.
Дама: гм! и хорошенькая... Что есть дама?
Дамских свойств не открыл хиромант; сиротливо стоит хиромант пред
загадкою, озаглавленной "дама"7: в таком случае, как за эту
загадку приняться психологу, или — фи! — как приняться писателю? Загадка
усугубится, если дама — молоденькая, если про нее говорят, что она хороша.
Так вот: была одна дама; и она от скуки посещала женские курсы; и еще
от скуки она иногда по утрам замещала учительницу в О. О. городской школе,
если только вечером не была она в спиритическом кружке в вакантные от балов
дни; нечего говорить, что курсистка N. N.. и М. М. (наставница класса), и К.
К. (баронесса спиритка) была только дама: и дама хорошенькая. У нее-то
почтенный газетный сотрудник просиживал вечера.
Эта дама однажды, смеясь, ему сообщила, что какое-то красное домино
повстречалось с ней только что в неосвещенном подъезде. Так попало невинное
признание хорошенькой дамы на столбцы газет под рубрикой "Дневник
происшествий". И попав в "Дневник происшествий", расплелось в серию никогда
не бывших событий, угрожавших спокойствию.
Что же было? Даже и сплетенный дым поднимается от огня. Что же было
огнем этих дымов почтенной газеты, о которых прочла вся Россия и которых, к
стыду, не прочел, наверное, ты?
СОФЬЯ ПЕТРОВНА ЛИХУТИНА
Та дама... Но той дамой была Софья Петровна; ей придется нам тотчас же
уделить много слов.
Софья Петровна Лихутина отличалась, пожалуй, чрезмерной
растительностью: и она была как-то необычайно гибка: если Софья Петровна
Лихутина распустила б черные свои волосы, эти черные волосы, покрывая весь
стан, упадали б до икр; и Софья Петровна Лихутина, говоря откровенно, просто
не знала, что делать ей с этими волосами своими, столь черными, что,
пожалуй, черней не было и предмета; от чрезмерности ли волос, или от их
черноты — только, только: над губками Софьи Петровны обозначался пушок,
угрожавший ей к старости настоящими усиками. Софья Петровна Лихутина
обладала необычайным цветом лица; цвет этот был — просто жемчужный цвет,
отличавшийся белизной яблочных лепестков, а то — нежною розоватостью; если
же что-либо неожиданно волновало Софью Петровну, вдруг она становилась
совершенно пунцовой.
Глазки Софьи Петровны Лихутиной не были глазками, а были глазами: если
б я не боялся впасть в прозаический тон, я бы назвал глазки Софьи Петровны
не глазами — глазищами темного, синего — темно-синего цвета (назовем их
очами). Эти очи то искрились, то мутнели, то казались тупыми, какими-то
выцветшими, углубленными в провалившихся орбитах, синевато-зловещих: и
косили. Ярко-красные губы ее были слишком большими губами, но... зубки (ах,
зубки!): жемчужные зубки! И притом — детский смех... Этот смех придавал
оттопыренным губкам какую-то прелесть; и какую-то прелесть придавал гибкий
стан; и опять-таки гибкий чрезмерно: все движения этого стана и какой-то
нервной спины то стремительны были, то вялы — неуклюжи до безобразия.
Одевалась Софья Петровна в черное шерстяное платье с застежкой на
спине, облекавшее ее роскошные формы; если я говорю роскошные формы, это
значит, что словарь мой иссяк, что банальное слово "роскошные формы"
обозначает для Софьи Петровны как-никак, а угрозу: преждевременную полноту к
тридцати годам. Но Софье Петровне Лихутиной было двадцать три года.
Ах, Софья Петровна!
