Георгий Кубанский. Команда осталась на судне
страница №2
...а обиду. Задолгие годы работы он, крупицу за крупицей, собирал опыт капитанов
траулеров и их предшественников, промышлявших на легких суденышках. В
этом отношении он был неизмеримо сильнее покойного Бассаргина,
пришедшего в траловый флот лет пять назад. Но Иван Кузьмич уверенно
ходил стежками, что протоптали другие промысловики, и ему удавалось
выбирать из них лучшую, более удачливую. Сейчас привычные для
капитанов пути к рыбе закрыла война. И Бассаргин взял на себя трудную
миссию первооткрывателя. Он не шарил вслепую по дну, полагаясь на
случай и личное счастье. У него был точный расчет: перехватить треску,
стремящуюся уйти от натиска холодной воды.
Иван Кузьмич взял переговорную трубку, соединяющую каюту капитана
с ходовой рубкой. Вызвал вахтенного штурмана.
- Как последний подъем? - спросил он.
- Центнера два взяли, - ответил штурман. - Треска.
- Прилов какой?
- Несколько пинагоров, скатов, зубаток. Две сайды попало.
- Сайда? Хорошо! - оживился Иван Кузьмич. - Где сайда, там вода
теплая. Будем ждать настоящую рыбу. А пока... проверьте желудки у
трески.
Ответ штурмана развеял остатки сомнений в правоте покойного
капитана. Еще сутки-другие - и появится рыба.
Немало подивились рыбаки, когда новый капитан вызвал вахту в
четыре часа утра и приказал приступить к разделке улова в полной
темноте.
Улов, сваленный между рабочим бортом и возвышающимися над палубой
люками трюмов, обрабатывает обычно вахта из четырех человек. Один
набрасывает пикой - недлинной палкой с укрепленным на конце стальным
согнутым стержнем - треску на длинный рыбодел. Остальные трое
разделывают ее, стоя на высоких деревянных решетках, чтобы гуляющая по
палубе волна не захлестывала ноги. Крайний рыбак захватывает треску
левой рукой за угол пасти и глаз, ударом тяжелого головоруба
обезглавливает и отбрасывает соседям. Двое "шкерят" - потрошат рыбу,
ребром ладони отделяя печень, и сбрасывают внутренности под стол.
Так было в мирное время, когда ночами палуба ярко освещалась
прожекторами. Сейчас приходилось работать вслепую. Треску брали с
палубы на ощупь и подавали на стол руками. Головорубщик напряженно
ловил падающие на рыбу еле приметные отсветы синей лампочки.
Медленно, очень медленно подвигалась обработка жалкого улова. Что
же будет, когда "Ялта" попадет на косяк?
...Снежный заряд налетел неожиданно. Закружились, заплясали
снежинки в воздухе, укрывая и без того еле приметную на столе рыбу.
Движения матросов замедлились. В недобрую минуту появилась из люка
седая от засохшей соли шапка засольщика Терентьева.
- Брак гоните! - закричал он, показывая выпотрошенную треску. -
Чистый брак! Гляди-ка, что это за разрез? А здесь? Так дело не пойдет.
Солить брак...
И тут усталость продрогших матросов перешла в злость, обрушилась
на протестующего засольщика.
- Ты постой на нашем месте!
- Сознательный!
- У тебя люстра в трюме!
- Прикройся там, а то зубы простудишь!
- Не примут же такую рыбу, - не уступал Терентьев. - Гляди!
Разрез в сторону пошел. По мясу. А кишка болтается...
Голос его потонул в гневных возгласах:
- Вались ты со своей кишкой!
- Указывать каждый может!
- Сгинь, дух соленый, а то запущу треской по шапке!
Иван Кузьмич не знал, кого поддержать в злом споре. Обе стороны
были по-своему правы: и засольщик, требующий чистой обработки улова, и
люди, шкерившие в темноте, в липнущем на лица и глаза мокром снеге. В
их возмущении слышалась обида не столько на справедливые требования
засольщика, сколько на свою беспомощность. Быть может, прервать
обработку улова на время снежного заряда? Нет. Если сейчас остановить
работы, так что же будет, когда пойдет настоящая рыба? Нельзя
прерывать разделку улова ни при каких условиях. Пускай если не рыба в
трюмах, так навыки у команды копятся.
Из поднятого трала вылили рыбу. Кроме трески, в сеть попало
несколько зубаток.
- Зубатка! - Матрос со злостью швырнул в сторону крупную рыбу с
пятнистой, как у пантеры, кожей.
Зубатку разделывают на пласт, прорезая мясо со спины до брюшка.
Никто не хотел первым взяться за работу, требовавшую большой точности.
Желая хоть немного разрядить напряженную обстановку за рыбоделом,
Иван Кузьмич распорядился отнести зубаток на камбуз. Попутно он
приказал боцману выкрасить столешницы рыбоделов в белый цвет. Осветить
палубу нельзя. Пускай хоть темная треска выделяется на рыбоделах.
НА КОСЯКЕ
"Ялта", выписывая крутые зигзаги, медленно двигалась на
юго-восток. Подъемы по-прежнему не радовали. Даже ночью вахта без
особого напряжения справлялась с разделкой более чем скудного улова.
В свободное время рыбаки отсыпались, а то часами просиживали за
домино. В салоне тянулась нескончаемая беседа о небывало крупных
подъемах, удачливых рейсах. Так голодающие охотно ведут разговор о
хлебе - мягком, душистом... и недоступном. Все напряженно ждали
появления Корнея Савельича с большим блокнотом, куда он записывал
сводки Совинформбюро.
Вести с фронтов шли не радующие. Утешало рыбаков, что фронт за
Мурманском держится прочно. Гитлеровцы больше и не пытались там
наступать. Зато, даже по скупым сообщениям Совинформбюро, нетрудно
было понять, с каким ожесточением продолжалась битва за Баренцево
море. Любая весточка о ней вызывала горячие толки в салоне и на
палубе. Ведь холодные волны, окружавшие "Ялту", и были фронтом, полем
боя.
Иван Кузьмич упорно не уходил из рубки. Он лично распоряжался
спуском и подъемом трала. А когда выливали рыбу, капитан спускался на
палубу и потрошил поднятую с глубины треску. В желудках трески
появились мелкие рачки - капшак, или черноглазка, как их называют
рыбаки. Двигаться на холодный восток рачки не могли. В этом Ивана
Кузьмича убеждал не только личный опыт, но и планшет покойного
Бассаргина. Милях в сорока на восток путь траулера преграждала
холодная вода. Следовательно, где-то поблизости капшак скопится,
образует плотную массу. За ним и треска собьется в косяк.
К ночи трал поднял почти полтонны рыбы. Это уже был улов. Хоть и
небольшой, но улов. Радость живо облетела траулер. Свободные от вахты
рыбаки высыпали на палубу, ждали нового подъема.
