Владимир Малик. Шелковый шнурок
страница №3
... остановить только общими усилиями. Твоерешение ехать в Варшаву одобряю. А от себя пошлю письма в Москву и
Батурин, чтобы и там узнали о замыслах султана.
- Спасибо, батько, за поддержку. Я был уверен, что ты согласишься
с нами.
- Еще бы! Как и покойный Сирко, я считаю, что среди многих врагов
для нас сейчас самый злейший, опаснейший - турецкий султан... И вопрос
стоит так: кто кого? Или мы сообща с другими народами, которым он
угрожает, отсечем его загребущие когти, или же нас всех до единого
вырежут. И на расплод не оставят...
- В страшное время мы живем, - задумчиво произнес Арсен,
перебирая в памяти большие и маленькие события, свидетелем которых
пришлось ему быть. - Выстоим ли?
- Выстоим! Должны выстоять! Иначе - всему конец...
Они подошли к крыльцу большого дома, памятного Арсену еще с
прошлой зимы. В нем тогда жила старенькая бабуся с мальчиком и
девочкой. Теперь дом был восстановлен: пахли смолой новые двери,
белели обмазанные белой глиной стены, вместо выбитых стекол в окна
вставлены хорошо пригнанные доски. Вокруг дома все прибрано.
Чувствовалось, что здесь хозяйничают заботливые женские руки.
- Прошу в мою хату, - пригласил Палий, - правда, временную. Здесь
потом устроим полковую канцелярию. А покуда полка нет и с жильем у нас
худо, поселили мы здесь Феодосию с детьми. Вдову Семашко. А я,
собственно, постояльцем у нее. Можно сказать, в приймах, - улыбнулся
Палий, поднимаясь на крыльцо.
- Ты, батько, еще молодой, только за сорок перевалило. А Феодосия
- красивая женщина. Да и покойный Семашко, помнится, завещал вам
объединиться. Было бы правильно, если б вы с нею поженились...
Палий посерьезнел. Приблизился вплотную к Арсену и тихо сказал:
- Я и сам так думаю, друг... Феодосия - женщина не только
красивая, но и умная. И сердце мое склонно к ней. Но этого ведь мало!
- Чего же еще нужно?
Палий шутливо толкнул Арсена в плечо.
- Пойми, я хочу, чтоб и меня полюбили! Только тогда я могу
жениться. Присмотрись получше, а потом скажешь: любит она, по-твоему,
меня или нет?
Палий вошел в светлицу первым. Арсен заметил, что это не та
комната, в которой когда-то жила старушка с детьми. Печи не было, зато
стояла кафельная голландка, в которой весело пылали сосновые сучья.
Посреди чисто вымытого, но уже потемневшего от времени пола лежал
потертый ковер. На стене, за новым, недавно сбитым столом, висело
оружие: мушкет, два пистолета, два татарских ятагана и богато
инкрустированная сабля. Вдоль стен, прикрепленные к ним спинками,
желтели свежевыструганные из сосновых досок лавки.
Здесь было шумно: четверо ребятишек - три девчушки и один мальчик
- возились у стола, крича и смеясь. Тут же за шитьем сидели две
женщины - Феодосия и старушка, которая когда-то осталась единственной
жительницей Фастова. Теперь она со своими приемышами жила у Феодосии,
присматривая и за ее дочурками.
- Кыш, цыплята! - с напускной строгостью прикрикнул на детей
Палий. Но они ничуть не испугались - с визгом и смехом кинулись к нему
и повисли на его сильных руках.
Поднялся еще больший шум.
Звенигора улыбнулся, глядя на раскрасневшиеся детские лица, и про
себя отметил, что Палий умеет привлекать к себе сердца не только
взрослых, но и детворы. А дети, как известно, очень чутки к ласке и
никогда не поладят с человеком черствым и равнодушным.
Феодосия посмотрела на старушку.
- Бабуся, прошу вас - заберите детей!
Старушка встала из-за стола, - теперь на ней были не лохмотья,
как некогда, а вполне приличная одежда, - бросила свое шитье в
корзиночку, подхватила ее сухой темной рукой и позвала ребят:
- Пошли тыкву кушать!
- Пошли! Пошли! - обрадовались те и шумной стайкой выскочили
следом за ней в соседнюю комнату.
Палий проводил детишек ласковым взглядом, а потом, когда за ними
закрылась дверь, обратился к Феодосии:
- Принимай гостя, Феодосия! Узнаешь?
Женщина вышла из-за стола. Остановилась перед Арсеном,
всматриваясь в его лицо.
Была она стройна и, несмотря на свои тридцать пять лет и то, что
имела троих детей, по-девичьи нежна. Пестрая плахта и белая вышитая
сорочка плотно облегали ее складную фигуру. Черная блестящая коса
закручена была сзади в тугой узел. Из-под черных бровей на Арсена
смотрели прекрасные выразительные глаза, опушенные густыми ресницами.
У Арсена защемило сердце: эта женщина чем-то напомнила ему
Златку, его далекую, найденную, но не спасенную любимую.
Феодосия вдруг улыбнулась и протянула руку:
- Боже мой! Неужели Арсен?.. Как я рада... А где же Златка? Что с
нею? - Пожатие ее теплой руки было неожиданно сильным. - Не нашел?
- Нашел... Но вызволить не успел... - с грустью ответил казак. -
Ведь она в гареме самого Кара-Мустафы. Но я вызволю ее! Возвращусь - и
вызволю!
- Будем молиться за это... Прошу к столу.
Арсен попытался отказаться от угощения, ссылаясь на то, что у
него мало времени и что он торопится домой, но Феодосия, видимо,
обладала даром пленять людей - и ласковой улыбкой, и добрым словом, и
той разумной женской твердостью характера, перед которой пасуют самые
стойкие мужчины.
Она взяла казака за локоть, улыбнулась и, склонив набок голову,
тихо сказала:
- Разве можно отказываться от хлеба-соли, когда их подносят от
чистого сердца? - И повернулась к Палию. - Не так ли, полковник?
Как отметил про себя Арсен, смотрела она на Палия по-особенному,
с затаенной нежностью и восхищением, которые прорывались сквозь
присущую ей сдержанность.
- Конечно, голубушка... Арсен еще молодой, и его следует
проучить, чтобы знал, как пренебрегать гостеприимством друзей! -
ответил Палий, доставая с полки обливные кувшин и три поставца. - Что
там у тебя, хозяйка, в печи?
Феодосия поставила на стол миску горячих гречневых блинчиков,
переложенных жареным луком, и три тарелки тыквенной каши.
- Чем богаты, тем и рады, - смущенно развела руками. - Надеемся
на лучшее... А пока у нас с харчами туговато.