Софья Петровна Лихутина проживала в маленькой квартирке,
70
выходившей на Мойку; там со стен отовсюду упадали каскады самых ярких,
неугомонных цветов: ярко-огненных — там и здесь — поднебесных. На стенах
японские веера, кружева, подвесочки, банты, а на лампах: атласные абажуры
развевали атласные и бумажные крылья, будто бабочки тропических стран; и
казалось, что рой этих бабочек, вдруг слетевши со стен, порасплещется
поднебесными крыльями вокруг Софьи Петровны Лихутиной (знакомые офицеры ее
называли ангел Пери, вероятно слив два понятия "Ангел" и "Пери" просто в
одно: ангел Пери)"8.
Софья Петровна Лихутина на стенах поразвесила японские пейзажи,
изображавшие вид горы Фузи-Ямы9,-- все до единого; в развешанных
пейзажиках вовсе не было перспективы; но и в комнатках, туго набитых
креслами, софами, пуфами, веерами и живыми японскими хризантемами, тоже не
было перспективы: перспективой являлся то атласный альков, из-за которого
выпорхнет Софья Петровна, или с двери слетающий, шепчущий что-то тростник,
из которого выпорхнет все она же, а то Фузи-Яма — пестрый фон ее роскошных
волос; надо сказать: когда Софья Петровна Лихутина в своем розовом к и м о н
о по утрам пролетала из-за двери к алькову, то она была настоящей японочкой.
Перспективы же не было.
Комнатки были — малые комнатки: каждую занимал лишь один огромный
предмет: в крошечной спальной постель была огромным предметом; ванна — в
крошечной ванной; в гостиной — голубоватый альков; стол с буфетом — в
столовой; тем предметом в комнатке для прислуги — была горничная; тем
предметом в мужниной комнате был, разумеется, муж.
Ну, откуда же быть перспективе?
Все шесть крохотных комнатушек отоплялися паровым отоплением, отчего в
квартирке задушивал вас влажный оранжерейный жар; стекла окон потели; и
потел посетитель Софьи Петровны; вечно потели — и прислуга, и муж; сама
Софья Петровна Лихутина покрывалась испариной, будто теплой росой японская
хризантема. Ну, откуда же в этой тепличке завестись перспективе?
Перспективы и не было.
71
ПОСЕТИТЕЛИ СОФЬИ ПЕТРОВНЫ
Посетитель оранжерейки Софьи Петровны, ангела Пери (кстати сказать,
обязанный ангелу поставлять хризантемы), всегда ей хвалил японские пейзажи,
присоединяя попутно свои рассуждения о живописи вообще; и наморщивши черные
бровки, ангел Пери веско как-то выпаливал: "Пейзаж этот принадлежит перу X а
д у с а и"...*10 (*Хокусая) ангел решительно путал как все
собственные имена, так и все иностранные слова. Посетитель художник обижался
при этом; и впоследствии к ангелу Пери не обращался с рацеями о живописи
вообще: между тем этот ангел на последние свои карманные деньги накупал
пейзажи и подолгу-подолгу в одиночестве любовался на них.
Посетителя Софья Петровна не занимала ничем: если это был светский
молодой человек, преданный увеселениям, она считала нужным хохотать по
поводу всех его и шутливых, и шутливых не вовсе, и серьезнейших слов; на все
она хохотала, становилась пунцовой от хохота, и испарина покрывала ее
крохотный носик; светский молодой человек становился тогда отчего-то также
пунцовым; испарина покрывала и его нос: светский молодой человек удивляяся
ее молодому, но далеко не светскому хохоту; удивляяся так, относил Софью
Петровну Лихутину к демимонду; между тем на стол появлялась кружка с
надписью "благотворительный сбор" и Софья Петровна Лихутина, ангел Пери,
хохоча, восклицала: "Вы опять сказали мне ф и ф к у — платите же". (Софья
Петровна учредила недавно благотворительный сбор в пользу безработных за
каждую светскую фифку: фифками почему-то называла она нарочито сказанную
глупость, производя это слово от "ф и"...). И барон Оммау-Оммергау, желтый
Ее Величества кирасир, и граф Авен, кирасир синий, и лейб-гусар Шпорышев, и
чиновник особых поручений в канцелярии Аблеухова Вергефден (все светские
молодые люди) говорили за фифкою фифку, кладя в жестяную кружку двугривенный
за двугривенным.