Напряженную тишину разрядил возглас Фатьяныча:
- Рыба!
С палубы ему ответил сдержанный говор. Матросы словно боялись
спугнуть рыбу.
А сверху, с невидимого в темноте открытого крыла ходовой рубки,
подтверждая сорвавшийся у тралмейстера возглас, прозвучал голос
капитана:
- Боцман! Поставить второй рыбодел.
Палуба ожила, зашумела.
Стол еще только закрепляли, а рыбаки уже пристраивали возле него
решетчатые подножья, пробовали на ноготь лезвия ножей и ожесточенно
правили их о жесткие проолифенные рукава роконов. Кто-то стучал
рукояткой ножа по столешнице и радостно, во весь голос кричал:
- Рыбы! Рыбы!
Оборвал расшумевшихся рыбаков строгий окрик капитана:
- Базар на палубе! Базар!
В легких синеватых отсветах проворно скользили темные тени -
вахта спускала трал. Ивану Кузьмичу хотелось не мешкая проверить:
случайный ли это был подъем или же "Ялта", по рыбацкому выражению,
"оседлала косяк"?
Из негромкого шума возле рыбодела выделился глухой бас Корнея
Савельича
- Внимание, товарищи! Первая вахта объявляет себя ударной
фронтовой вахтой и берет обязательство шкерить не менее чем по три
рыбы с половиной в минуту на человека.
Ответом ему был дружный смех работающих за вторым столом.
Удивили! Ударнички! Три рыбины в минуту! С половинкой! Новички и те
шкерили по пять. А тут... фронтовики!
- Разрешите считать ваш смех ответом на вызов первой вахты? -
спросил Корней Савельич
Смех оборвался. Лишь сейчас рыбаки заметили, как медленны и
неточны их движения. Три рыбы в минуту? Оскорбительная норма!
Выручил их голос капитана.
- Вира трал!
Первая вахта воткнула ножи в столешницу и, готовясь к подъему,
заняла свои места у лебедки и траловых дуг.
На этот раз радость на палубе перешла в ликование. Улов был
настоящий. Почти две тонны. И чистый. Одна треска. Теперь сомнений
быть не могло: "Ялта" на косяке.
И, словно утверждая общую радость, капитан приказал:
- Боцман! Поставить третий рыбодел.
Рыбы на палубе было достаточно. Пора бы свернуть трал и обратить
все силы на обработку улова. Так думала команда, но не капитан. Иван
Кузьмич тралил сейчас очень недолго - всего двадцать минут, хотя это и
отрывало вахту от рыбодела, снижало выработку. Заваливать палубу рыбой
не следовало. Прихватит ее морозцем, потом возись, оттаивай кипятком.
В то же время надо было выяснить, насколько велик косяк.
К концу вахты Иван Кузьмич спустился в трюм. Осмотрел заполненные
первым уловом чердаки. Озабоченность его усилилась. На трех столах
обработали трески меньше, чем делали при свете прожекторов на одном.
Плохо. И вовсе грустно стало, когда Корней Савельич объявил, что
первая вахта не выполнила обязательства.
В ответ прозвучал чей-то протяжный свист. И только. Ни смеха, ни
шуток.
Час проходил за часом. Обработка улова в темноте явно не
ладилась. И поторапливать матросов ни Иван Кузьмич, ни Корней Савельич
не рисковали. Спешка не быстрота. Долго ли в темноте промахнуться,
ударить тяжелым головорубом по руке или полоснуть ножом по пальцам?
За минувшие дни Иван Кузьмич успел присмотреться к первой вахте.
Матросы сработались быстро. Малыш подавал рыбу. Оська отсекал у трески
головы. Быков шкерил ровно, с выработанной десятилетиями
автоматической точностью. Легко, без заметного напряжения работал и
Марушко. Так было днем, при свете. Зато в темноте первая вахта быстро
"скатывалась" на последнее место.
Иван Кузьмич оставил в рубке Анциферова, а сам спустился по
отвесному трапу в сырой трюм.
Остановился он у желоба первой вахты. Перехватывая скользящую
сверху выпотрошенную рыбу, капитан внимательно осматривал ее и
отбрасывал засольщикам.
Спустя десять минут все, что делалось наверху, стало ясно. И все
же Иван Кузьмич решил проверить свои наблюдения.
- Чей это разрез? - Он показал Терентьеву крупную треску.
- Быкова работа, - ответил засольщик и охотно пояснил: - Старик
сперва прижмет рыбину к столешнице. Брюшко натянется. Острым ножом
чуть провел - и порядок. Разрез как по ниточке. А вот работенка его
напарника. Разрез волнистый. С краю ножа, можно считать, прорвана.
Почему? Нож тупой. Вот и выработка у него новичковая. На две быковских
рыбины он отвечает одной.
Иван Кузьмич вытер руки о висящую на гвозде мешковину и поднялся
на палубу.
- Дай-ка нож, - подошел он к Марушко.
- Возьмите у Быкова,- ответил Марушко. - У него острее.
- Дай нож! - строго повторил капитан.
Он взял нож, провел пальцем по лезвию и сказал:
- Становись на рубку голов.
- Да я подточу сейчас нож... - начал было Марушко.
- Рубить будешь, - оборвал его капитан. - Баштан! Отдай ему
головоруб. Становись шкерить.
На рубке голов за спину соседа не спрячешься. Стоило Марушко
замешкаться, как Быков и Оська уже грохочут рукоятками ножей по
столешницам, кричат:
- Рыбы! Рыбы!
Спустя два часа первая вахта поравнялась с третьей.
Под утро капитан остановил работы и отправил матросов отдыхать.
Пускай люди выспятся, пока на палубе темно. Зато в светлое время все
три вахты будут работать с полной нагрузкой.
РЫБА!
Иван Кузьмич появился в рубке задолго до рассвета. Людей
следовало будить расчетливо. Нельзя было терять и пяти минут светлого
времени. Но и для матроса, после изнурительной ночной вахты, дорога
каждая минута отдыха.
Небо на востоке поблекло. Мелкие звезды тонули в нем, гасли. На
горизонте еле приметно наметилась светлеющая полоса.
Пока матросы завтракали, забрезжил вялый полярный рассвет.
Проваливаясь выше колен в рыбе и зябко поеживаясь со сна, пробирались
рыбаки на свои рабочие места. На помощь к ним вышел третий штурман,
два механика и свободные от вахты кочегары.
Даже в сером рассветном сумраке работа шла на редкость споро.
Рыба за рыбой летели со столов в желоба, скользили в трюмы.
Над морем показался край темно-вишневого в сизой дымке солнца,
когда Корней Савельич объявил:
- Стол командного состава опередил всех. - Он выждал, пока затих
вызванный его словами гул на палубе, и добавил: - Делают на нем восемь
с четвертью рыбин в минуту на шкерщика.