- Зато у тебя золотые руки, - похвалил Палий, наполняя поставцы
квасом. - Ты и из ничего готовишь такое, что с тарелкой проглотить
можно.
Феодосия зарумянилась от удовольствия, блеснув темно-карими
глазами. Только слепой не заметил бы в этом взгляде настоящей любви и
глубокой преданности. Арсен потихоньку толкнул Палия в бок: мол, что
же ты, батько, смотри, как она тебя любит?
Палий поднял поставец, улыбнулся в усы.
- Ну, дорогие мои, выпьем кваску за все доброе: за твой, Арсен,
приезд, за освобождение Златки, за наше здоровье!
- За счастье и здоровье хозяйки этого дома! - с чувством произнес
Арсен.
- Спасибо, - поклонилась женщина.
3
С горы, на которой вырастала фастовская крепость, спускались
медленно. Коня Арсен вел в поводу. Красный отсвет холодного зимнего
заката за далеким темно-зеленым бором предвещал на завтра холодную
погоду. Блестела подо льдом узкая, извилистая Унава.
- Твои, Арсен, выбрали себе чудесное место недалеко от речки. -
Палий указал рукой в ту сторону, где на лугу растянулась цепочка
хаток. - Я предлагал им на горе, но все дубовобалчане в один голос
заявили: "Хотим внизу! Тут все напоминает Дубовую Балку: и речка, и
луг, и высокая гора... Легче будет привыкать к новому месту". И я
согласился - пускай... Было бы людям хорошо!
- А прежние хозяева не вернутся?
- Пусть возвращаются. Мы будем только рады. Земли всем хватит.
Внизу, на широкой ровной площадке неподалеку от домов, десятка
два плотников трудились над какой-то необычной постройкой. Заметив
удивленно-вопросительный взгляд Арсена, Палий пояснил:
- Это будет церковь*. Маленькая, простая, но своя... На горе
сохранился костел - можно было бы перестроить, но люди заявили, что и
шагу не ступят через его порог. Вот и строим. Надо. И причащаться, и
венчаться, и исповедоваться. Как построим - тогда и я с Феодосией
обвенчаюсь... (* Церковь Палия до сих пор сохраняется в Фастове как
историко-архитектурный памятник конца XVII в)
- А она тебя, батько, любит, - сказал Арсен. - Неужто сам не
видишь?
Палий обнял Арсена за плечи.
- Дорогой мой, как это не вижу? Конечно, вижу. И отвечаю ей
любовью. Придет время - поженимся. Приезжай поскорее домой, чтобы
попасть на свадьбу!
- Долгий еще у меня путь, батько. Сначала - в Варшаву, а потом -
на Дунай, возможно, под самую Вену.
- Да, долгий и опасный.
- Я бы не поехал туда... Но там ведь Златка... ждет меня,
надеется, что спасу.
Палий остановился у ворот, сплетенных из свежей лозы.
- Вот здесь живут твоя мать с дедусей! А рядом - Роман со Стехой.
- Роман со Стехой? Разве они уже поженились?
- Да. Своя семья - своя хата. Что может быть лучше? Хатка,
правда, плохонькая, но они молодые - обживутся и поставят со временем
новую. Место отменное! Огород ровный, низинный, за ним - левада, луг.
Дальше - Унава. Хочешь - разводи гусей, уток. Хочешь - рыбу лови... Я
тоже поселился бы здесь.
Видно было, что Палий влюблен в эти действительно прекрасные
места. Но Арсен слушал его невнимательно. Через плетень он увидел
такую знакомую маленькую фигурку... Мать!
Сердце его неистово забилось, готовое выскочить из груди, а ноги
вдруг онемели, будто к земле приросли. Хотел побежать - и не мог.
Только смотрел не отрываясь завороженным взглядом. Мама! Маленькая,
немного сгорбленная, будничная, как всегда. В свитке, которой,
кажется, не будет износа, в сером шерстяном платке и старых
заскорузлых опорках. Она стояла у открытой двери хлева и поила из
деревянного ведерка небольшую телку пепельной масти. Телка крепко
упиралась растопыренными ногами в землю и, подталкивая мордой ведерко,
потягивала вкусное пойло. А рука матери гладила ее по шее и за ушами,
как ребенка.
- Мама! - прошептал Арсен и почувствовал, как комок подступил к
горлу. - Мама! - опять позвал он, на этот раз голос его прозвучал хотя
и хрипло, но достаточно громко.
Мать подняла голову.
И вдруг ведерко выскользнуло из ее руки, пойло разлилось по
земле.
- Арсен! Сыночек!
Она быстро, как только могла, засеменила к воротам.
Арсен помчался со всех ног и встретил мать посреди двора. Прижал
к груди. Целовал ее холодные, огрубевшие от ежедневной работы руки,
шептал слова утешения.
Мать вытерла кончиком платка мокрые глаза, посмотрела на сына
снизу вверх, спросила едва слышно:
- Один?
- Один, - вздохнул Арсен.
- Бедный ты мой, когда ж тебе, как другим, улыбнется долюшка?
Когда перестанешь блуждать по свету?
- Сейчас, мама, на нашей земле ни у кого нет тихой доли. Одна
беда лютует... Так разве могу я сидеть дома? Кому-то нужно со злой
недолей бороться!
Мать охватила руками голову Арсена, притянула к себе, поцеловала
в лоб.
- Бедная моя головушка! - И грустно улыбнулась Палию, который
стоял поодаль и молчаливо наблюдал их встречу.
Послышался крик. Из соседнего двора, простоволосая, с
растрепанной пшеничной косой, бежала Стеха. Следом торопился Роман.
От крыльца, блестя розовой лысиной, семенил дедушка Оноприй, за
ним степенно шагал Якуб.
Арсен переходил из объятий в объятия. Радостью светились лица.
Для полноты счастья не хватало Златки...
Когда улеглись первые бурные чувства, вошли в хату. Она была
небольшой, через сени на две половины. Чисто выбеленная, натопленная,
пропахшая чебрецом, сушеными грибами, кислицей и желудями.
Мать сразу же кинулась к печи, чтобы приготовить обед, но Арсен
остановил ее.
- Не надо, мама. Я только что пообедал у полковника. А от чугуна
горячей воды не откажусь - помоюсь с дороги.
Она начала растапливать печь, а сама прислушивалась к разговору.
Говорил больше Арсен. Рассказывал о своих приключениях, о Златке, о
Ненко, о новой войне, которую готовит султан, о том, что, хотя она
направлена своим острием на запад, смертоносным крылом может задеть и
Украину. Когда же Арсен сказал, что домой он заглянул совсем не
надолго - на одну ночь, завтра пораньше ему снова уезжать, мать
побледнела, выпустила из рук ухват, в глазах ее появились слезы.