Почему же у ней бывали столькие офицеры? Боже мой, она танцевала на
балах; и не будучи демимондною дамой, была дамой хорошенькой; наконец,
72
она была офицершею.
Если же посетитель Софьи Петровны оказывался или сам музыкант, или сам
музыкальный критик, или просто любитель музыки, Софья Петровна поясняла ему,
что ее кумиры — Дункн и Никиш11; в восторженных выражениях, не
столько словесных, сколько жестикуляционных, она поясняла, что и сама
намерена изучить мелопластику, чтоб исполнить 1танец полета Валькирий ни
более ни менее как в Байрейте 12; музыкант, музыкальный критик
или просто любитель музыки, потрясенный неверным произнесением двух
собственных имен (сам-то он произносил Днкан, Никиш, а не Дункн и
Никиш), заключал, что Софья Петровна Лихутина просто-напросто пустая
бабенка; и становился игривее; между тем очень хорошенькая прислуга вносила
в комнатку граммофон: и из красной трубы жестяное горло граммофона изрыгало
на гостя полет Валькирий. Что Софья Петровна Лихутина не пропускала ни одной
модной оперы, это обстоятельство гость забывал: становился пунцовым и
чрезмерно развязным. Такой гость выставлялся за дверь Софьей Петровной
Лихутиной; и потому музыканты, игравшие для светского общества, были редки в
оранжерейке; представители же светского общества граф Авен, барон
Оммау-Оммергау, Шпорышев и Вергефден не позволяли себе неприличных выходок
по отношению, все-таки, к офицерше, носившей фамилию стародворянского рода
Лихутиных: поэтому и граф Авен, и барон Оммау-Оммергау, и Шпорышев, и
Вергефден продолжали бывать. В их числе одно время частенько еще вращался
студент, Николенька Аблеухов. И потом вдруг исчез.
Посетители Софьи Петровны как-то сами собою распались на две категории:
на категорию светских гостей и на гостей так сказать. Эти, так сказать,
гости были вовсе не гости: это были все желанные посетители... для отвода
души; посетители эти не добивались быть принятыми в оранжерейке; нисколько!
Их почти силком к себе затаскивал ангел; и, силком затащив, тотчас же
отдавал им визит: в их присутствии ангел Пери сидел с поджатыми губками: не
хохотал, не капризничал, не кокетничал вовсе, проявляя крайнюю робость и
крайнюю немоту, а так сказать гости бурно спорили друг с другом. И
слышалось: "революция — эволюция".
73
И опять: "революция — эволюция". Все только об одном и спорили эти,
так сказать, гости; то была все ни золотая, ни даже серебряная молодежь: то
была медная, бедная молодежь, получавшая воспитание на свои трудовые гроши;
словом, то была учащаяся молодежь высших учебных заведений, щеголявшая
обилием иностранных слов: "социальная революция". И опять-таки: "социальная
эволюция". Ангел Пери неизменно спутывал те слова.
ОФИЦЕР: СЕРГЕЙ СЕРГЕИЧ ЛИХУТИН
Среди прочей учащейся молодежи зачастила к Лихутиным одна в том кругу
уважаемая, светлая личность: курсистка, Варвара Евграфовна (здесь могла
Варвара Евграфовна изредка повстречать самого Nicolas Аблеухова).