Командиры торжествовали недолго. Умелые, но не привыкшие подолгу
стоять у рыбодела, они не выдержали взятого сгоряча темпа. Вперед
вырвалась вторая вахта, правда, с более скромными результатами - около
восьми рыбин в минуту. Но и этот успех оказался недолговечным. Все
чаще за столом первой вахты слышалось боевое:
- Рыбы! Рыбы!
И грохот рукоятками ножей по столешнице.
Марушко рубил с окаменевшим от напряжения лицом. Капли пота
сбегали по лбу и щекам, покачивались на подбородке и, падая на
промерзшую, жесткую куртку, остывали на груди мутными льдинками.
Притих и Оська Баштан: не до болтовни. Быков стоял на широко
расставленных ногах, прочно, с неподвижным скуластым лицом, похожий на
высеченного из камня божка. Лишь руки его, большие, ловкие,
выбрасывали через равные промежутки времени треску за треской.
Из сизой дымки над горизонтом поднялось тяжелое оранжевое солнце.
Бронзовые блики залили пологие гребни волн, траулер. Лица матросов
словно покрылись крепким знойным загаром.
Вместе с солнцем появились и чайки. С гортанными криками носились
они возле траулера, выхватывая из воды смытые с палубы вместе с
отбросами кусочки лакомой тресковой печени.
На палубе первое утомление схлынуло. Ритм работ выровнялся, стал
устойчив. Первая вахта медленно, но настойчиво тянула выработку вверх,
довела ее до восьми с половиной рыбин в минуту, о чем рубка немедленно
оповестила все столы.
Весь короткий день никто из рыбообработчиков не отошел от
рыбоделов. Лишь когда стемнело совершенно, Иван Кузьмич приказал
команде идти на обед.
- Прежде отдохнуть надобно, - негромко сказал Быков. Не выпуская
из руки покрытый рыбьей слизью и кровью нож, он привалился спиной к
рыбоделу.
- Прежде по сто грамм выпейте, - сказал Иван Кузьмич. - Заслужили
сегодня.
Усталые матросы ополоснули руки под шлангом, бьющим забортной
водой, и потянулись в салон. После шести часов непрерывной работы на
морозе, в мокрых рукавицах, отказаться от заслуженного угощения не
могли даже люди, равнодушные к выпивке.
В салоне на длинных столах уже стояли расставленные поварихой
кружки. Рядом с ними - тарелки с густым борщом.
Замысел Ивана Кузьмина удался полностью. Водка обожгла усталых и
продрогших рыбаков. Они выпили и взялись за ложки.
Не все после позднего и сытного обеда добрались до своих кают.
Были и такие, что заснули возле столов, на обитых кожей скамьях. Никто
не обратил внимания на такое вопиющее нарушение порядка. Разве
укладывался в строгие и разумные правила весь этот рейс? Возможно ли
было сейчас придерживаться буквы устава?
Пока рыбаки отдыхали, у них появился могучий союзник. Высоко в
небе зародилось длинное прозрачное облачко, излучающее слабый молочный
свет. Еле приметные блики его выделялись в темноте на лобовой стене
ходовой рубки, выгнутых скулах спасательных шлюпок, привязанных к
вантам белых буях.
- Капитан! - крикнул с палубы одиноко маячивший там Фатьяныч. -
Гляди-ка наверх. Заполыхает сейчас!..
Облачко, постепенно снижаясь, вырисовывалось на небе все четче.
Оно уже походило на падающий столб. Постепенно столб рос, превращался
в наклонно нависшую над морем светящуюся спираль. Витки ее становились
ярче. В глубине их появились нежные голубые оттенки.
Блики северного сияния искрились уже и на заиндевевших бортах и
на ледовых наплывах, свисающих с кормы и полубака. На темном небе
голубоватыми полосками выделялись ванты. А вершины мачт сияли, словно
излучая фосфоресцирующий мягкий свет. К голубым тонам спирали
примешивались новые, зеленые...
На "Ялте" не замечали красот северного сияния, тончайших голубых
и зеленых переливов. Рыбаков радовало другое: треска виднее была на
белых столешницах. Поток скользящей по желобам рыбы нарастал.
Терентьев больше не выглядывал из трюма. Брака в обработке не было.
А трал в каждый заход поднимал верных полторы тонны. За двадцать
минут траления! Приходилось все время напрягать силы: стоит лишь
несколько замедлить темп, и возле рыбоделов образуется завал трески.
Цветение неба все усиливалось. Спокойное море полыхало мягкими
зеленоватыми бликами, будто подсвеченное из глубины мириадами
крохотных лампочек.
- Третья вахта сделала по пять с лишним рыбин в минуту! - объявил
равнодушный к буйному цветению неба и моря Иван Кузьмич.
Палуба встретила его слова одобрительными возгласами. После
минувшей ночи с ее изнурительным трудом и мизерными результатами это
была победа. Большая победа!
- А как остальные? - кричали с палубы. - Всех назовите!
- Первая и вторая вахты вытянули меньше пяти на брата, - ответил
капитан. - Командиры немного отстали... - Он заметил неловко
переминающегося рядом с собой боцмана и недовольно спросил: - Что у
тебя?
- Дело такое... - Матвеичев вздохнул и переступил с ноги на ногу.
- Насчет продовольствия.
- Да что ты за душу тянешь? - вспылил Иван Кузьмич, уже понимая,
о чем пойдет разговор. - Выкладывай.
- Хлеба осталось на шесть дней всего, - решился наконец боцман. -
Жиров и сахару тоже... дней на восемь.
- Налегай на рыбку, - недовольно бросил Иван Кузьмич.
Уйти с богатого косяка с незаполненными трюмами? Даже мысли такой
нельзя было допустить!
- И так-то налегаем. - Боцман снова переступил с ноги на ногу. -
Только без хлеба трещочка не идет. Работенка наша... сами знаете.
- Сократи норму хлеба! - сухо приказал Иван Кузьмич и отвернулся
к окну, показывая, что разговор окончен.
Матвеичев потеребил в руках шапку и вышел.
Иван Кузьмич стоял у окна и не видел ни палубы, ни моря. Досада
душила его. Бродили по морю. Скребли тралом голое дно... И людей
кормили досыта. А теперь, когда с таким трудом оседлали косяк - и
какой косяк! - продовольствие на исходе.
Капитан взглянул на часы. Подходило время радиосвязи с портом.
Иван Кузьмич вызвал на вахту Анциферова, а сам прошел в радиорубку.
Доклад его был короток, даже сух. Зоя заметила состояние капитана
и держалась деловито, по-служебному.
- Задачу вы выполнили, - ответил порт. - Проверьте, старательно
проверьте косяк и, как только останется двухсуточный запас
продовольствия, определитесь поточнее и возвращайтесь.
Иван Кузьмич вышел из радиорубки. Настроение было отвратительное.
Уйти с такого косяка полузагруженным? После гибели капитана, после
каждодневного риска! Этого Иван Кузьмич даже представить себе не мог.