- Ой, горюшко! Куда?.. Не успел на порог ступить, как опять в
дорогу торопишься! Арсенушка, сыночек мой дорогой, сколько лет ты вот
так мыкаешься! Ну хоть немножко отдохнул бы дома... Чтобы я
насмотрелась на тебя, кровинушка моя родная!
Арсен подошел к матери, обнял, прижал ее посеребренную голову к
груди.
- Не плачь, мама! Придет время - вернусь навсегда. Тогда уж
никогда не оставлю тебя, голубка моя седенькая! А сейчас - должен...
- Опять в Туретчину? - сквозь слезы спросила мать.
- И в Туретчину, и в другие края, - уклонился от прямого ответа
Арсен. - На этот раз должен вернуться со Златкой.
- Дай боже тебе счастья, бесталанная твоя головушка! - И мать,
рыдая, поцеловала Арсена в буйную, давно не стриженную чуприну. Потом,
слегка отстранив его от себя, вытерла платком заплаканные глаза и
сказала: - Не буду вам мешать - говорите...
Весь вечер в теплой хате шел разговор. И если бы не напоминание
Стехи, что Арсену нужно отдохнуть, никто бы до утра не сомкнул глаз.
Только после полуночи Арсен вымылся, побрился, оставив небольшие
темные усы, переоделся в чистое белье Романа и лег спать. А с восходом
солнца был уже на ногах.
Накормленный и почищенный конь тихо ржал у крыльца, нетерпеливо
бил копытом землю, будто чувствовал дальнюю дорогу. Дедушка Оноприй с
Якубом приторочивали к седлу саквы* и то и дело поглядывали на своего
любимца, который в это время прощался с матерью. Посреди двора стояли
Палий с Феодосией, Роман со Стехой и Иваник с Зинкой. Все были
опечалены. Когда-то еще увидят его? (* Саква, саквы (тур.) - холщовые
переметные сумы для овса и продуктов.)
Вышли за ворота. Арсен в последний раз поклонился, и Якуб передал
ему повод коня. Но тут Палий положил руку на плечо казаку.
- Не торопись! Я провожу тебя немного...
Все поняли, что полковнику нужно поговорить с Арсеном наедине, и
потому остались стоять у ворот, а они вдвоем пошли вдоль улицы.
Вороной конь легко ступал позади, кося черным глазом на стаю воронья,
с криком поднявшуюся над вербами.
- Значит, во Львов? - спросил Палий, поворачивая за церковью к
западной окраине села.
- Да, во Львов... Сперва разыщу пана Мартына и уже с ним поеду к
королю. Спыхальский знает Варшаву, знаком со многими шляхтичами - он
поможет мне...
- Было бы лучше, если б ты выдал себя тоже за шляхтича, -
посоветовал Палий. - Тогда получишь свободный доступ к владетельным
панам. Сам знаешь, каким чертом они на казаков смотрят.
Арсен засмеялся:
- Ну, за этим дело не станет. Назовусь, примером, Анджеем
Комарницким. Разве не по-шляхетски звучит? Я естэм пан Анджей
Комарницкий. Неплохо придумано?
- Совсем неплохо, - усмехнулся Палий. Затем достал из кармана
небольшой кошелек. - А если к этому имени добавить еще и кошелек со
злотыми, то можно быть уверенным, что перед тобой откроются не только
двери дворцов, но и сердца их хозяев...
- Да что ты, батько! - воскликнул Арсен. - Вы здесь, в Фастове,
живете впроголодь. Лучше купите на эти деньги зерна для посева или
несколько хороших коров для расплода, а то ведь телушка у матери не
скоро станет стельной коровой...
- За нас не беспокойся! Мы гуртом проживем как-нибудь. А тебе
деньги понадобятся. Да и не мои они, а казенные. Из нашей полковой
кассы. Бери - не перечь!
- Спасибо, батько. - Арсен спрятал кошелек в карман. - Думаю, и
вправду пригодятся...
- Ну, а теперь прощай! И пусть не споткнется твой конь на далекой
и трудной дороге! - Полковник обнял казака, поцеловал в щеку, потом
быстро оттолкнул от себя, будто оторвал от сердца, и строго, чтобы
скрыть печаль, сказал: - Садись - и айда! В путь!
4
Разыскать во Львове Спыхальского оказалось нетрудно. Поскольку
Арсен прибыл ко дворцу Яблоновского вечером и на подворье, кроме
часовых, уже не было никого, он обратился с расспросами к пожилому
жолнеру, стоявшему с напарником у ворот.
- Пана Мартына Спыхальского? - переспросил жолнер. - А как же,
знаю!
- Где его найти?
- Так пускай пан приходит сюда завтра пораньше...
- Сегодня нужно.
- Ну, если у пана найдется лишний злотый...
- Найдется.
- О, тогда, мосьпане, другое дело! - обрадовался жолнер и
подмигнул своему напарнику, прислонившемуся к воротам: - Слышишь,
Яцек, ты побудь пока один, а я провожу пана. Тутай недалеко... Пошли,
пан!
Они завернули за угол и нырнули в густую тьму. Шли недолго.
- Тутай! - оповестил жолнер, показывая на мрачный домишко,
притаившийся, словно гриб, под высокими безлистыми деревьями. - Я
сейчас позову...
- Нет, не нужно, - остановил его Арсен. Протянул монету. -
Благодарю. Я сам.
Жолнер поднес монету к глазам, повертел в пальцах, даже понюхал
зачем-то и, убедившись, что это настоящий злотый, быстро ушел.
Арсен приблизился к освещенному окну, постоял немного, чтобы
справиться с невольным волнением, которое внезапно охватило его, а
потом тихонько постучал в стекло. Просто не верилось, что сейчас
откроется дверь и он сможет обнять пана Мартына.
Дверь не открылась. Зато большая мужская рука приподняла
занавеску, и к стеклу придвинулось усатое лицо с вытаращенными
глазами. Это был Спыхальский.
- Кто там? - послышался его зычный голос.
- Пан Анджей Комарницкий.
- Кто?.. Что за глупые шутки, пан? - Спыхальский продолжал
всматриваться в тьму за окном, пытаясь разглядеть незнакомца. На его
лице застыло выражение растерянности. - Еще раз спрашиваю: кто тутай?
Арсен засмеялся. Он не хотел громко называть свое настоящее имя.
- Не узнаешь, пан Мартын? Вот как! А совсем недавно клялся, что
до смерти не забудешь друга!
Спыхальский тихо охнул. Занавеска опустилась.
Через мгновение хлопнула дверь - и он вихрем вылетел во двор.
- Холера ясная! Голуба! Неужто ты, Ар...
- Т-с-с-с! - Арсен зажал ему рот. - Я ж говорю - пан Анджей
Комарницкий. Ну что - узнал?
