Георгий Кубанский. Команда осталась на судне
страница №3
...у доставалось? - невольно улыбнулся Иван Кузьмич.- Нельзя без этого, - по-прежнему серьезно ответил Быков.
Недолгая беседа с Быковым несколько успокоила капитана. Но стоило
ему выйти из надстройки, и непрочное спокойствие сразу развеялось.
Увиденное на палубе не радовало. Приборку сделали наспех. Под
увязанным по-походному вдоль борта тралом виднелись осколки битых
кухтылей - стеклянных поплавков, поддерживающих на плаву верх
тралового мешка. Старший механик со своими людьми заделывай брезентом
пробоину над машинным отделением. Обработка улова шла вяло.
- Рыба замерзла, - доложил старшина второй вахты. - Кипятку нет.
Отогревать ее нечем. Вот копаемся: вытаскиваем с под низу рыбку, какая
еще не совсем примерзла. Не работа... Морока!
Иван Кузьмин представил себе, как солят треску в трюме почти в
полной темноте. Там сейчас больше напортят, чем насолят.
- Ладно! - Он с деланной беспечностью махнул рукой. - Оставим эту
рыбку для камбуза.
И тут же прикинул на глаз: "рыбки" оставалось на палубе не меньше
пяти тонн.
ПОСЛЕДНИЙ РЕЗЕРВ
С утра на море опустился плотный туман. В двух шагах трудно было
разглядеть человека. Помощь могла пройти в нескольких десятках метров
и не заметить бедствующего траулера. Палубные работы в тумане пришлось
значительно сократить. Зато посты наблюдения были удвоены.
Начиная с первого удачного подъема, людей на палубе "Ялты"
постоянно не хватало. За рыбоделы ставили всех, кто был свободен от
своих прямых обязанностей. Но стоило омертветь машине, и матросов
оказалось слишком много. Чем занять их?
Стремительно сокращающийся полярный день удавалось заполнить без
особого труда. Но уже к обеду траулер тонул в непроглядной тьме.
Команда скучивалась в салоне. И тогда появлялся новый враг -
неизвестность. Удастся ли тем, кто придет на помощь "Ялте", за
короткий серый день найти дрейфующий траулер? Что делается на фронтах?
Целы ли семьи в Мурманске?.. Думы об этом не оставляли людей весь
бесконечно долгий вечер.
Хуже всего, что единственную действительно неотложную работу так
и не удавалось выполнить. Сперва небо заволокло тучами, а теперь туман
не давал определить местонахождение траулера.
Лишь на третью ночь дрейфа облака расступились. В неширокую
полосу проглянули неяркие северные звезды.
Вахтенный бросился будить старшего штурмана.
Не прошло и трех минут, как Анциферов с секстаном поднялся на
ходовой мостик.
Пока он готовился произвести нужные наблюдения, тучи сомкнулись.
Несколько позже на западе очистился клочок ясного неба. Но и он
продержался недолго. Мутная пленка затянула его, а потом и вовсе
закрыла.
Остаток ночи Анциферов терпеливо мерз в холодной рубке, с
опушенными инеем машинным телеграфом, компасом и штурвалом. Надежда
сменялась разочарованием и снова надеждой... Под утро опять поднялся
туман. Продрогший до костей, спустился старший помощник в салон, желая
избежать лишь одного - вопроса капитана: " Определился? "
Капитана в салоне не было. Его вызвал Корней Савельич.
В холодной каюте помполита, на столе, Иван Кузьмич увидел две
эмалированные ванночки - одну с инструментами и вторую с шариками из
марли и ваты.
- Опять! - поморщился Иван Кузьмич.
- Вы боитесь перевязки, как школьник зубного врача, - укоризненно
заметил Корней Савельич.
Последние дни оказались для Ивана Кузьмича тяжелым испытанием.
Приходилось напрягать всю выдержку, волю, чтобы скрыть от подчиненных
свое нервное и физическое состояние. Весь день он был на глазах у
людей. А тут еще Корней Савельич со своими заботами.
- Не вовремя вы затеяли все это, - недовольно заметил капитан. -
Весь день я на ногах...
- Напрасно, - перебил его задетый словом "затеяли" Корней
Савельич. - Надо больше доверять людям. Тогда незачем будет одному
подменять всех. Вы вмешиваетесь в распоряжения старшего механика. Сами
ставите вахты...
- Когда вы станете капитаном, будете держаться по-своему, -
перебил его Иван Кузьмич.
- Вы капитан. Можете приказывать на судне любому! - повысил голос
и Корней Савельич. - Но когда человек ранен, не ваше слово решающее, а
мое. Будь вы хоть трижды капитаном, а мои предписания потрудитесь
выполнять. Садитесь.
- Что у вас за тон? - возмутился Иван Кузьмич. - Что за тон?
- С больными я разговариваю так, как они заслуживают. Три дня вы
не даете мне обработать вашу рану. Чего вас после бомбежки понесло с
раздробленной кистью на переход? Есть и у меня предел терпению. За
каждого раненого отвечаю я. За вашу руку с меня спросят.
- На этом мы закончим ненужный разговор. - Иван Кузьмич
выпрямился и пристукнул здоровой ладонью по столу, как бы ставя точку.
- Рано кончать, - отрывисто бросил Корней Савельич. - Главное я
еще не сказал.
- Давайте... Главное!
- Нельзя тяжелораненых и обожженных держать на голодном пайке.
- Что же я могу сделать? Даже при нашем, как вы сказали, голодном
пайке хлеба хватит всего на два дня. Не больше.
- Нельзя кормить раненых только треской и пересохшим хлебом.
Нельзя! - настаивал Корней Савельич. - Им нужно молоко, масло.
- Где я возьму вам масло? - вспыхнул Иван Кузьмич. - Молоко!
- В аварийном запасе спасательных шлюпок.
- Вы с ума сошли! - Иван Кузьмич даже отступил на шаг от
помполита.ь - Окончательно сошли с ума.
- Я предлагаю вам вскрыть...
- Не желаю вас слушать, - оборвал его капитан. - Не желаю!
- Я не прошу, Иван Кузьмич. Не забывайте, что я не только
фельдшер... После гибели капитана мы действовали заодно. По-моему, это
давало хорошие результаты.
- О правах вспомнили! - Иван Кузьмич тяжело опустился в кресло. -
Так, так! Ответственности я никогда не боялся. И сейчас не боюсь. -
Иван Кузьмич подошел к иллюминатору, постучал зачем-то в замерзшее
стекло и, не поворачивая головы, бросил: - Вызовите... старшего
помощника.
Спустя несколько минут Анциферов выслушал приказание капитана и
удивленно посмотрел на него.
- Знаю. Все знаю! - раздраженно предупредил Иван Кузьмич вопрос,
готовый сорваться у старшего помощника. - Раненых кормить надо.
Возьмите боцмана и выполняйте.