Промысловый азарт похож на болезнь. Он притупляет все чувства,
кроме одного: больше взять из моря. Больше! Так получилось и с Иваном
Кузьмичом. Стоило ему попасть в хорошую промысловую обстановку, и все
помыслы его оказались настолько заняты уловом, что даже услышанное из
порта: "Задачу вы выполнили" - было воспринято им как нечто
второстепенное. Ни о чем ином, кроме улова, он и думать не мог. Даже
война, опасность оказались оттеснены куда-то в сторону.
Больше рыбы, больше! Для тех, кто проливает свою кровь на
фронтах, для их жен, детей, матерей. Несколько раз за сутки Иван
Кузьмин спускался в трюмы, проверял, как прибавляется в чердаках
треска. С лица его не сходило недовольное выражение. Не раз, глядя из
рубки на неловкие движения матроса-новичка, он с трудом преодолевал
знакомый зуд в руках. Взялся бы сам за нож да показал, как разделывают
треску старые поморы.
Но капитан ничего не мог изменить. Запасы продовольствия таяли.
"Ялта" должна была вернуться в Мурманск загруженной лишь наполовину.
При одной мысли об этом капитан мрачнел.
- Давай, ребята, давай! - гремел его голос. - Пока небо полыхает,
старайтесь. Под утро погаснет наше освещение. Все отдохнете. Досыта!
Подогревать команду было незачем. Промысловый азарт охватил не
только бывалых рыбаков, но и новичков, впервые стоявших у рыбодела.
Замолкнет капитан, и снова на палубе тишина. Слышен лишь мягкий
звук головорубов да сочные шлепки падающей на желоба рыбы. Странные,
зеленоватые с голубым отливом люди выстроились по трое за каждым
столом и плавно, словно в ритме им одним слышной и понятной музыки,
разделывали таких же странных, зеленых с черным, рыб.
ВЗРЫВ
Восьмые сутки удачного промысла были на исходе, когда Иван
Кузьмич впервые позволил себе выспаться по-настоящему. Строго наказав
вахтенному штурману разбудить его, если произойдет что-либо
значительное, он прилег на диван.
Ему показалось, что он только заснул, когда дверь скрипнула.
Иван Кузьмич открыл глаза. На лбу его сбежались гневные морщины.
В дверях стоял боцман. Мог бы найти другое время.
- В салон просят, - сказал Матвеичев.
- Меня? - приподнялся Иван Кузьмич. - Кто просит?
- Насчет хлеба.
Иван Кузьмич давно ждал этого неприятного объяснения и все же
подготовиться к нему не успел.
- Обратись к помполиту, - буркнул он. - Пускай разберется...
- Корней Савельич там. Только без вас невозможно, - настаивал
Матвеичев. - Никак.
В салоне шестеро матросов сидели перед полными мисками. Возле
каждого из них лежало по куску хлеба.
- Что у вас тут стряслось? - с нарочитой беспечностью спросил
Иван Кузьмич.
- С хлебом нас жмут, - поднялся со скамьи Марушко. - Жмут так...
спасу нет. Что ни день, пайку уменьшают. Сегодня к обеду дали по куску
хлеба, и все.
- Я приказал рыбы не жалеть. - Иван Кузьмич обернулся к боцману.
- На одной рыбе не поработаешь, - заговорил пожилой кочегар. - Мы
все отдаем палубе. Сил не жалеем. Но и нам отдайте что положено. И
так-то замотались за неделю... Не люди стали.
- Все? - сухо спросил Иван Кузьмич и обратился к стоящему в
стороне Корнею Савельичу: - Вы объяснили команде наше положение?..
- По три раза на день объясняет, - перебил его Марушко. - Все
разъяснил. Только разъяснениями брюхо не набьешь.
- И тем не менее, - сухо остановил его капитан, - до возвращения
в порт придется работать на сокращенном пайке.
- Какая ж это работа? - проворчал кочегар. - И так-то ноги не
держат. Шуруешь, шуруешь у топки. А потом нож в руки и айда на
подвахту, шкерить.
- По шестнадцати часов не отходим от рыбоделов, - подхватил
Марушко.
- Вечером, на смене вахт, соберите общее собрание, - сказал Иван
Кузьмин помполиту. - Пускай выскажутся не трое-четверо, а вся команда.
- Нам собрание не нужно! - закричал Марушко. - Мы хлеба хотим!
- Матросу положено восемьсот грамм на день, - настаивал кочегар.
- Положите их на стол.
- Как вы разговариваете?! - одернул его Иван Кузьмич. - Идет
война, на фронте, не щадя своих жизней, борются с врагом ваши братья,
отцы. Наш долг, долг советских людей внести хоть какой-то вклад в
общее дело.
- Здесь не армия! - дерзко уставился на капитана Марушко. - На
губу не посадишь!..
- Надо будет - посажу, - жестко оборвал его капитан.
- Сажай! Сам-то поел досыта, побрился с одеколончиком, выспался.
А мы щетиной обросли. Гляди. - И Марушко провел ладонью по небритой
щеке.
- Я ем то же, что и все, - с трудом сдерживая готовый прорваться
гнев, ответил Иван Кузьмич и подумал: "Вот чем ты перетянул людей на
свою сторону!"
- Ничего! - Щучий рот Марушко растянулся в злой улыбке. - Вам не
хватит за общим столом, так и в каюту принесут...
- Чего болтаешь? - неожиданно вмешалась повариха. - Зря тебя,
паразита, из тюрьмы выпустили. Поспешили.
- Слыхали! - Марушко обернулся к выжидающе притихшим товарищам. -
Горбатимся, калечимся круглые сутки. И нас еще попрекают!..
Оборвала его резкая трель судового звонка.
Все замерли.
- Тревога! - негромко произнес капитан. - По местам!
Тяжело дыша, он пробежал проход, рубку и выскочил на открытое
крыло.
Над траулером кружили три самолета: большой и два поменьше.
Солнце уже скрылось за горизонтом. Небо на востоке потемнело. В
последних закатных лучах боевые машины казались красными. Не верилось
даже, что на красных самолетах... враги.
И, словно отвечая на сомнения Ивана Кузьмича, крайняя машина
отвалилась от строя. Слегка накренившись, она плавно разворачивалась
на траулер.
В два прыжка Иван Кузьмич оказался в рубке. Не отрывая взгляда от
самолета, он положил руку на холодную рукоятку машинного телеграфа.
В мертвой тишине рубки очень четко прозвучал шепот третьего
штурмана:
- Торпедоносец.
Иван Кузьмич стиснул холодную рукоятку. Почему-то вспомнилась
дымящаяся папироса рядом с белыми пальцами Бассаргина.
Самолет стремительно приближался. Вот он выровнялся. Лег на
боевой курс. Капитан скорее угадал - по тому, как дернулся в воздухе
самолет, - чем увидел, как от фюзеляжа отделилась торпеда.