Спыхальский фыркнул, как кот, и, захохотав, сграбастал Арсена
своими ручищами.
- Узнал! Сразу узнал! Ей-богу! Только сам себе не поверил.
Откуда? Какими ветрами? Заходи...
Они вошли в просторную, но неуютную комнату. Одного взгляда для
Арсена было достаточно, чтобы понять - пан Мартын ведет холостяцкую
жизнь. Всюду - неимоверный беспорядок. Одежда висит просто на гвоздях,
валяется, разбросанная, на стульях, даже на полу. Кровать не
убиралась, пожалуй, недели две. На столе - грязная тарелка с куриными
косточками, краюха черствого хлеба, надрезанная луковица...
Небольшая сальная свеча давала мало света, зато копоти - с
излишком.
Спыхальский убрал тарелку, рукавом смахнул крошки со стола,
швырнул на кровать какую-то тряпку, подвинул ногой табурет гостю.
- Садись! - Сам он примостился напротив, рассматривая товарища. -
Рассказывай! А то у меня совсем мало времени.
- Ты торопишься?
- С третьими петухами должен ехать в Варшаву.
- Так это чудесно! Я тоже - в Варшаву... Значит, у нас будет
время поговорить.
- Правда, чудесно! - обрадовался Спыхальский, но сразу же стал
серьезным. - Арсен, ты-то зачем туда едешь?
- Через стену не слышно? - повел глазами Арсен. - Соседей у тебя
нет?
- Когда-то был один, да сгинул... Наш общий знакомый - полковник
Яненченко.
- Где же он?
- Тогда еще... - Спыхальский сделал многозначительную паузу. -
Расстреляли... По приговору военного суда...
Арсен помолчал. Напоминание о Яненченко вдруг вызвало в памяти
Дубовую Балку, пожарище, похищение Златки и Стехи... Затем он поведал
Спыхальскому о своих скитаниях и мытарствах.
- Однако ты так и не сказал, какая беда гонит тебя в Варшаву. Или
это тайна? - спросил поляк. - Если так, то не говори...
- Не обижайся, пан Мартын. У меня от тебя тайн нет и не может
быть, ибо мы с тобой съели не один пуд соли, дружище. Еду я к самому
королю... - И Арсен рассказал о причине своего путешествия. - Вот
почему не хочу, чтобы здесь знали мое настоящее имя. И не только из-за
того, что кое-кто из вельможного панства сделает все, лишь бы не
допустить казака к королю... Во Львове и Варшаве наверняка есть
султанские лазутчики. А дело мое совершенно тайное, как сам
понимаешь...
- Понимаю, - согласился Спыхальский. - Ты решил правильно, и я
помогу тебе!
- Я верил в это, вот и завернул к тебе во Львов, не поехал сразу
в Варшаву.
- Твое счастье, что прибыл сегодня. Если б опоздал - так мы и не
встретились бы, холера ясная!
- А тебя что заставляет ехать в Варшаву?
- Не меня одного. Коронный гетман воеводства Русского Станислав
Яблоновский едет на вальный, то есть всеобщий сейм. Я вместе со свитой
должен сопровождать его. Завтра утром выступаем... Ты поедешь с нами!
- Как к этому отнесется твой хозяин? Вдруг будет против?
- Хозяин, разрази его гром! - воскликнул Спыхальский. - Ты
правильно сказал - мой хозяин! Должен сознаться: твой лучший друг,
урожденный шляхтич Мартын Спыхальский, стал мальчишкой на побегушках у
владетельного пана Яблоновского, сто чертей ему в печенку!
- Так оставь его!
- Ишь ты! Легко сказать - оставь! А что есть буду? Крымчаки
спалили мой дом, разграбили все, что было, - хотя, правду говоря,
было-то всего не очень-то густо, - и пустили по миру нищим. Теперь я
гол как сокол... Вот и вынужден за кусок хлеба и за жилье служить у
Яблоновского, как простой холоп. Что прикажет, то и делаю, куда
пошлет, туда и еду... Надеюсь собрать немного деньжат, плюнуть на все
и податься в свой Круглик - поставить домишко, жениться и зажить
спокойно...
- Чем жить будешь?
- Видишь ли, у меня там осталось несколько моргов земли - ханские
конники не сумели захватить с собой. Буду пахать, сеять...
- Дело хорошее. Зачем мешкать? Достатков у тебя здесь немного. На
коня - и ты в Круглике!
- Э-э, брат, не зря говорится: нанялся - продался! Залез в долги
- нужно отрабатывать. К тому же поговаривают, что на этом сейме
Яблоновского могут выбрать королем вместо Яна Собеского. Может, тогда
и я пойду вверх? - Он горько усмехнулся.
- О, тут что-то новое! - удивился Арсен. - С чего бы?
Спыхальский оглянулся, будто его могли подслушать, и
заговорщически прошептал:
- Тебе одному открою тайну... Но, смотри, никому - ни гугу! А то
пан Станислав скор на расправу, черт бы его забрал! Его лайдаки*
прихватят в темном месте, пырнут ножищем в бок - и поминай раба
божьего Мартына... (* Лайдак (укр.) - бездельник, мерзавец.)
- Меня-то ты знаешь, пан Мартын!
- Ну, слушай... Запутался я тутай, как перепелка в силке! Даже
сон потерял. А засну - и во сне покоя нет, холера ясная!..
- Говори толком! Что с тобою стряслось?
Спыхальский, еще раз оглянувшись, наклонился к самому уху Арсена.
- Ты про французскую и австрийскую партии среди нашего шляхетства
что-нибудь слыхал?
- Немного слышал.
- Ну так вот, пан Яблоновский - фаворит королевы, этой блудницы,
которую, однако, безумно любит король, - всегда был сторонником
австрийской партии и короля... Может, для того, чтобы усыпить
бдительность его ясновельможности, который у себя под носом не видит,
что королева заводит шуры-муры с его коронным гетманом... И вот
неожиданно я стал свидетелем и соучастником измены пана Станислава...
- Как же это случилось?
- С некоторых пор во Львов зачастил посланец великого подскарбия*
сенатора Морштына, главы французской партии... Я бы и понятия об этом
не имел, если бы однажды меня не позвал к себе пан Станислав и не
сказал: "Пан Мартын, ты преданный мне человек..." "Безусловно,
глубокочтимый пан", - ответил я. "Не мог бы ты, пан Мартын, оказать
мне очень важную услугу?" - "Какую?" - спросил я. "Отвези в Варшаву
письмо... Но такое, которое может лишить меня воеводства, а тебя -
головы!" И тут, вместо того чтобы отказаться, как подсказывал здравый
смысл, я, как последний дурень, брякнул: "С радостью, глубокочтимый
пан!" Ты слышишь - "с радостью"?! Чтоб мне провалиться при этом слове!