- А теперь... - Корней Савельич проводил взглядом Анциферова до
двери и произнес спокойно, словно и не было сейчас резкого объяснения,
- я обработаю вашу руку. И попрошу, хоть на этот раз, не подгоняйте
меня. Садитесь.
Он снял повязку с руки Ивана Кузьмича. Внимательно осмотрел
распухшую темную кисть, чернеющие края рваной раны.
Иван Кузьмич морщился, глядя на ловкие руки старого фельдшера.
Скоро ли конец этой мучительной процедуре? Больше ни о чем сейчас он
думать не мог.
Анциферов вбежал в каюту без стука. Бледный, потерявший привычную
строевую подтянутость, невнятно пробормотал что-то.
- Что случилось? - Иван Кузьмич поднялся с кресла. - Да говорите,
черт вас дери!
- На шлюпке номер два...
- Что на шлюпке номер два?
- Аварийный запас вскрыт... Сухарей, спирта и еще чего-то... нет.
Иван Кузьмич онемел. Замер с ножницами и бинтом в руках Корней
Савельич. Хищение аварийного запаса! У кого поднялась рука?
Первым опомнился капитан.
- Заберите все, что осталось там, - с усилием произнес он. -
Вскройте аварийный ящик на шлюпке номер один. Несите все в мою каюту.
И никому ни слова о пропаже. Ни слова! Поняли вы меня?
ГНЕВ
Желая сохранить чрезвычайное происшествие в тайне от экипажа,
капитан собрал в каюте помполита лишь трех ближайших помощников:
Корнея Савельича, Анциферова и старшего механика Кочемасова.
В поисках предполагаемого преступника они перебирали всю команду.
Один был когда-то задержан в проходной рыбного порта с припрятанным
под стеганкой окунем. Другой ушел с судна, не отдав долг в кассу
взаимопомощи. Третий... Но так можно было проверить лишь очень
немногих матросов, которых знали командиры. А как быть с теми, с кем
не доводилось плавать ни Ивану Кузьмичу, ни Кочемасову? Оставить их
вне подозрения? Или подозревать всех скопом? Брать под подозрение лишь
потому, что их никто не знает?..
Неловкая заминка затянулась.
- Ни к чему все это обсуждение. - Корней Савельич безнадежно
махнул рукой. - Ничего оно нам не даст.
- Меня тревожит не только сама кража. Подумайте, что поднимется
на судне, если матросы узнают о хищении аварийного запаса. Начнутся
взаимные подозрения. Да и мы будем выглядеть в глазах экипажа
неприглядно. Берегли аварийный запас! Для кого?
- Что вы предлагаете? - спросил Иван Кузьмич. В словах помполита
ему послышался упрек.
- Подозрительность до хорошего не доведет, - упорствовал Корней
Савельич. - Особенно в наших условиях. Надо узнать имя негодяя. Тогда
мы не только не нарушим единство экипажа, а наоборот - укрепим его.
- Ваше предложение?
- А черт его знает, что делать! - раздраженно бросил Корней
Савельич, уже понявший шаткость своих позиций. - Сыщиком я не был.
Таланта такого не имею.
- Мы тоже не сыщики, - обиделся Кочемасов. - Приходится вот...
- Искать надо, - упрямо повторил Корней Савельич. - В каютах, на
полубаке, в машинном...
- Нечего искать в машинном! - запальчиво возразил Кочемасов. - За
своих людей я ручаюсь.
- Я тоже готов поручиться за наших людей, - не уступал Корней
Савельич. - Но продовольствие... украдено. Давайте обшарим все судно,
вместо того чтобы брать кого-то под подозрение.
- Отберем честных и крепких на язык матросов, - подхватил
сочувственно слушавший его Анциферов. - Чтобы все осталось в тайне.
Прочешем судно. От кормы до форштевня. Спустимся в трюмы...
- Называйте людей. - Иван Кузьмич придвинул к себе блокнот. -
Кого вы предлагаете?
- Пишите, - диктовал Корней Савельич: - "Быков, Матвеичев, Паша,
засольщик..."
В дверь постучали.
- Нельзя! - крикнул Иван Кузьмич. - Занят!
Фатьяныч зашел без разрешения.
Иван Кузьмич знал, что делал, когда приказал Анциферову никому не
говорить о краже. Не знал он другого. Пока старший штурман докладывал
ему о хищении аварийного запаса, потрясенный гнусным преступлением
боцман не выдержал, поделился с кем-то из матросов. Весть о краже
быстро разнеслась по траулеру. Страсти накалялись. Фатьяныч не стал
спорить с возбужденными матросами и ворвался к капитану.
Слушая взволнованного тралмейстера, Иван Кузьмич машинально
перечеркнул карандашом ненужный больше список надежных и крепких на
язык матросов и, уже не советуясь ни с кем, принял новое решение.
Спустя полчаса Кочемасов с десятком матросов спустился в машинное
отделение. Остальные с Анциферовым и Корнеем Савельичем поднялись на
полубак. Серыми тенями двигались они в густом тумане, внимательно
осматривая бухты троса, бочки, ящик, где хранились якорные цепи.
Поиски на полубаке ничего не дали. Корней Савельич и Анциферов
разбили своих людей на две группы. Одна отправилась с Анциферовым
обыскивать каюты. Вторая с Корнеем Савельичем - осматривать палубу.
Матросы внимательно проверяли привязанные к бортам по-походному
замерзшие тралы, обшарили узкое пространство между планширом и
паропроводными трубами, идущими по борту в жилые помещения под
полубаком. Фатьяныч с помощниками занялся осмотром лебедки и барабана
с ваерами...
Пропажу обнаружили неожиданно просто. В подпоротом с угла тюфяке
Малыша лежали завернутые в старую газету сухари, две банки сгущенного
молока и большой кусок корейки.
Немедленно вызвали в каюту капитана и помполита. Привели Малыша.
Он стоял у дверей, уставясь в пол остекленевшими глазами, и упорно
бормотал:
- Не знаю ничего... Ничего не знаю.
- Вспомнишь, - угрюмо пообещал Анциферов. - Вспомнишь, когда
станешь перед командой. Заговоришь.
- Пройдемте в салон, - резко сказал капитан.
Иван Кузьмич толчком раскрыл дверь. Стоявший в салоне гул сразу
прекратился. Матросы потеснились, пропуская капитана и старшего
помощника. Между ними старчески шаркал не по росту большими сапогами
Малыш.
Командиры заняли привычные места. Малыш остался стоять перед
столом.
- Внимание, товарищи! - Корней Савельич выждал, пока в салоне
стихли голоса. - У нас на судне совершено преступление. Чудовищное
преступление! Если оставить его нераскрытым, на каждого из нас ляжет
позорное пятно. Куда бы мы ни пошли, нам скажут: "Это с "Ялты". Там
украли аварийный запас. Оставили товарищей... раненых оставили
голодными!"
- Пришибить такого... - злобно произнес кто-то.
Малыш вздрогнул и еще ниже опустил голову.