- Лево руль! - крикнул он. И рывком отвел от себя рукоятку
машинного телеграфа.
Широкая черная стрелка скользнула по циферблату на "Самый
полный".
"Ялта" круто сворачивала направо. Слева на темном море появился
пенистый бугор. Он быстро приближался к носу траулера.
Пальцы капитана стиснули оконный поручень.
Медленно, до жути медленно заворачивала "Ялта". Казалось, что
судно стоит на месте, слегка переваливаясь с боку на бок...
След торпеды показался у носа траулера. Мгновение! Секунда. Еще
секунда. Бурун появился справа от носа.
Второй самолет круто снижался на "Ялту".
"Истребитель!" - отметил про себя Иван Кузьмич.
Встречая врага, яростно залился над рубкой пулемет, заглушил рев
пролетающей над судном машины.
Резко обожгло лежащую на поручне кисть левой руки. Иван Кузьмич
отдернул ее, но взглянуть на рану не успел. У форштевня и левее рубки
взметнулись высокие курчавые всплески. Бомбы!
И снова нарастает густой басовый гул. Снова заходит самолет.
Страшной силы удар тряхнул траулер. Нос его подскочил высоко над
морем и тут же зарылся в волну.
На палубе кричали:
- В машинное ударила!
- Тонет, тонет! Гляди, тоне-ет!
- Бей пожарную тревогу!
Иван Кузьмич оцепенел. Он ничего не мог понять. Кто тонет? Где
пожар? И почему одни голоса звучат на палубе тревожно, почти отчаянно,
а другие радостно?
Капитан не видел из рубки, как истребитель, сбросив бомбы,
пронесся низко, почти над мачтами, и вдруг вздрогнул, словно ударился
о невидимое препятствие в воздухе, и, потеряв и без того
незначительную высоту, шлепнулся брюхом о воду. Подскочил, ударился
еще раз и еще и слился с темным морем. Иван Кузьмич посмотрел на
залитую кровью кисть.
Внизу послышался характерный свист стравливаемого пара. Судно
быстро теряло ход.
Иван Кузьмич подскочил к переговорной трубке, связывающей рубку с
машинным отделением. Вытащил из блестящего медного раструба пробку.
Дунул в него.
- Кочемасов слушает.
- Докладывай.
- Бомба ударила небольшая, весом примерно...
- Куда ударила? - перебил капитан. - Какие повреждения?
- Бомба пробила подзор и разорвалась на фундаменте машины.
- Короче.
- Я не стану перечислять повреждения. Их много...
- Не надо, - снова перебил капитан. - Проверьте и доложите: можно
исправить машину в море, самостоятельно?
- Нечего и проверять, - ответил старший механик. - Машина
разбита. Люди тушат пожар.
- Ясно. - Лишь сейчас Иван Кузьмич заметил стелющийся по палубе
дым и закрыл медной пробкой раструб переговорной трубки.
Он увидел в дверях запыхавшегося, красного Корнея Савельича с
потертой кожаной сумкой с красным крестом.
- Некогда мне, некогда! - отмахнулся здоровой рукой капитан. -
Судно горит! - и выбежал из рубки.
КАТАСТРОФА
Корней Савельич нагнал капитана на открытом переходе, ведущем из
надстройки в радиорубку. Корней Савельич повидал на своем веку всяких
пациентов. И когда капитан попробовал высвободить раненую кисть из его
рук, он грубовато прикрикнул:
- Я спешу больше вас. Меня раненые ждут.
Иван Кузьмич стиснул зубы и притих.
В густеющих сумерках невозможно было разобраться в том, что
происходит на палубе. Прежде всего бросилась в глаза черная пробоина
над машинным отделением. Из нее вырывался дрожащий столб теплого
воздуха. Матросы окатывали из шлангов радиорубку и прилегающие к
машинному отделению стены надстройки. Взрыв свалил дымовую трубу, и
она закрыла проход на корму.
- Эй! Кто там на корме? - не выдержал Иван Кузьмич. - Руби
бакштаги! Трубу за борт!
Возле трубы появились два матроса. Послышались удары, лязг
металла о металл.
Из дыма неожиданно вынырнул Анциферов. Легко взбежал на переход.
Протирая тыльной стороной кисти, красные, слезящиеся глаза, всмотрелся
в сторону кормы.
- Кончай поливать радиорубку! - закричал он. - Навались на трубу,
пока никого не придавило.
Взгляд его задержался на подвешенной руке Ивана Кузьмича,
приметил розовые пятна крови, просачивающейся сквозь марлю.
- В котельную огонь не прорвался, - сообщил он, успокаивая
раненого капитана. - В машинном пламя сбили.
- Сбили! - повторил Иван Кузьмич. - А дым? Хоть лопатой отгребай.
- Маскировка! - с невольно прорвавшейся гордостью ответил
Анциферов. - Дымовые шашки у меня всегда были наготове. Для имитации
пожара. Как ударила бомба, вахтенный механик сразу запалил их. Чтоб
остальные два, - он кивнул вслед удалявшимся самолетам, - нам не
добавили.
Лишь сейчас Иван Кузьмич заметил, что дым действительно какой-то
не очень едкий.
- На помпе! - закричал Анциферов. - Качай, качай! Рано загорать!
- и, так же неожиданно скатившись по трапу, пропал в дыму.
С протяжным гулом рухнула в воду дымовая труба. Лицо Ивана
Кузьмича исказилось. Все летит к чертям! Машина разбита. Замерли
грузовые стрелы, руль, лебедка, брашпиль. Стынут трубы паропровода.
Омертвела "Ялта".
- Руку саднит? - Корней Савельич заметил, как изменилось лицо
капитана. - Это от холода. Надо бы поглядеть, что в салоне.
- Ступай погляди, - буркнул Иван Кузьмич, разгадавший нехитрую
уловку Корнея Савельича. - Мое место здесь...
Перебил его истошный выкрик снизу:
- Вахрушева ранило... В голову!
Корней Савельич подхватил санитарную сумку и неловкой рысцой
затрусил на голос.
Иван Кузьмич остался на переходе один. В распоряжения Анциферова
вмешиваться не следовало. Командовать двоим нельзя. Это лишь приведет
к бестолковщине, к сумятице. И уйти нельзя. Лучше, когда команда видит
капитана, пускай даже раненого, но уверенного и спокойного, на месте.
- Иван Кузьмич! - подошла Зоя. - Перед самым налетом я приняла
сообщение, что в нашем квадрате укрылся поврежденный торпедными
катерами вражеский рейдер.
- Запроси точнее... - Иван Кузьмич беспокойно всмотрелся в лицо
радистки. - Ты что?..
- Рация разбита, - тихо ответила Зоя и с трудом добавила: -
Аварийная тоже.