Так и началось... Не успел я вернуться из Варшавы, где тайно пробрался
к проклятому предателю Морштыну, как пришлось ехать снова. И знаешь,
что мне стало ясно? (* Великий подскарбий (польск.) - главный
казначей.)
- Что? - Арсен слушал с большим вниманием. Он уже понял - речь
идет о крайне важном деле.
- И Морштын, и Яблоновский считают меня своим единомышленником и
не очень таятся от меня... Помимо пана Станислава, Морштын втянул в
заговор братьев Сапег, а также подкупил многих шляхтичей на сеймиках,
чтобы они на всеобщем сейме дружно выступили против Собеского. Носятся
слухи, что Яблоновский согласился с предложением братьев Сапег избрать
его королем... Ты понимаешь, в какой омут я угодил? Как ни верти, как
ни крути, а от смерти не уйти! Не прикончат заговорщики, так король
пошлет на виселицу.
- Верно... Я сочувствую тебе, Мартын, - согласился Арсен.
- Но это еще не все, - произнес после паузы совсем упавшим
голосом Спыхальский.
- Что же еще?
- Случайно я узнал, что пан Морштын каждую неделю докладывает об
успехах заговорщиков французскому посланнику де Бетюну, холера б его
забрала! Кроме того, переписывается о заговоре непосредственно с
секретарем министерства в Париже Кольером и выпрашивает у него деньги
для этого... Это настоящая измена, о пресвятая дева! Дознается король
- много крови прольется, полетят головы, и среди них - моя дурная
башка... Ну что мне делать?
Спыхальский был совершенно убит горем. Арсен никогда не видел его
таким угнетенным и опечаленным. Лицо бледное, постаревшее, даже
обрюзгшее, как после тяжелой болезни. А ему всего лишь за тридцать
недавно перевалило...
Арсен обнял друга.
- Не журись, Мартын! Бывали мы и в худших передрягах! Но духом не
падали.
- Э-э, там было все ясно: перед тобой враг - бей его. Тут же
вокруг вроде все свои люди. А на деле получается - враги.
- Что так, то так. И нам надо знать, кто наш главный враг.
- Кто, по-твоему? - В глазах пана Мартына промелькнула надежда.
Арсен многозначительно посмотрел на побратима.
- Видишь ли, пан Мартын, я мчался сюда из Стамбула не для того,
чтобы выпить кружку пива в шинке над Вислой. Я тороплюсь в Варшаву,
чтобы предупредить поляков о страшной опасности, что нависла над
Польшей.
- Понимаю.
- Ты понимаешь, а вот паны Морштын и Яблоновский не понимают,
если идут на поводу у французского короля, союзника султана Магомета.
Ведь к чему они призывают поляков? Порвать с Австрией? Но сейчас это
единственная союзница Польши... Только вместе они смогут противостоять
туркам. А поодиночке турки проглотят и австрийцев, и поляков! И
пискнуть не дадут! Затем снова примутся за нас...
- Значит, мы должны поддерживать австрийскую партию? То есть
короля Яна?
- Выходит, что так... Собеский хочет подписать с Австрией
договор, чтобы сообща бить турок. Чего ж еще нам нужно? Ждать, пока
султан возьмет Вену, потом повернет на Варшаву, а оттуда на Киев?
- Это было бы глупостью с нашей стороны!
- Вот видишь! Жизнь сама подсказывает, что делать.
- Ну, все-таки - что делать?
Арсен, глядя в упор на Спыхальского, спросил:
- Пан Мартын, веришь ли ты мне полностью?
- Еще бы! Неужели сомневаешься?
- Тогда во всем положись на меня... До Варшавы будем ехать
вместе. Чтобы не вызвать у Яблоновского подозрения, я отрекомендуюсь
шляхтичем Анджеем Комарницким. Мы с тобой познакомимся и подружимся
только по дороге. Понял?
- Понял.
- В Варшаве поможешь мне встретиться с королем. А дальше - видно
будет.
- Хорошо. Ну и голова у тебя, пане-брате! Имей я такую - стал бы
сенатором, разрази меня гром, если вру! - Растроганный Спыхальский
притянул Арсена к себе, крепко обнял и поцеловал в щеку. - Ну, хватит
разговоров! Садись ужинать...
5
Дорога до Варшавы оказалась тяжелой. Неожиданно поднялся ветер,
перешедший в настоящую вьюгу, - все вокруг так занесло снегом, что
лошади шли в нем по самое брюхо. Поэтому, вместо того чтобы приехать в
столицу накануне рождества, как рассчитывал Яблоновский, обоз прибыл
туда после Нового года и остановился на просторном подворье сенатора
Морштына.
Никто не спрашивал Арсена, кто он и куда держит путь. Как
оказалось, отовсюду ехали на всеобщий сейм шляхтичи, некоторые
присоединялись к отряду львовского магната и сообща протаптывали
заснеженную дорогу до Люблина, а потом - до Варшавы.
На второй день после приезда, побрившись и приведя себя в
порядок, Арсен с паном Мартыном пошли к королевскому замку.
Обычно разговорчивый, сегодня Спыхальский был на удивление
мрачным и молчаливым.
- Ты что, пан Мартын, язык проглотил? - спросил Арсен, когда они,
обойдя замок, убедились, что проникнуть внутрь не просто. - Чего
молчишь?
- Что тут скажешь? Через эти стены разве что птица перелетит! А
сунешься в ворота - стража не пропустит. Вот так, проше пана, и будем
болтаться под стенами...
В это время из ворот, взвихрив снег, вылетели небольшие крашеные
крытые сани, запряженные резвыми вороными конями. Внутри сидел
какой-то важный пан в бобровой шубе и шапке с павлиньим пером. На
козлах - дюжий кучер.
Арсен и Спыхальский едва успели отскочить в сторону.
- Холера ясная! Так и человека задавить можно! - бурчал пан
Мартын, отряхивая с воротника и усов мелкие снежинки. - Несется, как
на пожар.
Они продолжали осматривать высокие каменные стены и башни замка.
- Если б у тебя здесь был какой-нибудь знакомый... - начал Арсен,
желая напомнить товарищу, что во Львове тот обещал найти кого-то, кто
помог бы встретиться с королем.
Но Спыхальский, видимо, накрепко забыл о своем обещании.
- Ха-ха! Кабы у меня был знакомый в этом дворце, то я, проше
пана, не прислуживал бы Яблоновскому, чтоб он сгинул!
- Но ты же хвалился этим во Львове, - теперь уже прямо сказал
Арсен.
Спыхальский смутился, потом покраснел. Наконец сокрушенно махнул
рукой:
- А-а, мало ли что сболтнет человек на радостях, когда встретит
лучшего друга! - Он виновато заморгал голубыми глазами.