- Расскажите, как вы произвели хищение? - обратился к нему
капитан.
Малыш, не поднимая головы, что-то невнятно начал бормотать.
- Громче! - закричали с мест. - Не слышно!
И снова Малыш, не поднимая головы, с трудом выдавил из себя:
- Не знаю ничего.
- Что ж! - Иван Кузьмич не отводил тяжелого взгляда от поникшего
Малыша. - Так и будем в молчанку играть?
- Упирается, гаденыш! - зашумели матросы. - Колосник ему на шею -
да в воду!
И вдруг Малыш выпрямился и, задыхаясь, крикнул:
- Топите!
- Позвольте мне,- обернулся к капитану Корней Савельич и
обратился к команде: - Послушаем матросов первой вахты. Жили они с
Малышевым в одной каюте. У них и найдена часть похищенного...
- Дайте мне сказать, - протолкался вперед Оська. - Утопить
человека очень просто. Так? Поставил его на планшир. Дал пинка. И нет
человека. А если тут недоразумение? Ошибка?..
Оську слушали внимательно. Подавленный вид Малыша, его отчаянный
выкрик несколько смягчили озлобление матросов. Но стоило им услышать
слово "ошибка", и еле тлеющая искорка сочувствия погасла. Негодующие
возгласы заглушили Оську.
И тогда Малыш впервые поднял глаза. Глядя исподлобья на
окружающих, он хрипло произнес:
- Не ломал!.. Не брал ничего.
- Прикройся там! - гневно крикнул Марушко. - Не брал!
- Выйдите к столу, товарищ Марушко, - предложил Корней Савельич.
- Скажите, что вы знаете или думаете о вашем товарище по вахте?
- Чего говорить? - Марушко не шелохнулся. - Вон он... весь на
виду. Пацан!
- Вы жили рядом, - настаивал Корней Савельич. - Должны знать его!
- Капать на человека не мое дело, - с достоинством произнес
Марушко.
- О чем толковать? - закричали с мест. - В канатный ящик его.
Трибунал разберет.
Корней Савельич поднял руку, требуя тишины.
- Имеется предложение: арестовать Малышева и передать дело о
хищении аварийного запаса в трибунал. Другие предложения есть? Нет.
Голосую... Кто за предложение арестовать Малышева и сдать под
трибунал?
Дружно взметнулись руки.
- Против есть? - спросил Корней Савельич.
Он внимательно всматривался в полутемное помещение. Одна рука
поднялась. Вторая. Зоя и Глаша. К ним несмело присоединилась еще рука.
На ней и задержался взгляд Корнея Савельича.
- Почему вы, товарищ Баштан, идете против воли коллектива? -
спросил он.
- Добрячок! - негромко прозвучало из темноты.
Оська узнал голос. Он повернулся лицом к матросам, разыскивая
взглядом Марушко.
- Добрячок, говоришь? Выйди сюда. Поговорим. - Он тяжело
передохнул. - Выйди послушай, что я тебе скажу. Персонально!
- Ну, вот... - Марушко, раздвигая плечом рыбаков, пробился к
Оське. - Вышел.
- Слушай, ты... - Оська запнулся от возмущения. - Я давно уже не
босяк, давно не хулиган. Но во мне еще осталось достаточно хулигана,
чтобы сделать из тебя, гада, человека.
- А что я из тебя сделаю? - негромко спросил Марушко.
- Спрятался за чужие спины и кричишь? Топишь парнишку? - почти
кричал Оська. - Подойди к капитану и скажи, что знаешь. Скажи!
- Оська! - В тихом окрике Марушко звучала угроза.
- Что?! Что "Оська"?! - закричал Баштан. - Разве не ты мне
предлагал на пару "ошманать" шлюпку? Не ты манил меня спиртом?
- Я?! - Марушко рванулся к нему. - Я из заключения. Меня легко
утопить.
- Трудно! Дерьмо не тонет!
- Человек сидел... Вали на него! - В голосе Марушко дрожала
слеза. - Вали. Поверят. Клейменый-меченый. Пускай гниет в лагерях!
Несколько голосов неуверенно вступились за Марушко:
- Не болтай, Оська!
- Доказать надо!..
- Доказать?! - Оська снял со стола "летучую мышь" и поднес ее к
лицу Марушко. - Смотрите на эту гладкую рожу! - сказал он. - А теперь
поглядите друг на друга...
Дальнейшее произошло так быстро и неожиданно, что окружающие не
сразу даже поняли, что случилось. В руке Марушко блеснул нож.
Короткий, почти без замаха удар. Оська выпустил фонарь и повалился
навзничь. Кто-то подхватил его.
Марушко бросил нож и закричал:
- Вяжите! За убийство отвечу. Девять грамм свинца приму за
правду...
Оборвал его бессвязные выкрики тяжелый кулак Паши.
Пока командиры вырвали Марушко из рук разъяренных матросов, пока
зажгли погасший фонарь, глаз преступника уже залила темная опухоль, а
окровавленный рот казался огромным, черным.
- Бейте! - истерически кричал Марушко. - Убивайте! Все равно мне
не жить. Нет доверия бывшему заключенному. До ножа довели!..
- Кончайте базар, - неожиданно спокойно прозвучал в общем гомоне
голос капитана. - Боцман! Возьми двух человек и запри Марушко в
надежное место... Анциферов! Поставьте охрану к арестованному.
Марушко скрутили и вывели из салона. Мельком увидел он, как
укладывали на постеленный на полу матрац Оську. Над ним стоял,
склонившись, Корней Савельич и готовил инструменты.
МАЛЫШ
Оська лежал с напряженно сведенными к переносью бровями и
приоткрытым ртом, и оттого казалось, что он силится и никак не может
понять: что же такое с ним произошло?
Матросы растерянно сгрудились вокруг раненого. Их тела словно
слились в одно большое тело с единым горем и ищущей исхода ненавистью.
- Воды! - бросил, не оборачиваясь, Корней Савельич. - Быстро!
Бережно передаваемый из рук в руки ковш проплыл в воздухе от
камбуза до постели раненого. И снова салон заполнило тяжелое молчание.
Корней Савельич закончил обработку раны, наложил повязку.
Товарищи бережно подняли Оську, вместе с тюфяком и подушкой, устроили
на носилках.
Чьи-то руки распахнули пошире дверь. Носилки выплыли из салона.
Впереди вспыхнула спичка. Вялый огонек осветил стены, уходившие в
темную глубь прохода, странно высокий потолок.
Давно закрылась дверь с красным крестом на верхней филенке, а
матросы все еще теснились в узком проходе, ждали. В темноте плавали
алые огоньки самокруток. Изредка слышался сдерживаемый близостью
раненого голос, и снова тишина, ожидание.
Наконец дверь открылась. В слабо освещенном прямоугольнике
появилась коренастая фигура Корнея Савельича.
Рыбаки двинулись к нему навстречу, еще плотнее забили узкий
проход.