Из машинного отделения волоком вытащили кого-то и принялись
срывать с него тлеющую одежду.
- Корнея Савельича! - закричали на палубе. - Корнея Савельича к
машинному!
Иван Кузьмич почувствовал, что боль в руке усилилась. Придерживая
раненую кисть здоровой рукой, он спустился в салон.
- Что делать-то будем? - встретила его бледная Глаша. - Машина
разбита. Пара-то не будет. Света-то не будет. Померзнем все. Ни
сготовить людям, ни чайку согреть...
- Запричитала! - с досадой перебил ее Иван Кузьмич. - А еще
поморка!
- Да я-то...
- Вызови боцмана.
Матвеичев вбежал в салон с закопченным лицом, в опаленной
брезентовой куртке. Брови и усы его закурчавились от жара, порыжели.
- Наладь-ка в салоне камелек! - приказал капитан. - Да
по-быстрому. Покамест народ работает. Трубу выведи в иллюминатор.
Выход обложи асбестом. Чтобы новый пожар не устроить.
Иван Кузьмич проводил боцмана до дверей и обернулся к горестно
слушавшей поварихе:
- На камельке ты и рыбки поджаришь и чайку вскипятишь. Да и люди
согреются тут после вахты.
- Какая уж теперь вахта! - протянула Глаша.
- Покамест в порт не придем, каждый будет нести вахту, -
недовольно остановил ее капитан. - Поняла?
Ответить повариха не успела. Дверь широко распахнулась. Вошел
Корней Савельич. За ним боком протиснулся в дверь матрос с тюфяками.
Осторожно внесли двух раненых и обожженного кочегара. Последним вошел
в салон третий штурман. Он бережно, как ребенка, нес неестественно
толстую, забинтованную руку.
- Стели два тюфяка на пол, - распоряжался Корней Савельич. -
Клади людей.
- А если на скамьях? - спросил помогавший ему матрос.
- Узки скамьи, - ответил Корней Савельич. - На полу спокойнее
будет.
И придержал дверь, пропуская еще двух матросов с тюфяками.
- Куда их столько? - Иван Кузьмич кивком показал на груду
тюфяков.
- В каютах, под полубаком, уже иней на иллюминаторах, - ответил
Корней Савельич. - Придется людям располагаться здесь, по очереди, что
ли. Да и... - он понизил голос, чтобы слышал его один капитан, - не
весело сейчас забиваться по каютам. На людях легче.
- Пожалуй, - согласился Иван Кузьмич.
Освещенный двумя свечами салон казался тесным и работающие в нем
люди - неповоротливыми. Они все время что-то теряли, искали, мешали
друг другу.
- Зажги еще свечу, - сказал Корней Савельич Глаше.
- Третью?
- Да.
- Ой, беда, беда! - Повариха растерянно оглянулась. - Не знаю,
куда свечи-то сунула. Вот дура-то я беспамятная!
- Найди и зажги, - строго повторил Корией Савельич.
Глаша скрылась в темном камбузе, отделенном от салона легкой
дощатой перегородкой. Загремела посуда. Послышались вздохи, жалобное
причитание.
Третьей свечи Глаша так и не нашла. В приметы она, конечно, не
верила. Но на всякий случай... Зачем испытывать судьбу? В такое время!
ПОСЛЕ ВЗРЫВА
Темень укрыла подбитую "Ялту". Прижатая тяжелой свинцово-сизой
тучей, светлая полоска над горизонтом тускнела. О работах на палубе
нечего было и думать. Только ручные помпы однообразно чавкали,
откачивая воду из машинного отделения. Нарушали мертвую тишину шаги
вахтенных да мерный всплеск волн у бортов.
Шумно было лишь в машинном отделении. Огромное помещение освещала
горящая на стальных переходах промасленная пакля. Багровые отсветы
метались по потолку, вспыхивали на истертых ногами до блеска
металлических трапах, отражались в прибывающей воде. Едкий запах
горелого масла и щелочи от разряженных огнетушителей щипал глаза и
горло, мешал дышать.
Матросы, стоя по колено в ледяной воде, загоняли деревянные
пробки в мелкие пробоины. Второй механик с Пашей и Оськой силились
ввести заостренный конец кола в большую пробоину. Тугая струя била из
нее с огромной силой, отбрасывала кол в сторону.
- Дай-ка я вперед стану.
Оська поменялся местами с механиком, встал первым и, жмурясь от
бьющих в лицо брызг, подвел острие кола по борту к краю пробоины.
- Товсь! - Он набрал полную грудь воздуха и хрипло крикнул: -
Р-разом!
Три сильных тела навалились на кол. Острый конец его врезался в
край тугой струи, сплющил ее, раздавил на десятки плоских плотных
струек.
- Еще, еще! - Оська напрягся так, что в пояснице хрустнуло. -
Чуто-ок!
Скользя сапогами по металлическому настилу, Оська всем телом
навалился на кол. Мелкие струйки били в плечи, грудь, секли
разгоряченное лицо, слепили...
Позади глухо бухнула кувалда. Оська не слышал удара, а
почувствовал его грудью, руками, всем телом, словно сросшимся с мокрым
колом.
- Смелее бей! - прохрипел он.
Еще удар, отдавшийся по всему телу. Еще. Кол входил в пробоину
все глубже. Рваные края ее врезались в древесину, отдирая мелкие щепки
и вьющуюся стружку.
Кол плотно сидел в пробоине. Оставалось закрепить его и
законопатить последние щели.
Оська выпрямился. Сердце стучало часто и сильно. Мощные толчки
его отдавались в голове тягучим, непрерывным трезвоном.
Рядом матросы крепили пластырь из тюфяка, закрывавший несколько
мелких пробоин. Прижали его снаружи дощатым щитом. Между ним и
стальной опорой забили толстую доску, намертво прихватившую пластырь.
- Пробоины выше ватерлинии заделаем завтра, - послышался голос
старшего механика Кочемасова. - А сейчас... всем, кроме вахтенных,
обсушиться, отдохнуть. Вторая вахта остается в машинном. Следите за
пробоинами, швами обшивки. Чуть увидите протечку - будите меня.
Случится что посерьезнее - бейте водяную тревогу.
Оська тронул Пашу за плечо и сказал:
- Пошли.
Они с трудом втиснулись в переполненный салон и стали в
недоумении.
Как и предвидел Корней Савельич, в салоне, освещенном робкими
огоньками двух свечей, сбилась почти вся команда. Многие матросы были
мокры. Но пробираться в темноте по палубе, а затем искать ощупью
одежду и переодеваться в каюте не было сил. И они жались к камельку,
излучающему тепло; сбивались вокруг него все плотнее.
Чад от жарящейся на сковородке рыбы смешался с едким дымом
махорки, тяжелым запахом спецодежды и рыбацких сапог. Зато было тепло.
Тепло и тесно. Невообразимо тесно. Салон походил на бесплацкартный
вагон, где никто толком не поймет, как расположиться на ночь.