Арсен улыбнулся, положил руку ему на плечо.
- Ну, ладно... Голову выше! Придумаем что-нибудь!
- Что тут придумаешь? Остается одно - ждать, пока сам пан король
не изволит выехать из замка.
- Так можно прождать и неделю... Нет, это нам не годится!
Круто повернувшись, Арсен направился к замку, где перед воротами,
кутаясь от мороза в кожухи, топтались часовые.
- День добрый, панове! - с напускной бодростью поздоровался он с
ними.
Стражники не ответили. Один, должно быть старший, спросил строго:
- Что нужно панам?
- Мы шляхтичи. Приехали на сейм. Хотели поговорить с секретарем
короля...
- Паном Таленти?
- Да, - быстро ответил Арсен, радуясь, что его маленькая хитрость
принесла первые плоды.
- Как же так, - удивился стражник, - пан Таленти только что
выехал из замка!
- Вот как? А мы-то его и не узнали, - развел руками Арсен. -
Придется ждать, пока приедет.
Они отошли на значительное расстояние. Ждали час, а может, и два,
пока не увидели знакомые зеленые сани, запряженные вороными лошадьми.
Арсен стал на дороге. Поднял вверх руки.
- Тпр-р-р-ру-у-у!
Лошади остановились. Немолодой, но сильный, как медведь, кучер
замахнулся кнутом.
- С дороги, лайдак!
Однако Спыхальский уже схватил вороных под уздцы, а Арсен смело
приблизился к саням. Тем временем пан, который сидел внутри саней,
прикрыв ноги меховой полостью, приказал кучеру убрать кнут.
- Простите, пан Таленти, что мы осмелились остановить вас на
дороге. Поверьте, только неотложное дело вынудило нас поступить весьма
не по-шляхетски, - сказал Арсен, выжидательно глядя на незнакомого
чернявого пана и пытаясь понять, Таленти это или нет.
- Что вам нужно?
- Мы хотим видеть короля.
У пана чуть заметно вздернулись брови.
- Всего-навсего? - спросил он насмешливо.
Арсен понизил голос:
- Милостивый пан, речь идет о необычайно срочном деле... Устройте
нам встречу с королем, и вы принесете большую пользу отчизне!
- Я каждый день приношу пользу отчизне! - напыщенно отрезал пан.
- Я королевский секретарь, можете мне рассказать все.
Теперь сомнений не было: это - Таленти. Арсен решительно заявил:
- Нет, милостивый пан, при всем нашем уважении мы ничего не можем
сказать вам. Единственно, что могу сообщить: я только что прибыл из
Стамбула... Думаю, пан понимает важность этого...
Королевский секретарь моментально оценил "важность этого".
- О! - воскликнул он. - Прямо из Стамбула?
- Да.
Таленти высунулся наружу, с головы до ног осмотрел Арсена.
- Невероятно! Кто вы такой?
- Потом узнаете... Меня зовут Анджей Комарницкий, но это вам
ничего не говорит.
- Ладно, идите к воротам. Я прикажу вас пропустить...
Лошади рванули с места, и сани помчались к воротам замка.
- Ну, ты и зух*, Арсен! - радостно воскликнул пораженный
Спыхальский. - Теперь я не сомневаюсь - двери королевских покоев
откроются! Разрази меня гром, если вру! (* 3ух (польск.) - молодец.)
Арсен тоже был рад.
- Еще бы! Безусловно, откроются. Пошли!
Стражники у ворот отобрали у них оружие и пропустили во двор.
Они сразу увидели пана Таленти, который прохаживался около
высокого каменного крыльца. Королевский секретарь издали помахал им
рукой.
- Сюда, панове!
По узкой лестнице он провел их на второй этаж. Здесь, в небольшой
сводчатой комнате, стояли несколько хорошо вымуштрованных жолнеров
внутренней дворцовой стражи. Старший приказал прибывшим снять шапки,
кожухи и привести себя в порядок, а сам тем временем внимательно
смотрел, не осталось ли при них оружия.
- Прошу, панове! - Он указал рукою в сторону широкого коридора.
Таленти шел впереди, начальник стражи замыкал шествие. Наконец в
большом светлом зале с колоннами секретарь короля остановился.
- Подождите меня здесь, - сказал он вполголоса и скрылся за
резными дверями с белым орлом. Через несколько минут возвратился и
торжественно провозгласил: - Король ждет вас, панове!
Арсен и пан Мартын вошли в королевский кабинет, такой огромный и
роскошный, что самого короля они поначалу не заметили. Удивленно
смотрели на громадный резной, с позолотой, стол, на такие же
великолепные, с резьбой и позолотой, шкафы и кресла, на портреты в
тяжелых рамах, на крашеный, натертый до зеркального блеска пол и не
видели, что король стоит справа, у стены, между двумя рыцарскими
доспехами. А как только заметили, оба низко поклонились.
Ян Собеский прошел на середину кабинета. Это был высокий, тучный
мужчина с одутловатым лицом, черными глазами и тоже черными, но уже
густо усеянными сединой усами и чубом. Кивком головы он ответил на
поклон и спросил:
- Так это правда, панове, что вы прибыли из Стамбула?
- Да, ясновельможный пан круль, то - святая правда, - ответил
Спыхальский, поскольку король смотрел на него. - Но только
наполовину...
- Как это понять?
- Мне тоже приходилось бывать в Стамбуле, чтоб он пропал, и я до
сих пор хорошо его помню, потому как частенько угощали там плетьми,
когда был рабом на галере, но это было давно... А сейчас, ваша
ясновельможность, из Стамбула прибыл мой лучший друг, э-э-э... шляхтич
Анджей Комарницкий...
Арсен молча поклонился и, опасаясь, как бы пан Мартын не сболтнул
лишнего при секретаре, сказал:
- Прошло немногим больше месяца, ваша ясновельможность, с тех
пор, как я выехал из Стамбула. Я привез очень важные вести, которые
хотел бы передать вам одному.
Собеский пристально посмотрел на него и кивнул секретарю:
- Пан Таленти, выйди!
Секретарь вышел. Король перевел взгляд с Арсена на Спыхальского.
- Пан Комарницкий решил поведать нечто мне одному... А пан...
- Пан Мартын Спыхальский - мой друг, от него у меня тайн нет, -
ответил Арсен и добавил: - К тому же он служит у пана Яблоновского и
расскажет вам много интересного о связях пана с сенатором Морштыном и
его друзьями...
- О-о! - невольно вырвалось у короля. Он улыбнулся и указал на
обитые голубым бархатом кресла. - Прошу, панове, садитесь! Говорите,
пожалуйста!