- Как Оська? - тихо спросил Быков.
- Что я могу сказать? - Корней Савельич задумался. Говорить с
возбужденными матросами следовало осторожно. Очень уж взрывчатый это
народ. - Ранение... тяжелое. В госпитале такие раны лечат. Здесь...
потруднее.
- Бандюга! - вырвалось у кого-то.
- Придем в порт, передадим его в трибунал, - поспешил успокоить
возбужденных матросов Корней Савельич. - Там разберутся.
- У нас свой трибунал! - ответил из темноты глухой голос. - Сами
разберемся.
Корней Савельич горячо убеждал матросов в недопустимости
самосуда, мести. Его слушали молча, не перебивали. А когда он сказал,
что преступник получит по заслугам, снова прозвучал тот же глухой
голос:
- Получит! Пошлют в штрафную. Месячишко повоюет и чистенький.
Хоть женись!
Огромного труда стоило Корнею Савельичу вырвать у рыбаков
обещание не расправляться с преступником. Но можно ли было верить их
обещанию? Слишком напряжены у них нервы...
- Корней Савельич! - крикнули из конца прохода. - К капитану!
В салоне Иван Кузьмич и Анциферов, окруженные матросами,
допрашивали Малыша.
- Ты знал, что Марушко взломал ящик с аварийным запасом? -
спросил Анциферов.
- Нет. - Малыш отрицательно качнул головой. - Не знал.
- Допустим, что ты не знал, - согласился Анциферов. - Но продукты
в каюте ты видел? Не мог не видеть. Что же ты молчал?
- А я тоже... - Малыш запнулся и принялся теребить полу стеганки.
- Что тоже? Помогал ему?
Малыш молчал. Решимости у него хватило только на полупризнание.
- Ломали вместе, - подсказал Анциферов.
- Нет, - еле слышно выдохнул Малыш.
- Караулил, пока Марушко работал?
И снова Малыш отрицательно качнул головой.
- Я... - Он с усилием проглотил что-то мешающее говорить и с
неожиданной решимостью выпалил: - Ел с ним.
- И тебе в горло полезло? - презрительно спросил Матвеичев. - Не
подавился?
Малыш поник, боясь взглянуть на разгневанного боцмана.
- Расскажи по порядку, - вмешался Корней Савельич. - А вас всех,
- он осмотрел окружающих, - попрошу не мешать ему.
- Пришел я в каюту, - Малыш глубоко вздохнул, - а он сидит. Ест.
Дал мне сухарь с маслом. "Рубай!" - говорит. Я спросил: "Откуда у тебя
сухари?" А он достал из-за голенища нож. "Продать хочешь? - говорит. -
Ешь. Или глотку перережу". Заставил съесть. И еще дал. Сгущенки. Вот.
Так началось. А откуда у него сухари, я не знал. Думал, заначка с
дому. У меня тоже были сухари, когда я пришел на "Ялту".
Мягкий тон Корнея Савельича подействовал. Малыш раскрывался все
больше. События прояснялись. Аварийный запас Марушко похитил после
бомбежки. Сперва он приносил в каюту понемногу сухарей и сгущенки.
Затем у него появилась корейка и сливочное масло. Малыш понял, что
продовольствие попало к Марушко нечистыми путями, но молчал. Молчал,
не только боясь расправы, но и сознавая себя соучастником кражи. К
тому же Марушко сумел убедить его, что сам-то он в случае разоблачения
вывернется, а отвечать придется одному Малышу. Да и аварийный запас не
тронут, пока не придется садиться на шлюпки, а капитан с палубы и сам
не уйдет и других не отпустит.
- Слева по борту самолеты! - донесся в салон голос с палубы.
Все бросились к иллюминаторам. Между звездами медленно плыли три
зеленых огонька. Возможно, они несли спасение? А если гибель?..
Зеленые огоньки растаяли в небе. Снова "Ялту" плавно приподнимала
и опускала могучая океанская зыбь. Снова тральщик был один, затерянный
в пустынном море...
- Небо очистилось!.. - спохватился Анциферов.
- Давай, давай! - нетерпеливо перебил его Иван Кузьмич. - Бери
секстан. Беги. Определяйся.
ПОБЕГ
После ужина Паша, охранявший запертого в каюте Марушко, доложил
капитану, что арестованный бушует, грохочет кулаками и каблуками в
дверь, кричит: "Стреляйте, лучше сразу, чем заживо морозить человека в
темной каюте!"
Иван Кузьмич прошел к арестованному. Марушко ходил из угла в
угол, зябко кутаясь в стеганку. Термометр показывал в каюте минус два
- почти как и на палубе.
- Отведите его в салон! - приказал Иван Кузьмич. - Да смотрите
там за ним.
- Охранять змея такого! - проворчал Паша, пропуская вперед
Марушко. - Сдать его ракам на дно. На вечное хранение.
- Болтаете! - одернул его Иван Кузьмич.
- Я рыбак, а не тюремщик, - огрызнулся Паша и прикрикнул на
Марушко: - Шагай, шагай! Уговаривать тебя, что ли?
Он кипел от негодования. Ему поручили не столько стеречь самого
Марушко (в открытом море бежать некуда), сколько охранять его от
товарищей.
У дверей салона Паша задержался.
- Слушай, ты!.. - хмуро предупредил он Марушко. - Я тебя не
трону. Но если умрет... считай себя покойником. Ни капитан, ни сам
черт морской тебя не спасут.
После такого предупреждения ноги Марушко стали вялы и непослушны,
словно чужие. Он не знал, что капитан и помполит, понимая, что в
промерзшей и темной каюте арестованного долго не продержишь, сделали
все возможное, чтобы убедить рыбаков не отвечать на преступление
преступлением, на удар ножом - самосудом. Лишь после этого Иван
Кузьмич распорядился перевести Марушко из каюты в салон.
Ненавидящие взгляды встретили Марушко в дверях салона и
проводили, пока он не забился в угол за столом командного состава.
Наконец-то погасили коптилки. Прикрутили "летучую мышь". Матросы
спали. Один Марушко сидел настороже. Каждый шорох вызывал у него
дрожь. Порой ему казалось, что кто-то ползет между спящими, пробираясь
к нему, и тогда он стягивался в упругий и мускулистый клубок.
Марушко не выдержал напряжения, нащупал в сумраке плечо Паши:
- Ты спишь?
- Сиди, жаба! - Паша отбросил его руку.
Тяжелое дыхание усталых людей давно заполнило салон. Марушко не
спал. Просчитался. Крепко просчитался! Три года назад держал в страхе
и подчинении все общежитие. Дружков подобрал подходящих. Расправа с
непокорными была короткая. Даже на суде свидетели не выдерживали его
тусклого взгляда и смягчали показания. На траулере он тоже успел
кой-кого припугнуть. И вдруг все перевернулось вверх тормашками. На
что Оська казался "своим", а в решительную минуту продал. А кто мог
представить, что до посадки в шлюпки потребуется ящик с аварийным
запасом! Ведь все слышали, как твердо сказал капитан: судно на плаву
держится надежно.