Иван Кузьмич стоял у дверей, не зная, как держаться в чадном,
переполненном людьми салоне. Хотелось ободрить матросов, поощрить
отличившихся...
- Пропусти, - шепнули рядом. - Капитан!
- Проходите, Иван Кузьмич, - обернулся к нему боцман. - Проходите
в капитанскую каюту.
Матвеичев улыбнулся и черной от копоти рукой показал на стол в
глубине салона. Обычно там сидел капитан и командный состав траулера.
За столом на скамье виднелся скатанный тюфяк.
- Правильно сделал, - одобрил боцмана Иван Кузьмич. - Отдыхать
будем по очереди с первым помощником.
- Некогда спать, - ответил сидевший возле раненых Корней
Савельич. - Тут зазевайся немного, и кто-нибудь свалится на них или
наступит.
- Будете спать, - твердо сказал Иван Кузьмич. - Не захотите
по-хорошему - прикажу. Отдых входит в круг обязанностей моряка.
- Есть, - хмуро буркнул помполит, рассудив, что командир должен
показывать подчиненным пример дисциплинированности.
Иван Кузьмич пробрался на привычное место за столом и стал
наводить порядок. Прежде всего он установил очередь на отдых. Для
женщин выделил отдельный уголок - камбуз. Но как победить темноту?
Со всех сторон слышались голоса, призывающие к осторожности.
Толчея в салоне не уменьшалась. Стоило одному направиться к двери, как
толчки, передаваясь от соседа к соседу, волной шли во все концы
помещения.
Анциферов вызвал из салона двух крепких матросов. Втроем они
спустили из радиорубки тяжелый аккумулятор. От него провели три
маленькие лампочки. Первую повесили у камелька - поварихе, вторую
возле раненых и последнюю над столом командного состава.
Со светом в салоне сразу стало просторнее. Будто стены
раздвинулись. Матросы устраивались на ночь: на скамьях, на полу, даже
на столах. Были и такие, что заснули сидя. Усталость оказалась сильнее
тревоги, неизвестности. Скоро все притихло. Слышалось лишь шипение
сковородки на камельке.
Последним заснул Анциферов. Перед тем, как лечь, он, осторожно
ступая между плотно сбившимися на полу телами матросов, погасил две
лампочки (энергию аккумулятора следовало беречь). Одну лампочку -
возле камелька - пришлось оставить. Глаше надо было нажарить за ночь
рыбы на всю команду. Какие-то крохи света падали от лампочки и на
раненых, на дежурившую возле них Зою. Остальным свет был не нужен.
ЧТО ПРЕДПРИНЯТЬ?
- Итак... - Иван Кузьмич осмотрел собравшихся в его каюте
командиров. Все сидели, в шинелях и шапках, а Корней Савельич даже в
унтах. - Сообщения мы заслушали нерадостные. Машина вышла из строя.
Рация повреждена. С продовольствием плохо. Придется жарить треску...
- На камельке? - покачал головой Анциферов. - На сорок четыре
человека!
- Сколько же у нас осталось хлеба? - спросил старший механик
Кочемасов.
- На двое суток, - ответил капитан. - Что делать дальше? Давайте
решать. У кого есть соображения на этот счет?
- В нашем положении возможны два варианта, - поднялся Анциферов,
- пассивный - ждать спасения на судне и активный - посадить команду на
шлюпки и добираться до берега.
- Двести миль? - Корней Савельич приподнял мохнатые брови. - На
веслах?
- Это добрых пять суток, - вставил Кочемасов.
- А ветер-то с востока, - значительно напомнил Корней Савельич.
- Не ветер, - поправил Анциферов, - ветерок.
- Вполне достаточный, чтобы затруднить движение на веслах, -
сказал Кочемасов. - А за пять суток полярная погода может измениться.
Ветер разгуляется или запуржит.
- Не забывайте, что у нас раненые и обожженный, - напомнил Корней
Савельич. - Для них холод и вода - верная гибель.
- Что же вы предлагаете? - резко спросил Анциферов. - Качаться на
волнах, пока нас не расстреляют с воздуха либо с моря?
- С воздуха либо с моря нас могут расстрелять и на шлюпках, -
спокойно возразил Кочемасов. - Особенно ближе к берегу.
- В таком случае позвольте напомнить вам одну неприятную
особенность дрейфа, - сказал Анциферов. - В нашем квадрате укрылся
поврежденный вражеский рейдер. Встреча с ним... сами понимаете, к чему
может привести.
- Разрешите, Иван Кузьмич? - поднялся Корней Савельич. - Я не
могу согласиться, товарищ Анциферов, с вашим пониманием активного и
пассивного поведения на аварийном судне. Не могу!
- Читайте уставы, - пожал плечами Анциферов.
- Некогда! - отрезал Корней Савельич. - И незачем. Никакие уставы
и наставления не предусматривают ни нашего рейса, ни нашего положения.
А потому я полагаю, что уход с траулера нельзя считать активными
действиями. Плавучесть судна надежная...
- Вполне, - подтвердил с места Кочемасов.
- Где мы находимся, в порту знают. К нам придут. Не могут не
прийти.
- Успокаивает, - шепнул кто-то за его спиной.
- Мы должны позаботиться не только о жизни экипажа, - настойчиво
продолжал Корней Савельич, - но и сберечь почти сто пятьдесят тонн
трески в трюмах.
- И выполнить нашу основную задачу, - добавил капитан, -
обследовать уловистость найденного желоба.
- Не двигаясь с места? - спросил Анциферов.
- Судно стоит, но косяк-то движется, - сказал капитан. - Вот
только... как проверять уловистость? Не имея хода, тралить не будешь.
- Придется вспомнить старину, Иван Кузьмич, - обернулся к нему
Корней Савельич. - Ловить на поддев.
- Глубина здесь свыше ста метров, - напомнил Анциферов.
- Сто тридцать, - уточнил Иван Кузьмич.
- Оборудуем маленький ярусок, - не уступал Корней Савельич. - Мы
не промышлять собираемся. Нам лишь бы проследить: движется косяк по
дну или нет. - Корней Савельич помолчал, ожидая поддержки. - Мы должны
не только искать спасение, но и выполнить приказ. Сдается мне, что мы
нашли новый район промысла, удаленный от активных военных действий.
Уйти из него, не разведав точно...
- Все это верно. - Иван Кузьмич, не скрывая удивления, посмотрел
на Корнея Савельича. - Где мы возьмем крючки? На ярус!
- Найдем.
- Где найдем?
- Есть у нас любители ловить глупышей на удочку, - ответил Корней
Савельич. - По военному времени и глупыш сходит за утку. С мясом-то в
Мурманске... сами знаете. - Он помолчал, ожидая возражений, и, уже
чувствуя победу, спокойно закончил: - Маленький ярусок оборудуем.