Под влиянием светлой особы ангел Пери однажды осветил своим
присутствием — ну, представьте же: митинг! Под влиянием светлой особы ангел
Пери поставил на стол и самую свою медную кружку с туманною надписью:
"Благотворительный сбор". Разумеется, эта кружка была предназначена для
гостей; все же личности, относящиеся к гостям так сказать, раз навсегда
Софьей Петровной Лихутиной от поборов освобождались; но поборами были
обложены и граф Авен, и барон Оммау-Оммергау, и Шпорышев, и Вергефден. Под
влиянием той же светлой особы ангел Пери стал захаживать по утрам в
городскую школу О. О. и долбил без всякого толку "М а н и ф е с т" Карла
Маркса 13. Дело в том, что в ту пору у нее ежедневно бывал
студент, Николенька Аблеухов, которого можно было без риску ей познакомить
как с Варварой Евграфовной (влюбленной в Николеньку), так и с желтым Ее
Величества кирасиром. Аблеухов, как сын Аблеухова, всюду, конечно, был
принят.
Впрочем, с той поры, как Николенька перестал вдруг бывать у ангела
Пери, этот ангел тайком от гостей так сказать упорхнул вдруг к спиритам, к
баронессе (ну, как ее?), собиравшейся поступить в монастырь. С той поры на
столике перед Софьей Петровной красовалась великолепно переплетенная
книжечка "Человек и его тела" какой-то госпожи Анри Безансон (Софья Петровна
опять-таки путала: не Анри Безансон — Анни Безант) 14.
74
Свое новое увлечение Софья Петровна старательно скрыла как от барона
Оммау-Оммергау, так и от Варвары Евграфовны; несмотря на свой заразительный
смех и на крошечный лобик, скрытность ангела Пери достигала невероятных
размеров: так, Варвара Евграфовна ни разу не встретилась с графом Авеном, ни
даже с бароном Оммау-Оммергау. Разве только однажды в передней она увидала
случайно меховую лейб-гусарскую шапку с султаном. Но об этой лейб-гусарской
шапке с султаном впоследствии не было речи.
Что под всем этим крылось. Бог весть!
Был еще один посетитель Софьи Петровны Лихутиной; офицер: Сергей
Сергеевич Лихутин; собственно говоря, это был ее муж; он заведовал где-то
там провиантом; рано путру уходил он из дому; появлялся дома не ранее
полуночи; одинаково кротко здоровался просто с гостями и с гостями так
сказать, с одинаковой кротостью говорил для приличия ф и ф к у, опуская в
кружку двугривенный (если были при этом граф Авен или барон Оммау-Оммергау),
или скромно кивал головой на слова "революция - эволюция", выпивал чашку чая
и шел в свою комнату; молодые светские люди про себя его называли
армейчиком, а учащаяся молодежь — офицером-бурбоном (в девятьсот пятом году
Сергей Сергеич имел несчастие защищать от рабочих своей полуротою
Николаевский Мост). Собственно говоря, Сергей Сергеич Лихутин охотнее всего
воздержался бы и от фифок, и от слов "революция — эволюция". Собственно
говоря, он не прочь был бы попасть к баронессе на спиритический сеансик; но
о своем скромном желании на правах мужа вовсе он не настаивал, ибо вовсе он
не был деспотом по отношению к Софье Петровне: Софью Петровну любил он всею
силой души; более того: два с половиною года тому назад он женился на ней
вопреки желанью родителей, богатейших симбирских помещиков; с той поры он
был проклят отцом и лишен состояния; с той поры для всех неожиданно скромно
он поступил в Гр-горийский полк.
Был еще посетитель: хитрый хохол-малоросс Лип-панченко 16;
этот был весьма сладострастен и звал Софью Петровну не ангелом, а...
душканом; про себя же ее называл хитрый хохол-малоросс Липпанченко
просто-напросто: бранкуканом, бран-кукашкою, бранкукан-чиком (вот слова
ведь!). Но держался Липпанченко в границах приличия; и потому-то был он вхож
в этот
75
дом.