...Утром все получили по два куска жареной трески, по ломтику
тронутого плесенью хлеба и по ложке сахарного песку.
Марушко принесли паек в его угол. Но он был рад этому. Здесь
никто не мог зайти за спину, ударить сзади. И он отдохнет от
чудовищного напряжения ночи.
После завтрака Пашу сменил хмурый засольщик Терентьев.
"Праведник!" - злобно подумал Марушко, вспомнив, как Терентьев
ругался со шкерщиками из-за брака в обработке рыбы.
С наступлением темноты команда заполнила салон. Настороженный
слух Марушко жадно ловил обрывки разговоров. Больше всего хотелось ему
узнать, что с Оськой. Жив он? Или умирает? Возможно, уже умер! От
одной мысли об этом тело его покрылось липким потом. Если Оська умрет,
тогда и ему конец. Не довезут до порта, до трибунала. Сейчас трибунал
казался Марушко тихой гаванью.
После ужина Паша занял свое место рядом с арестованным.
Матросы устраивались на ночь. Неторопливая беседа угасала.
Тишина, мерное дыхание спящих осилили Пашу. Голова его свесилась
на грудь, потом привалилась к стене...
А Марушко все думал - упорно, об одном и том же: выживет ли
Оська? Хоть бы до берега выдержал.
Марушко вдруг разглядел, что помполита в салоне нет. Где он? Куда
мог уйти в такую позднюю пору? Только к Оське. Значит, плохи дела
раненого, если Корней Савельич ночью не отходит от его постели.
Марушко силился развеять страх, убедить себя в том, что помполит
мог выйти проверить вахту, побеседовать с дежурными на постах
наблюдения, просто подышать свежим воздухом. Но все это казалось
неубедительным. Мысль упорно повторяла одно и то же слово:
"Умирает!.." Незаметно пришло убеждение, что Оська уже мертв. Вот
сейчас войдет Корней Савельич, сообщит о смерти Оськи... Теперь уже
Марушко не мог отвести взгляда от двери. В каждом шорохе спящих ему
слышались шаги, Корнея Савельича.
Марушко встал. Потянулся, разминая отекшую спину. Осторожно
ступая между спящими, пробрался к выходу.
- Легче! - пробормотал кто-то с пола.
Марушко замер с приподнятой ногой. Так он стоял, пока под ним не
зазвучал сочный храп. Марущко перешагнул через спящего и открыл дверь.
ОТЩЕПЕНЕЦ
Исчезновение Марушко всполошило всю команду. Бежать одному с
"Ялты"? Безнадежно. Скрываться на судне? Вовсе нелепо. Но были же
причины, побудившие преступника к бегству?..
Иван Кузьмич немедленно усилил вахту. Анциферов бросился к
кладовке, где хранилось оружие. Замок на ней был цел, автомат и три
винтовки на месте. Старпом облегченно вздохнул и перенес оружие в
пустующий камбуз. Здесь оно было под постоянной и надежной охраной.
Поиски Марушко возглавили Анциферов и Кочемасов. Матросы плотной
цепочкой - от борта и до борта - неторопливо двигались с кормы к
надстройке. В густом тумане Марушко мог пройти незамеченным в двух
шагах.
Значительно труднее было в трюмах и особенно в машинном
отделении. Спускаться по трапам приходилось осторожно, нащупывая ногой
обледенелые ступеньки. Матросы кружили в огромном пространстве, часто
перекликаясь друг с другом. Гулкое эхо искажало голоса, повторяло их,
и оттого казалось, что машинное отделение заполнено чужими, неведомо
откуда взявшимися людьми. Лучи немногих электрических фонариков шарили
по слезящимся от сырости стенам и таяли в темной пустоте или
неожиданно вспыхивали яркими пятнами на сверкающих инеем переходах и
трапах.
Продолжать поиски в таких условиях было безнадежно. Марушко мог
проскользнуть между шумящими матросами, найти уголок, где можно
отсидеться, пока идут поиски.
Машинная команда вернулась на палубу. Никаких следов беглеца
обнаружить не удалось. После недолгого раздумья Иван Кузьмич приказал
задраить наглухо оба трюма и вход в машинное отделение.
- Если он внизу, - сказал капитан, - пускай сидит. Холод рано или
поздно выморозит его из любой щели.
Но не холод и, конечно, не голод вынудили Марушко выйти из
надежного убежища раньше, чем кто-либо ожидал.
После обеда один из вахтенных услышал стук в дверь машинного
отделения. Он подошел к ней поближе. Прислушался. Стук повторился.
- Марушко? - спросил вахтенный.
- Пить! - прохрипел за дверью Марушко. - Берите меня, только
попить дайте.
Его привели в салон. Пошатываясь, подошел он к бачку. Выпил две
кружки воды.
- Теперь... стреляйте! - Марушко распахнул стеганку. - Бейте.
От него несло перегаром. Он был пьян.
- Надеюсь, теперь кончите запираться? - сказал капитан.
- Не брал я ничего, - упрямо мотнул головой Марушко. - Ниче-го!
- А спирт? - спросил капитан.
- Какой спирт? - нагло уперся Марушко. - Откуда?
Ночью он заглянул в дверь капитанской каюты. Зоя поила Оську из
кружки. Пьет! Значит, до смерти раненому еще далеко. А раз так - и
Марушко не расстреляют. На радостях он пробрался в свой тайник, крепко
выпил, наелся до отвала и тут же заснул. Проснулся от жажды. Пока
искал в темноте воду, на палубе зашумели. В машинное спустились
матросы. А когда они ушли, Марушко долго шарил в темноте с мутной
головой и пересохшим ртом и наконец не выдержал, стал стучать в дверь.
- Не знаю, где вы прятали спирт, - сказал капитан, - но хватили
вы крепко.
- Водопровод в машинном замерз, - врал Марушко. - Наглотался я
льду. А он с какой-то пакостью от огнетушителей да с машинным маслом.
От этого и жажда... и запах.
- Далеко припрятал краденое, - сказал Корней Савельич, не глядя
на Марушко, - потому и подсовывал понемногу в рундучок Малыша. Чтоб не
лазить каждый раз в темноте за сухарями и прочим.
- Вы все умные! - Марушко привалился спиной к стене и выставил
вперед острую челюсть. - Все знаете. Один я дурак. Зачем же у меня
спрашивать? Пойдите достаньте, что вам надо. Поймайте вора.
- Незачем ловить вора, - остановил разглагольствующего Марушко
Иван Кузьмич. - Достаточно покушения на убийство...
- Не было покушения! - крикнул Марушко. - Хотел пугнуть парня. А
он напоролся на нож. Оська ж... друг мой. Друг! - В голосе Марушко
знакомо зазвучала фальшивая слеза. - Я только из заключения вышел. Все
от меня, как от волка. Один Оська оказался человеком. Это вся команда
покажет на судне. Вся! Неужели я такой подлец?..