Начал Арсен. Ему пришлось коротко рассказать о себе, о Юрии
Хмельницком, о болгарских друзьях. Более подробно описал встречи с
Кара-Мустафой и его окружением. Во всех деталях, какие только знал,
сообщил о подготовке Порты к войне с Австрией, о целях, которые
поставил султан перед войском.
Ян Собеский слушал внимательно, не перебивая и не спуская больших
черных глаз с лица Арсена. Наконец, когда Арсен закончил, король
сказал:
- Все это, пан Комарницкий, очень интересно и очень важно...
Если, конечно, все это правда, то есть... отвечает положению вещей.
- Было бы ошибкой, ваша ясновельможность, не поверить моим
словам, - с достоинством ответил Арсен. - Но я предполагал это и взял
с собой пана Спыхальского. Сейчас он сообщит вам о том, в чем вы не
сможете сомневаться, потому что касается это лично вас и вашего
окружения, а вы, сопоставив все, поверите нам.
- Не обижайтесь, пан, я вынужден все проверять, прежде чем
принимать решения. - Король дружески похлопал Арсена по колену и
повернулся к Спыхальскому. - Что интересного может сообщить мне пан
шляхтич?
- Мой светлейший пан круль! - торжественно начал пан Мартын. - Я,
сам того не ведая, оказался невольным участником заговора против вашей
ясновельможности и, как подсказал мне мой друг Комарницкий, против
Речи Посполитой!..* (* Речь Посполита - республика; со времени
Люблинской унии 1569 г. и до 1795 г. (третий раздел Польши) -
официальное название объединенного польско-литовского феодального
государства, в состав которого входили также (полностью или частично)
украинские и белорусские земли.)
- Внимательно слушаю, пан... Говори - и этим ты облегчишь свою
душу, - поощрил его король.
Пан Мартын закашлялся.
- Коронный гетман Воеводства Русского пан Станислав Яблоновскнй,
у которого я имею несчастье служить, с некоторых пор стал другом
сенатора Морштына. Пан воевода несколько раз за последний год посылал
меня в Варшаву с тайными письмами к пану сенатору, а тот в свою
очередь посылал своих гонцов к пану воеводе. Но я, как честный
человек, ни разу не поинтересовался содержанием этих писем, хотя и был
предупрежден, что письма очень важные и тайные и что они могут стоить
пану гетману воеводства, а мне - головы. Я не догадывался, холера меня
забери, о содержании этих писем до тех пор, пока не услышал от людей
сенатора, что французская партия готовится избрать пана Яблоновского
королем Речи Посполитой... О я несчастный! Какие душевные муки
претерпел я с того времени, нося в сердце эту страшную тайну!
Потрясенный король тихо произнес:
- Ты искупил свой грех чистосердечным признанием, сын мой. - Он
положил пухлую, тяжелую руку на плечо Спыхальского. - Может, у тебя
есть еще что?
- Я узнал - тоже случайно, - что главный казначей Морштын,
которого ваше величество одаряли своими щедротами, благосклонным
вниманием, доносит французскому посланнику де Бетюну обо всем, что
происходит в Речи Посполитой, а также посылает тайные письма секретарю
министерства Кольеру в Париж... Это уже прямая измена, пся крев! -
выругался пан Мартын, но сразу спохватился и покраснел. - Прошу
простить мои недостойные слова, ваша ясновельможность...
Собеский побледнел от волнения и гнева.
- О пан Езус! Что я слышу! - воскликнул он. - Я многое знаю, но
чтобы пан Станислав посягнул на корону - поверить не могу!
- Я тоже не поверил бы, если б не слышал собственными ушами,
разрази меня гром! - поддакнул королю Спыхальский.
- Ну, а пан Морштын! - не мог успокоиться Собеский. - Сколько я
сделал ему добра! Возвел в чин сенатора и великого подскарбия Речи
Посполитой! А он... Изменник, быдло... а не шляхтич! - Король начал
ругаться, как простой жолнер. - Если все это правда, он заслуживает
самой лютой кары!
- Какие доказательства потребует ваша ясновельможность? - спросил
Арсен, боясь, что Собеский ограничится лишь взрывом гнева, а потом
остынет.
Король наклонился к своим собеседникам и решительно произнес:
- Мне нужны такие доказательства, которые недвусмысленно
подтвердили бы вину Морштына и Яблоновского! Мне нужно хотя бы одно
письмо! И - немедленно! Ибо на днях открывается вальный сейм, и на нем
определится, каким путем пойдет Речь Посполита: поддержит Австрию в
войне с турками или будет спокойно наблюдать, как султан разгромит ее,
чтобы со временем захватить и Польшу. Вы меня поняли, панове?
- Поняли, ваша ясновельможность!
- Жду вас в ближайшее время... До сейма. Никак не позже!
Запомните!
- Не забудем. Постараемся, ваша ясновельможность!
- И еще одно: моему секретарю пану Таленти можете довериться
полностью... Желаю вам успеха! - закончил Собеский, вставая.
Арсен со Спыхальским тоже встали, поклонились, прощаясь.
6
Три следующие дня, прошедшие после встречи с королем, Арсен почти
не спал. По очереди с паном Мартыном они следили за каждым шагом
главного казначея, не спускали глаз с двери его кабинета, пытаясь
среди множества людей - слуг, охранников, посетителей, гостей и
родственников - определить, кто был связным между сенатором и
французским посланником. Однако это ничего не дало. Подозрение могло
пасть на каждого, кто заходил к Морштыну, но проследить за всеми не
было никакой возможности.
- Так мы ничего не сделаем, холера ясная! - ругался нетерпеливый
Спыхальский. - Скоро сейм, а мы топчемся на одном месте... Что
подумает король?
Масла в огонь подлил секретарь короля. Поздно вечером, переодетый
простолюдином, он встретил Арсена и пана Мартына возле костела, где
они крутились среди челяди Морштына, пристально наблюдая за каждым
незнакомцем, который мог получить письмо от доверенного лица главного
казначея. Пан Таленти, отозвав их в сторону, прошептал:
- Панове, король все еще надеется на вашу ловкость... Будет что
важное - немедленно приходите к дворцу сейма. Постучите трижды в
боковую дверь левого крыла. Я буду ждать вас...
Он исчез так же внезапно, как и появился. Арсен напряженно думал.
Что же предпринять? Неужели не смогут они ничего сделать для сейма?
- Почему молчишь, Арсен? - взволнованно спросил Спыхальский. -
Черт побери, если мы явимся к королю с пустыми руками, он вправе будет
назвать нас брехунами!
- Мне кажется, пан Мартын, что мы начали танцевать не от той
печки, - задумчиво произнес Арсен.
- Как это понять? Говори яснее!