Добродушнейший муж Софьи Петровны, Сергей Сергеевич Лихутин, подпоручик
Гр-горийского Его Величества Короля Сиамского полка, относился с кротостью к
революционному кругу знакомств своей дорогой половины; к представителям
светского круга относился он лишь с подчеркнутым благодушием; а
хохла-малоросса, Липпанченко, всего-навсего он терпел: этот хитрый хохол на
хохла, кстати сказать, и не походил вовсе: походил скорей на помесь семита с
монголом; он был и высок, и толст; желтоватое лицо этого господина неприятно
плавало в своем собственном подбородке, выпертом крахмальным воротничком; и
носил Липпанченко желто-красный атласный галстук, заколотый стразом, щеголяя
полосатой темно-желтою парой и такого же цвета ботинками; но при этом
Липпанченко беззастенчиво красил волосы в коричневый цвет. Про себя
Липпанченко говорил, что он экспортирует русских свиней за границу и на этом
свинстве разжиться собирается основательно.
Как бы ни было, Липпанченко, его одного, недолюбливал подпоручик
Лихутин: про Липпанченко ходили темные слухи. Но что спрашивать, кого не
любил подпоручик Лихутин: подпоручик Лихутин, разумеется, любил всех: но
кого особенно он любил одно время, так это Николая Аполлоновича Аблеухова:
ведь друг друга знавали они с самых первых отроческих лет: Николай
Аполлонович был, во-первых, шафером на свадьбе Лихутина, во-вторых,
ежедневным посетителем квартиры на Мойке в продолжение, без малого, полутора
года. Но потом он скрылся бесследно.
Не Сергей Сергеевич, разумеется, виноват в исчезновении сенаторского
сына, а сенаторский сын или даже сам ангел Пери.
Ах, Софья Петровна, Софья Петровна! Одним словом: дама... А от дамы что
спрашивать!
СТРОЙНЫЙ ШАФЕР КРАСАВЕЦ
Еще в первый день своего, так сказать, "дамства", при совершении
таинства бракосочетания, когда Николай Аполлонович держал над мужем ее,
Сергеем Сергеевичем, высокоторжественный венец, Софью Петровну
76
Лихутину мучительно поразил стройный шафер, красавец, цвет его
неземных, темно-синих, огромных глаз, белость мраморного лица и
божественность волос белольняных: те глаза ведь не глядели, как часто
впоследствии, из-за тусклых стекол пенсне, а лицо подпирал золотой воротник
новенького мундирчика (не у всякого же студента есть такой воротник). Ну,
и... Николай Аполлонович зачастил к Лихутиным сперва раз в две недели; далее
— раз в неделю; два, три, четыре раза в неделю; наконец, зачастил
ежедневно. Скоро Софья Петровна заметила под маскою ежедневных заходов, что
лицо Николая Аполлоновича, богоподобное, строгое, превратилось в маску:
ужимочки, бесцельные потирания иногда потных рук, наконец, неприятное
лягушечье выраженье улыбки, проистекавшее от несходившей с лица игры
всевозможнейших типов, заслонили навек то лицо от нее. И как только это
заметила Софья Петровна, она к ужасу своему поняла, что была в т о лицо
влюблена, в т о, а не э т о. Ангел Пери хотела быть примерной женой: а
ужасная мысль, что, будучи верной, она уже увлеклась не мужем,-- эта мысль
совершенно разбила ее. Но далее, далее: из-под маски, ужимок, лягушечьих уст
она бессознательно вызывала безвозвратно потерянную влюбленность: она мучила
Аблеухова, осыпала его оскорбленьями; но, таясь от себя, рыскала по его
следам, узнавала его стремленья и вкусы, бессознательно им следовала, все
надеясь обресть в них подлинный, богоподобный лик; так она заломалась:
появилась на сцену сперва мелопластика, потом кирасир барон Оммау-Оммергау,
наконец, появилась Варвара Евграфовна с жестяною кружкою для собирания
фифок.
Словом, Софья Петровна запуталась: ненавидя, любила; любя, навидела.