- Подлец, - убежденно подтвердил Быков. - Первостатейный!
- Бей меня! - Марушко рванул рубашку, и она с сухим треском
разошлась до пояса, обнажив грязную тельняшку. - Стреляй подлеца!
Марушко очень хотел, чтобы его ударили, избили. И чем сильнее,
тем лучше. Если к явным телесным повреждениям симулировать еще и
внутренние, все это можно будет с выгодой использовать на следствии, а
затем и на суде.
- Бросьте представляться, - охладил его Иван Кузьмич. - Никто вас
бить не станет. Придет время - расчет с вами произведут полностью.
- Корней Савельич! - вошла Зоя. - Пройдите к Баштану.
Марушко оцепенел. Если Оська помрет - ему конец.
О том же думали сейчас и матросы. Они сомкнулись вокруг Марушко
плотной стеной. С трудом сдерживаемая ненависть готова была
прорваться, несмотря на присутствие капитана. Надо было любой ценой
разрядить нависшую над Марушко угрозу расправы.
- У капитана с тобой за Оську свой расчет. - Паша шагнул к
прижавшемуся к стене Марушко. - У нас свой...
- "Оська, Оська"! - перебил его Иван Кузьмич. - Говорите вы о нем
много, а никто не навестил раненого.
Матросы опешили. Они ожидали чего угодно, только не этого
несправедливого упрека.
- Так не пускают же! - опомнился Быков. - К Оське-то!
- Нельзя было, и не пускали, - ответил капитан, не замечая своей
непоследовательности. - А сегодня я могу пропустить в лазарет
двух-трех человек. Выбирайте сами, кого послать.
Навестить раненых выделили Фатьяныча, Быкова и Малыша.
Они вошли в капитанскую каюту, стараясь не стучать подкованными
каблуками. Никто из них не заметил, с каким удивлением посмотрел
Корней Савельич на непрошеных гостей, потом на капитана.
Раненые и обожженный кочегар лежали на полу. Рядом с ними на
плоских ящиках, заменяющих столики, стояли кружки с питьем, какие-то
пузырьки. В углу веяла жаром неуклюжая печка, сделанная боцманом из
металлической бочки. Возле нее стоял ящик с углем. Свободного
пространства в каюте еле хватило для посетителей.
- Здорово! - Голос Быкова прозвучал неуместно громко, и он,
спохватившись, добавил почти шепотом: - Навестить собрались.
- Пришли? - удивился Оська. Лицо его, опушенное золотистой
бородкой, заострилось еще больше, веснушки потемнели, стали крупнее,
четче. И только круглые голубые глазки светились от радости. - А я-то
думал, Корней Савельич не пустит.
- Не пускал прежде, - подтвердил Быков. - Говорил, что раненым
покой нужен.
- Покой? Мне? - искренне удивился Оська. - У меня от покоя голова
болит.
- Скучаешь тут? - Фатьяныч посмотрел на спящего соседа Оськи и
выглядывающую из-под одеяла забинтованную голову обожженного кочегара.
- Поговорить-то не с кем?
- А Зоя? - Оська показал головой в сторону, где Зоя разбирала
перевязочные материалы. - Шикарная девушка! Умница! Мы с ней понимаем
друг друга. Она любит одеваться. Я тоже. Всю жизнь мечтал одеваться с
шиком. С морским шиком! Вы знаете, как одеваются одесские моряки
заграничного плавания? Картинка! Идет моряк. На нем простой
комбинезон. Может быть, даже с дырками. А рубашечка... шик-модерн! Без
галстука. На ногах туфли - лак с замшей. Носочки стамбульские.
Фасонистая шляпа. А у меня... Комбинезон был. Дырки были. А вот лак с
замшей...
- Как ты чувствуешь себя? - спросил Быков, замечая по взглядам
Корнея Савельича, что визит надо завершать.
- Танцевать еще не пробовал, - беспечно бросил Оська. - Музыки
нема. А в общем... Вы же знаете, какой я счастливый? Сунули б нож
промеж ребер кому-нибудь другому... давно б отдал концы. А я мечтаю:
вот война кончится - покупаю лаковые туфли. Зачем, скажете, ему
понадобятся лаковые туфли? У меня прорезается какая-то биография.
Конечно, полководца из меня не выйдет. Но этот сумасшедший рейс...
Самолеты, налеты! Будет что рассказать в Одессе...
- На этом мы и кончим свидание, - вмешался Корней Савельич,
услышав, что Оська заговорил про Одессу. - Прощайтесь.
- Уже? - запротестовал Оська. - Так я ничего еще не рассказал...
Зоя понимающе переглянулась с Корнеем Савельичем и подошла к
Оське, загородила его от товарищей спиной.
- Пока, Оська! - попрощался Быков. - Поправляйся давай. Да скажи
ребятам, - он кивнул в сторону спящих, - что приходили навестить.
- Уходите? - огорченно спросил Оська.
- На вахту надобно, - покривил душой Быков.
- На вахту? - переспросил Оська, явно желая оттянуть прощание. -
Какая теперь вахта?
- Военная, - строго сказал Фатьяныч.
Он хотел что-то добавить, но Корней Савельич уже теснил
посетителей к двери.
Проводив матросов, он остановился перед Иваном Кузьмичом.
- А вы подождите.
- Опять перевязывать? - поморщился капитан.
Корней Савельич мягко, но настойчиво подвел его к столу. Включил
лампочку, висящую рядом с аккумулятором. Разбинтовал руку. Внимательно
осмотрел рану.
Здоровье капитана вызывало у Корнея Савельича все большее
беспокойство. Они постоянно были вместе, даже отдыхали поочередно, на
одной скамье. Ночами Корней Савельич слышал, как капитан ворочается во
сне. Иногда Иван Кузьмич поднимался и подолгу сидел, поглаживая
раненую руку.
- Что вы со мной в прятки играете? - недовольно спросил Иван
Кузьмич.
- Я давно вышел из возраста, когда играют. - Корней Савельич
сердито посмотрел на строптивого пациента. - Давно-с!
- Я тоже не маленький. И без вас вижу, что у меня начинается
гангрена, - вполголоса, чтоб не слышали раненые и Зоя, сказал Иван
Кузьмич. - В такой обстановке... - он обвел здоровой рукой каюту, -
ничем вы мне не поможете.
Корней Савельич не стал спорить. Рука капитана распухла и
затвердела уже до локтя. Оперировать в полутемной каюте, где
невозможно создать должные условия, когда даже дистиллированная вода
на исходе?..
- Кончайте, - нетерпеливо потребовал капитан. - Хватит возиться.
- Я не вожусь, Иван Кузьмич, - грустно поправил его Корней
Савельич. - Принимаю решение.
- Резать хотите? - спросил капитан.