- У двоих кочегаров есть крючки, - поддержал его Кочемасов.
- Хорошо! - подхватил Корней Савельич.
- Матвеичев собирался подкормить семью глупышатиной, - сказал
Иван Кузьмич. - Стало быть, и он запасся крючками.
- Ярус ярусом, - продолжал Корней Савельич уже как о решенном. -
Следует еще подумать: куда поместить раненых? Держать их в грязном
салоне...
- Это уже другой вопрос, - остановил его капитан. - Не будем
разбрасываться.
- Принять меры для размещения раненых надо немедленно, -
настаивал Корней Савельич. - Сейчас же. В салоне смрад, чад. Дышать
нечем.
- Сделаем. - Иван Кузьмич поднялся. - Решение такое: остаемся на
судне. Мы давно не определялись. Работая с тралом, на курсе не
удержишься. Местонахождение "Ялты" отмечено на карте наверняка с
серьезным отклонением. Следовательно, и косяк нанесен на нее не точно.
Придется ловить солнце или звезды, чтобы определиться и уточнить место
дрейфа на планшете. Сейчас это для нас самое главное. Бездействовать в
ожидании солнца либо звезд мы не станем. Наладим контрольный лов на
ярус. Боцман оборудует помещение для раненых. Полагаю, что наиболее
удобной для изолятора будет моя каюта... Старший механик! На вашей
ответственности наблюдение за плавучестью судна. Анциферова я назначаю
старшим помощником. Попрошу вас организовать наблюдение за морем и
воздухом. И напомните вахтенным: теперь мы ищем на море и в воздухе не
только врагов, но и друзей - спасение.
НА ПАЛУБЕ
Странно выглядела "Ялта" после взрыва и пожара: без трубы, с
закопченными шлюпками и простроченной пулеметной очередью лобовой
стеной рубки. Мрачно чернела пробоина над машинным отделением. В узком
проходе между надстройкой и бортом вились шланги, валялись разряженные
огнетушители, чья-то затоптанная стеганка. Сваленную у рабочего борта
треску силой взрыва сдвинуло, и она вытянулась косой в сторону
полубака. Отдельные рыбины разлетелись в стороны, примерзли к палубе.
Матросы разбились на кучки. Возле опрокинутого рыбодела громко
ораторствовал неунывающий Оська.
- Что для нас хорошо и что плохо? - Он недоумевающе приподнял
плечи и осмотрел своих слушателей. - Я лично не знаю. На этом месте
нам подпортили машину. А может быть, в двух-трех милях отсюда нас
поймала бы подводная лодка. И влепила бы нам в борт хорошенькую
торпеду. Могло быть и так.
- Брось заливать! - Марушко цыкнул за борт длинным плевком. -
Хвастался! Я счастливый! А бомбочку вмазали нам. Аккуратно вмазали.
- Хвастался? Я? - Голубые глазки Оськи изобразили самое искреннее
изумление.
- А бомба? - наседал на него Марушко. - Тоже счастье?
- Что бомба? - невозмутимо ответил Оська. - Бомба дура. Упала не
туда, куда надо. И все-таки она не потопила нас.
- У тебя все хорошо, - криво усмехнулся Марушко. - А машина?
Разбита. Грелки остыли. Света нет. Да еще и жрать нечего. Что ты на
это скажешь?
- Что я скажу?.. - Оська задумался. - Люблю разнообразие.
Он увидел возле себя Ивана Кузьмича и замолк. Притихли и
остальные, выжидающе посматривая на капитана.
- Сколько у нас наблюдателей на палубе! Опасность давно миновала,
а мы все наблюдаем.
Иван Кузьмич всмотрелся в матросов. Поникли ребята. Осунулись за
минувшие дни. Один Оська почти не изменился. Только на похудевшем лице
его, поросшем редкой золотистой щетинкой, еще больше выделялись
безмятежные голубые глазки да крупнее, ярче стали рыжие веснушки.
Иван Кузьмин поправил подвешенную на марлевой косынке руку и
сменил шутливый тон на серьезный.
- Старшина второй вахты! Соберите своих людей. Заканчивайте
разделку улова.
И неторопливой походкой, будто ничего особенного на судне не
произошло, направился дальше.
Жизнь на омертвевшем траулере налаживалась. За рыбоделом шкерили
треску. Малыш отбивал ломом примерзшую к палубе рыбу. Боцман вытащил
из кладовой железную бочку и мастерил из нее печку для капитанской
каюты. По-прежнему ровно чавкала помпа, освобождая машинное отделение
от воды. Иван Кузьмич остановился. Почему так затянулась откачка? Надо
бы спуститься вниз, самому посмотреть, как заделали пробоины. Иван
Кузьмич поморщился, не столько от боли в кисти, сколько от досады на
свою беспомощность.
Он не спеша обошел траулер, сделал нужные распоряжения, Быков с
Оськой оборудовали крохотный - метров на тридцать - ярусок. Он походил
на обычный перемет, каким ловят на небольших реках.
В первый подъем попало восемь штук трески. На нескольких крючках
наживки не оказалось: возможно, добыча сорвалась, пока поднимали
снасть с глубины?
Быков принялся потрошить улов, посматривая издали, как Оська
наживляет крючки яруса. Внимательно проверив содержимое тресковых
желудков, он вытер нож и поднялся к Ивану Кузьмичу.
Капитан сидел за столом в шапке и меховых сапогах. На плечах у
него был наброшен альпак из цигейки.
- Треска ровная, говоришь? - спросил он, выслушав короткий доклад
Быкова. - Кормится по-прежнему капшаком?
- Капшаком, - подтвердил Быков.
- Как наполнены желудки?
- Можно сказать... набиты.
- А печень?
- Покрупнее стала.
- Хорошо! - одобрил Иван Кузьмич.
Неловко действуя одной рукой, он раскрыл судовой журнал и
записал:
"Треска продолжает двигаться под дрейфующим траулером. Кормовая
база - капшак. Концентрация, судя по увеличивающемуся весу печени,
устойчива".
Иван Кузьмич отложил журнал и достал из ящика промысловый
планшет.
Быков почтительно следил за тем, как капитан делал пометки на
карте. Старый рыбак знал, что такое промысловый планшет. И оттого, что
капитан занес на карту принесенные им сведения, крохотный ярусок сразу
приобрел в глазах Быкова большое значение.
- Продолжай проверку, - напутствовал его Иван Кузьмич. - За
желудком и печенью следи особенно внимательно. Сытая рыба не спешит,
движется еле-еле. Голодная треска мигрирует либо в поисках корма, либо
к нерестилищам. Сегодня она здесь, а завтра... ищи ее. Посматривай,
чтобы крючки при спуске не путались. Небось забыл уже, как ярусом-то
ловят?
- Я этим делом с малолетства занимался, - с достоинством ответил
Быков. - Несколько лет только и знал, что крючки наживлять.
- И по загривк...