С той поры ее действительный муж Сергей Сергеич Лихутин обратился
всего-навсего в посетителя квартирки на Мойке: стал заведовать, где-то там,
провиантом; уходил из дому рано утром; появлялся с полуночи: говорил для
приличия ф и ф к у, опуская в кружку двугривенный, или скромно кивал головой
на слова "революция — эволюция", выпивал чашку чая и шел к себе спать: надо
же было утром как можно ранее встать и идти, где-то там, заведовать
провиантом. Оттого лишь Сергей Сергеич, где-то там, стал заведовать
провиантом, что свободы жены не хотел он стеснять.
77
Но свободы Софья Петровна не вынесла: у нее ведь был такой крошечный,
крошечный лобик; вместе с крошечным лобиком в ней таились вулканы
углубленнейших чувств: потому что она была дама; а в дамах нельзя будить
хаоса: в этом хаосе скрыты у дамы все виды жестокостей, преступлений,
падений, все виды неистовых бешенств, как все виды на земле еще не бывалых
геройств; в каждой даме таится преступница: но совершись преступление, кроме
святости ничего не останется в истинно дамской душе.
Скоро мы без сомнения докажем читателю существующую разделенность и
души Николая Аполлоновича на две самостоятельные величины: богоподобный лед
— и просто лягушечья слякоть; та вот двойственность и является
принадлежностью любой дамы: двойственность — по существу не мужская, а
дамская принадлежность; цифра два — символ дамы; символ мужа — единство
18. Только так получается троичность, без которой возможен ли
домашний очаг?
Двойственность Софьи Петровны мы выше отметили: нервность движений — и
неуклюжая вялость; недостаточность лобика и чрезмерность волос; Фузи-Яма,
Вагнер, верность женского сердца — и "Анри Безансон", граммофон, барон
Оммергау и даже Липпанченко. Будь Сергей Сергеич Лихутин или Николай
Аполлонович действительными единствами, а не двоицами, троичность бы была; и
Софья Петровна нашла бы гармонию жизни в союзе с мужчиной; граммофон,
мелопластика, Анри Безансон, Липпанченко, даже Оммау-Оммергау полетели бы к
черту.
Но не было единого Аблеухова: был номер первый, богоподобный, и номер
второй, лягушонок. Оттого-то все то и произошло.
Что же произошло?
В Софье Петровне Николай Аполлонович-лягушонок увлекся глубоким
сердечком, приподнятым надо всей суетой; не крохотным лобиком — волосами; а
божественность Николая Аполлоновича, презирая любовь, упивалась цинично так
мелопластикой; оба спорили в нем, кого любить: бабенку ли, ангела ли? Ангел
Софья Петровна, как ангелу естественно подобает, возлюбила лишь б о г а: а
бабенка запуталась: неприятной улыбкой она сперва возмущалась, а потом она
полюбила именно это свое возмущение; 78
полюбивши же ненависть, полюбила гаденькую улыбку, но какою-то странной
(все сказали бы, что развратной) любовью: что-то было во всем этом
неестественно жгучее, неизведанно сладкое, роковое.
Неужели же в Софье Петровне Лихутиной пробудилась преступница? Ах,
Софья Петровна, Софья Петровна! Одним словом: дама и дама...
А от дамы что спрашивать!
КРАСНЫЙ ШУТ
Собственно говоря, последние месяцы с предметом своим Софья Петровна
держала себя до крайности вызывающе: пред граммофонной трубой, изрыгающей
"Смерть Зигфрида"19, она училась телодвижению (и еще какому!),
поднимая едва ли не до колен свою шелком шуршащую юбку; далее: ножка ее
из-под столика Аблеухова касалась не раз и не два. Неудивительно, что этот
последний не раз ангела и порывался обнять; но тогда ускользал ангел, сперва
обливая поклонника холодом: и потом опять принимался за старое. Но когда
однажды она, защищая греческое искусство, предложила составить кружок для
целомудренных обнажений, Николай Аполлонович не выдержал: вся многодневная
его безысходная страсть бросилась в голову (Николай Аполлонович в борьбе ее
уронил на софу)... Но Софья Петровна мучительно укусила до крови губ ее
искавшие губы, а когда Николай Аполлонович растерялся от боли, то пощечина
звонко огласила японскую комнату.