- Не будет иного выхода - придется.
КРИЗИС
Вахты систематически очищали палубу ото льда. Пустой труд! Все,
что удавалось сделать за несколько светлых часов, к рассвету сводилось
на нет. Оседающий на палубу туман за долгую ночь снова покрывал ее
тонкой пленкой льда.
Несмотря на все усилия командования, настроение экипажа заметно
ухудшалось. В бесконечно долгие темные часы матросы сбивались в
салоне, жались не столько даже к жаркому камельку, сколько к слабому
кружку света, падающему от "летучей мыши". Тревожные мысли упорно
лезли в голову, вытесняя все остальное: о положении на фронте, о своих
семьях, о своем спасении. А времени для размышлений было много,
слишком много!..
Беседы Корнея Савельича не привлекали былого внимания. Слишком
явно сквозило в них желание успокоить команду, поднять настроение.
Услышать бы сводку Совинформбюро, знакомый голос диктора Левитана!
Тогда и каждое слово помполита снова обрело бы вес и значение.
Особенно докучал в душном салоне чад от жареной трески. Он
пропитал здесь все: воздух, одежду, мебель, даже стены. Ели треску с
усилием, почти с отвращением. Ели и мечтали о куске хлеба - мягкого,
душистого ржаного хлеба. Но с еще большей жадностью, чем о хлебе,
мечтали рыбаки о свете, о простой электрической лампочке. Вырваться
хотя бы на часок из гнетущего сумрака, усиливающего тревогу и
раздражительность.
После ужина Корней Савельич объявлял имена тех, кто лучше
трудился в светлые часы. Но и это проверенное издавна средство не
могло подействовать на команду. Матросы понимали, что работу для них
ищут, как отвлекающее средство. Какая работа, если даже ходить в
тумане по скользкой палубе приходилось осторожно, мелкими шажками.
Матросы старательно откачивали из трюмов скапливающийся на днище
тузлук. Быков с новым напарником Малышом круглые сутки ловил рыбу на
ярусок и в положенные сроки докладывал капитану:
- Треска идет ровная, Иван Кузьмич. Кормится хорошо. Капшаком.
Исправно несли вахту впередсмотрящие. Не раз Иван Кузьмич
назначал на пост наблюдения приунывшего матроса. Сознание, что именно
он может заметить или услышать ищущий "Ялту" траулер, начисто изгоняло
из головы все мысли, кроме одной: "Не пропустить бы! А вдруг?.."
Особенно напряженными бывали наблюдатели ночами, когда туман
поднимался и скрывал море. Сколько раз казалось людям, что они видят
контуры недалекого судна...
Да, все выполнялось исправно, но без души.
В команде назревал кризис. И нечем было его не только переломить,
даже смягчить. И когда в салон бурно ворвался возбужденный матрос и
крикнул: "Самолеты! Прямо по носу!" - все замерли, обернулись к
капитану.
- Дайте ракету! - вырвалось у кого-то. - Они же нас не заметят.
- Никаких ракет! - отрезал Иван Кузьмин.
В ответ недовольно загудели застуженные, сиплые голоса.
- Кончайте базар! - Иван Кузьмич повысил голос.
На этот раз слова, обычно пресекавшие ненужные разговоры, утонули
в нестройных выкриках. В общем гомоне невозможно было разобраться, а
потому даже матросы, желавшие помочь капитану, своим криком лишь
усиливали сумятицу.
Утихомирил матросов вернувшийся в салон Анциферов.
- А самолеты-то были немецкие, - громко сообщил он. - Только у
них так завывают моторы. Пока вы тут шумели, я выбежал на палубу
послушать, что за гости пожаловали к нам.
- Точно! - поддержал старпом Матвеичев. - Мы их в Мурманске
наслушались. Досыта!
Слова его встретили молчанием. Будто никто не требовал только что
осветить судно ракетами, показать себя вражеским самолетам.
...Матросы засыпали. Кое-где еле слышно шуршал шепоток. Но вот и
он затих. Раздавалось лишь легкое шипение сковородки да вздохи Глаши.
Легко ли ей? По шестнадцать часов в сутки сидит согнувшись над пышущим
жаром камельком. Только и передохнет повариха, когда поставит на огонь
огромный пузатый чайник, а сама приляжет в камбузе, между котлами и
шкафом, где в узких перегородочках стоят боком тарелки и миски.
Под потолком с каждым движением траулера покачивались подвешенные
на крючках кружки...
Корней Савельич устроился возле дремлющего капитана. Он один не
спал. В тишине ощущение нависшей над командой беды резко усилилось.
Откуда она свалится? В том, что беда созрела, готова каждую минуту
обрушиться на него, капитана, на всех спящих в салоне и несущих вахту
на палубе, сомнений уже не было.
Беда грянула утром. Как ни ждал ее Корней Савельич, она оказалась
неожиданной!.. Невозможно было даже сразу представить ее силу,
последствия.
После завтрака Иван Кузьмич подсел к Корнею Савельичу и шепотом
сообщил: с завтрашнего дня сухари будут выдавать только раненым.
Остальным придется довольствоваться одной треской.
- Лед скалывать... на одной треске?
- Придется! - нахмурился капитан. - Я сам объявлю команде...
- Ни в коем случае, - запротестовал Корней Савельич. - Это мое
дело...
Не мог же он сказать прямо: был бы капитан здоров - не стоило б с
ним и спорить. Но когда Иван Кузьмич держится на ногах одной волей,
нервами, хватит ли у него сил на нелегкое объяснение с командой?
Спор шел шепотом, но горячность его от этого не уменьшалась.
Уступить ни один из них не мог.
Серые сумерки пали на палубу, когда Корней Савельич понял, что
надо делать. Он быстро разыскал Анциферова:
- Известите команду: в восемнадцать ноль-ноль открытое партийное
собрание! Вызовите коммунистов в мою каюту к шестнадцати часам.
Отпустив Анциферова, Корней Савельич вернулся в салон и занял
свое место рядом с дремлющим капитаном.
- Иван Кузьмич!
- Да? - Капитан с усилием раскрыл глаза. - Слушаю вас.
- В восемнадцать ноль-ноль я провожу открытое партийное собрание.
Вы сделаете сообщение о положении судна. В нем и объявите о сухарях.
ПОСЛЕДНЕЕ СРЕДСТВО
Готовясь к открытому партийному собранию. Корней Савельич сделал
все возможное, чтобы осветить салон. Кроме "летучей мыши", горели три
масляных светильника. И все же осилить темноту не удалось. Худые,
обросшие лица матросов виднелись смутно, а в отдаленных углах таяли в
сумраке.
За столом, покрытым кумачовым полотнищем, сидели: Кочемасов,
Анциферов, Матвеичев и засольщик Терентьев. По неписаной традиции все
они побрились перед партсобранием, хотя и нелегко было сделать это в
темном и тесном салоне.
- Слово для доклада имеет капитан, - объявил Корней Савельич и на
всякий случай добавил: - Прошу внимания.