"Уу... Урод, лягушка... Ууу — красный шут"20.
Николай Аполлонович ответил спокойно и холодно:
"Если я — красный шут, вы — японская кукла..."
С чрезвычайным достоинством распрямился он у дверей; в этот миг лицо
его приняло именно то далекое, ею однажды пойманное выраженье, вспоминая
которое, незаметно она его полюбила; и когда ушел Николай Аполлонович, она
грохнулась на пол, и царапая, и кусая в плаче ковер; вдруг вскочила она и
простерла в дверь руки:
— "Приходи, вернись — бог!"
Но в ответ ей ухнула выходная дверь: Николай Аполлонович бежал к
большому петербургскому мосту. Ниже увидим мы, как у моста он принял одно
роковое решение (при свершении некого акта погубить и самую жизнь).
79
Выражение "Красный шут" чрезвычайно задело его.
Более Софья Петровна Лихутина его не видала: из какого-то дикого
протеста к аблеуховским увлечениям революцией — эволюцией ангел Пери
невольно отлетел от учащейся молодежи, прилетая к баронессе К. К. на
спиритический сеанс. И Варвара Евграфовна стала реже захаживать. Зато опять
зачастили: и граф Авен, и барон Оммау-Оммергау, и Шпорышев, и Вергефден, и
даже... Липпанченко: и Липпанченко чаще прочих. С графом Авеном, бароном
Оммау-Оммергау, со Шпорышевым и с Вергефденом, даже... с Липпанченко она
хохотала без устали; вдруг, оборвав смех, она спрашивала задорно:
— "Я ведь кукла — не правда ли?"
И они отвечали ей фифками, сыпали серебро в жестяную кружечку с
надписью "благотворительный сбор". А Липпанченко ей ответил: "Вы — душкан,
бранкукан, бранкукашка". И принес ей в подарок желтолицую куколку.
А когда она это самое сказала и мужу, ничего не ответил ей муж, Сергей
Сергеич Лихутин, подпоручик Гр-горийского, Его Величества Короля Сиамского
полка, и ушел будто спать: он заведовал, где-то там, провиантами; но войдя в
свою комнату, он уселся писать Николаю Аполлоновичу кроткое свое письмецо: в
письмеце он осмелился известить Аблеухова, что он, Сергей Сергеевич,
подпоручик Гр-горийского полка, покорнейше просит о следующем: не желая
вмешиваться по причинам принципиальным в отношения Николая Аполлоновича к
бесценно им любимой супруге, тем не менее он просит настойчиво (слово
настойчиво было три раза подчеркнуто) навсегда оставить их дом, ибо нервы
его бесценно любимой супруги расстроены. О своем поведении Сергей Сергеевич
скрыл; поведение его не изменилось ни капли: так же он уходил спозаранку;
возвращался к полуночи; говорил для приличия ф и ф к у, если видел барона
Оммау-Оммергау, чуть-чуть хмурился, если видел Липпанченко, благодушнейшим
образом кивал головой на слова эволюция — революция, выпивал чашку чая и
тихонько скрывался: он заведовал — где-то там — провиантами.
Был Сергей Сергеич высокого росту, носил белокурую бороду, обладал
80
носом, ртом, волосами, ушами и чудесно блистающими глазами: но он был,
к сожалению, в темно-синих очках, и никто не знал ни цвета глаз, ни
чудесного этих глаз выраженья.