- У нас в трюмах сто пятьдесят тонн трески, - начал Иван Кузьмич.
- Это равноценно полтысяче голов крупного рогатого скота. Каждую
корову надо вырастить, откормить. А мы с вами такое богатство взяли за
неполных десять промысловых дней... Вот бы все это подбросить нашим
славным бойцам или отправить в тыл, ребятишкам...
Иван Кузьмич заговорил о лучших работниках, выдержавших проверку
в суровых аварийных условиях, упомянул тех, кто не способен думать и
говорить о чем-то, кроме далекого и недоступного порта.
- До чего дошло! - Иван Кузьмич окончательно справился с первым
ощущением неловкости. - Есть у нас такие, что по три дня рук не моют.
Уши копотью забило. Трудно, скажешь, Иванцов? Всем тяжело. Только у
одних кость крепкая. А другие слабоваты. Но если мы дадим волю дурному
настроению, предчувствиям и прочим бабьим выдумкам... легче не станет.
Нет. Хуже будет. Испытания наши пока еще не закончились.
- А будет ли им конец? - вырвалось у Иванцова.
- Будет. Без помощи нас не оставят. Головой ручаюсь, что где-то
здесь, в тумане, ищут нас. Возможно, через час впередсмотрящий
крикнет: "Вижу судно!" - Капитан помолчал, давая слушателям обдумать
его слова. - Самое важное, что мы напали не на случайный косяк, а на
желоб, по которому треска движется на запад. Находится он в стороне от
морских путей. В этом наша удача и беда. Удача потому, что мы нашли
новую устойчивую сырьевую базу, выполнили задачу, поставленную перед
нами. Выполнили, но не решили до конца. Надо еще доставить в порт
рыбу, сообщить координаты желоба и сброшенных нами буев. - Иван
Кузьмич осмотрел всех, как бы ожидая возражений, и продолжал: - А беда
наша в том, что на случайную встречу с каким-либо пароходом здесь, в
стороне от морских дорог, рассчитывать трудно.
- Зато на фашистский рейдер можем нарваться запросто, - вставил с
места старичок консервщик.
- Если б я не был уверен в том, что за нашими плечами есть
надежная поддержка, - продолжал Иван Кузьмич, не отвечая консервщику,
- не пошел бы на "Ялту", в море. Пускай наш кургузый паек сократится.
- Он выдержал паузу: как принята его осторожная разведка? - Мы знаем,
что рейс наш удачен...
- А туман? - снова вставил консервщик.
- Туманы здесь устойчивы, - спокойно подтвердил Иван Кузьмич. - И
это очень хорошо...
- Хорошо? - перебили его недоумевающие возгласы. - Что хорошего?
Как слепые тычемся тут! Туман прячет нас от своих судов и самолетов!
- А больше недели мы ловили здесь, не опасаясь ни авиации, ни
кораблей противника. Туман укрывал нас, как пологом, от врагов. Хуже
всего, - Иван Кузьмич вздохнул, - что испытания нам еще предстоят
нелегкие. Я, товарищи, не дипломат и не адвокат, а моряк. И вы моряки.
Добровольцы! А потому мне незачем искать обходные пути, чтобы сообщить
вам нерадостную весть. Прямо скажу: сухари у нас на исходе. - Иван
Кузьмич поднял голос: - Остаться без сухарей нам с вами - тяжелое
лишение, а для раненых - это просто гибель.
- Надо было вовремя уходить на веслах! - крикнул кто-то.
- На веслах? - переспросил Иван Кузьмин. - Думали мы и об этом.
После бомбежки предлагали и такой вариант. Я наотрез отказался от
него. - Он помолчал, выжидая, пока Корней Савельич наведет порядок в
салоне. - Представим себе, что нам удалось бы посадить в лодки весь
экипаж. Даже и раненых. Допустим, что в такой тесноте, не отдыхая, мы
смогли бы грести пять суток без передышки. Допустим даже это.
Предположим, что нам невероятно повезло: ни ветер, ни волна не сбили
бы нас с направления. Все гладко! Предположим, что мы, как в сказке,
вышли не на скалистые берега, где прибой разбил бы наши лодки, а
прямехонько в бухту. Чудес, конечно, не бывает. Но на этот раз давайте
поверим в чудеса. Скажите, с какими глазами доложили б мы в порту:
"Нашли косяк". - "А рыбу взяли?" - спросили б у нас. "Взяли". - "Где
она?" - "В море бросили". - "В каком месте?" - "А мы координаты не
уточняли. Спешили бежать с судна". Полтораста тонн рыбы бросить! -
почти выкрикнул Иван Кузьмич. - Бросить уловистый желоб! В военное-то
время! Мы бились в темноте, вслепую, под пулеметным обстрелом.
Капитана потеряли! Трое наших товарищей борются со смертью... И после
этого бросить все и бежать?.. - Он неожиданно оборвал речь и, тяжело
дыша, опустился на скамью.
Корней Савельич видел, как побледнел Иван Кузьмич, и понял: рука!
- Шуму много! - сурово произнес Корней Савельич. - Кто желает
высказаться?
Торопливо поднялось несколько рук.
- Вот мы тут шумим, - встал Быков. - Сухарей нет, да в темноте
сидеть невмоготу. А как же мы прежде промышляли? Электричества и не
знавали. Фонарь такой, - он показал рукой на "летучую мышь", - да и то
керосинчик экономили. В двадцать шестом году ходили мы искать
пропавшую шняку. Восемь суток искали. И не в океане искали, на Белом
море. И нашли мы ее, когда вовсе веру всякую потеряли. Как только люди
выжили на той посудине? Одной треской кормились. Пресная вода
кончилась. Скалывали с бортов кусочки льда. Растопят их и пьют. Вода
получалась!.. - Он безнадежно махнул рукой. - Последние двое суток
треску сырой жевали. Выжили люди. А мы завтра еще первый день без
сухарей...
- Не первый! - перебили его. - Вторую неделю на голодном пайке
сидим. Погляди на людей! Сам-то ты на кого похож?
- А как же ленинградцы? - спросил, неизвестно к кому обращаясь,
засольщик Терентьев. - Какой у них паек? А там не моряки, а женщины и
дети с ними! Они и рады бы поесть рыбки. Да где ее взять? Где?
- А мы привезем! - крикнул Матвеичев. - Не дадим себя попутать
Иванцовым да Марушко.
- Куда понес? - возмутился Иванцов. - С кем меня сравнил?
- Кто мешает нам - всех в один мешок! - загремел Матвеичев. - На
войне вор, трус, паникер - один черт!
Решительный голос боцмана подействовал на команду. В выступлениях
рыбаков все сильнее звучало: надо бороться за судно, улов, иного
выхода нет.
- Итак, мнение открытого партийного собрания единодушно, - подвел
итог Корней Савельич. - Все выступавшие решительно поддержали
капитана. Воз...