ПОДЛОСТЬ, ПОДЛОСТЬ И ПОДЛОСТЬ
В эти мерзлые, первооктябрьские дни Софья Петровна была в необычайном
волнении; оставаясь одна, в оранжерейке, вдруг она начинала морщить свой
лобик, и вспыхивать: становилась пунцовой; подходила к окну, чтоб платочком
из нежного сквозного батиста протереть запотевшие стекла; стекло начинало
повизгивать, открывая вид на канал с проходившим мимо господином в цилиндре
— не более; будто бы обманувшись в предчувствии, ангел Пери зубками начинал
теребить и кромсать засыревший платочек, и потом бежал надевать свою черную
шубку из плюша и такую же шапочку (Софья Петровна одевалась прескромно),
чтоб, прижавши к носику меховую муфту, суетливо слоняться от Мойки до
набережной; даже раз зашла она в цирк Чинизелли 21 и увидела там
природное диво: бородатую женщину; чаще же всего забегала она на кухню и
шепталась с молоденькой горничной, Маврушкой, прехорошенькой девочкой в
фартучке и бабочкообразном чепце. И косили глаза: так всегда у.нее косили
глаза в минуты волнений.
А, однажды, она при Липпанченко, с хохотом выхватила шпильку от шляпы и
всадила в мизинчик:
— "Посмотрите: не больно; и крови нет: восковая я... кукла".
Но Липпанченко ничего не понял: рассмеялся, сказал:
— "Вы не кукла: душкан".
И его, рассердясь, от себя прогнал ангел Пери. Схватив со стола свою
шапку с наушниками, удалился Липпанченко.
А она металась в оранжерейке, морщила лобик, вспыхивала, протирала
стекло; прояснялся вид на канал с пролетавшей мимо каретой: не более.
Чт же более?
Дело вот в чем: несколько дней назад Софья Петровна Лихутина
возвращалась домой от баронессы К. К. У баронессы К. К. в этот вечер были 81
постукиванья; белесоватые искорки бегали по стене; и однажды подпрыгнул
даже стол: ничего более; но нервы Софьи Петровны натянулись до крайности
(после сеанса она бродила по улицам), а ее домовый подъезд не освещался (для
дешевых квартирок не освещают подъездов): и внутри черного подъездного входа
Софья Петровна так явственно видела, как уставилось на нее еще черней
темноты пятно, будто черная маска; что-то мутно краснело под маской, и Софья
Петровна что есть силы дернула за звонок. А когда распахнулась дверь и струя
яркого света из передней упала на лестницу, вскрикнула Маврушка и всплеснула
руками: Софья Петровна ничего не увидела, потому что стремительно она
пролетела в квартиру. Маврушка видела: за спиною у барыни красное, атласное
домино протянуло вперед свою черную маску, окруженную снизу густым веером
кружев, разумеется, черных же, так что эти черные кружева на плечо упали к
Софье Петровне (хорошо, что она не повернула головки); красное домино
протянуло Маврушке свой кровавый рукав, из которого торчала визитная
карточка; и когда пред рукою захлопнулась дверь, то и Софья Петровна увидела
у двери визитную карточку (пролетела, верно, в щель двери); что же было
начертано на визитной той карточке? Череп с костями вместо дворянской короны
да еще модным шрифтом набранные слова: "Жду вас в маскараде — там-то,
такого-то числа"; и далее подпись: "Красный шут".
Софья Петровна весь вечер проволновалась ужасно. Кто мог нарядиться в
красное домино? Разумеется, он, Николай Аполлонович: ведь его она этим
именем как-то раз назвала... Красный шут и пришел. В таком случае как
назвать подобный поступок с беззащитною женщиной? Ну, не подлость ли это?
Подлость, подлость и подлость.
Поскорее бы возвращался муж, офицер: он проучит нахала. Софья Петровна
краснела, косила, кусала платочек и покрывалась испариной. Хоть бы
кто-нибудь приходил: хоть бы Аве...