- Видишь ли, я подумал - не лучше ли нам было наблюдать за домом
де Бетюна? Если мы заметим: там кого-либо из людей сенатора, это будет
означать, что мы напали на верный след.
Спыхальский захлопал глазами.
- Гм, а знаешь, может, ты и прав! Как это мы не додумались до
этого раньше?
- Еще не поздно. Пошли!
Ночь была безлунная, но не темная. Порошил мелкий снежок, засыпая
их следы на безлюдных улицах. Откуда-то доносился лай собак.
Дом французского посланника, расположенный недалеко от Вислы, они
знали и через полчаса, потные и запыхавшиеся, оказались перед
воротами, которые вели в глубину парка.
Друзья осторожно двинулись вдоль забора, окружавшего посольство,
и убедились, что, кроме главного подъезда со стороны Вислы, есть
маленькая калиточка, которой пользовались не только летом, но и зимой:
недалеко от берега темнела свежая прорубь, из нее, вероятно, брали
воду для хозяйственных нужд, а аллея за высоким дощатым забором была
расчищена от снега.
- Придется следить за обоими входами, - решил Арсен. - Ты,
Мартын, оставайся здесь, а я пойду на ту сторону... Но смотри, не
засни!
- Заснешь тут, у черта в гостях, на снежной перине!
- Больше негде, друг, - сказал Арсен, оглядевшись. - Берег голый
- ни кустика... Так что зарывайся поглубже и в самом деле не усни, не
то замерзнешь.
Спыхальский отошел шагов на пять от тропинки и плюхнулся в рыхлый
сугроб. Арсен присыпал его снегом.
- Теперь тебя никакая собака не заметит. Ну, гляди в оба! Я
пошел.
Казак растворился в темноте.
Час или два Спыхальский чувствовал себя хорошо: не холодно, мягко
- и впрямь как на перине. Захотелось спать, но он отгонял сон, хватая
губами пушистый снег и дергая себя за усы.
Спустя некоторое время стало зябко. Сначала замерзли ноги, потом
- руки; вскоре ему начало казаться, что он лежит не в кожухе и не в
добротных сапогах, которые справил прошлой осенью, а совсем голый.
Дрожь волнами прокатывалась по телу, зубы стучали так, что слышно
было, должно быть, на том берегу Вислы. Но что хуже всего - он боялся
пошевельнуться: вдруг кто-нибудь следит за калиткой или, наоборот,
хочет выйти из посольства и выглядывает из-за забора? Будь он один -
давно убежал бы отсюда, но было стыдно перед Арсеном, который тоже
лежит где-то в снегу и ему достается ничуть не меньше...
Время подошло к полуночи. И вдруг Мартын уловил легкий скрип
снега. Спыхальский сжал зубы, чтобы они не стучали, и глянул влево,
откуда долетали звуки. Может, Арсен идет?
Нет, это не его фигура, не его походка. Незнакомец был невысокого
роста и слегка прихрамывал на одну ногу. Шел медленно, оглядываясь и
прислушиваясь. Приблизившись к калитке, остановился и осторожно нажал
на щеколду. Калитка оказалась запертой. Незнакомец вполголоса
выругался:
- Остолопы! Сколько раз предупреждал: в среду не запирайте!
Он поднял голову, как бы смерил взглядом забор, потом подпрыгнул,
ухватился руками за край и начал карабкаться вверх, стараясь правой,
здоровой ногой наступить на щеколду, но никак не попадал на нее.
Спыхальский прикинул: если это посланец Морштына - надо хватать
его. Если нет, можно выкрутиться, обвинив хромоногого в намерении
ограбить чужеземное посольство.
Наконец незнакомцу удалось подтянуться и лечь животом на забор.
Еще мгновение - и он будет на той стороне.
Пан Мартын выскочил из своего укрытия, ухватил незнакомца за
ногу. От неожиданности тот охнул и свалился в снег. Спыхальский крепко
зажал ему рот ладонью, коленом прижал к земле.
- Тихо! Не шевелись! Иначе...
Незнакомец замычал, замотал головой. Очевидно, ему не хватало
воздуха. Спыхальский разжал пальцы, и тот несколько раз судорожно
всхлипнул, вдыхая.
- Кто такой? К кому шел? - прошипел Спыхальский. - Да не вздумай
кричать, не то задушу, как котенка, клянусь паном Езусом! - И он
сильнее нажал коленом.
- Ради бога, пан... отпусти...
- Ты хотел ограбить посольство?
- Я не вор, милостивый пан...
- А кто же?
- Меня звать Юзеком... Хромым Юзеком... Отведи меня к пану де
Бетюну.
- Ты знаком с паном де Бетюном? С посланником? - Спыхальский еле
сдержал радостный возглас, поняв, что в руки к нему попал именно тот,
кого они с Арсеном все это время выслеживали.
- Да.
- Чем докажешь это? - Пан Мартын, прищурившись, выжидающе смотрел
на Юзека.
- Пусть пан отведет меня к посланнику и сам убедится.
- Что я - рехнулся, чтоб вести тебя, шельма, к пану де Бетюну!
Ишь чего захотел! Я задушу тебя, разбойник!
И хотя Спыхальский говорил тихо, почти шепотом, страшный смысл
его слов быстро дошел до Юзека, и он с перепугу начал заикаться.
- М-милостивый п-пан, выслушай м-меня! Истинная п-правда - я н-не
вор! Иду к п-пану де Бетюну от глу-бок-ко-уважаемого п-пана сенатора
Морштына... Знает ли м-милостивый пан т-такого? С письмом...
- Не ври! Так я и поверю, что известный всей Варшаве пан сенатор
послал письмо с таким негодяем и ворюгой, как ты! Где оно? Не поверю,
пока не удостоверюсь!
- Пусть п-пан возьмет в к-кармане...
- В каком?
- Вот здесь, с-слева...
Спыхальский потянулся было рукой к карману, как вдруг получил
такой сильный удар в грудь, что отлетел на несколько шагов и упал в
снег.
Он тут же вскочил. Хромой Юзек был уже на ногах и, тяжело дыша,
вскинул вверх правую руку. В ней тускло блеснул кривой татарский
ятаган.
- Так вот какой ты посланец ясновельможного пана Морштына! - зло
прошипел Спыхальский. - Брось нож, мерзавец! Или, клянусь, я убью
тебя!
- Теперь неизвестно, кто кого, хе-хе! - с издевкой крикнул Юзек.
- Я сам отправлю тебя, милостивый пан, к праотцам!
Они медленно кружились друг против друга, как петухи. Юзек бежать
не пытался: понимал, что длинноногий противник сразу догонит его. К
тому же он был не робкого десятка. У Спыхальского цель была одна -
завладеть письмом. Он мог бы воспользоваться пистолетом, но не хотел
поднимать шума и потому всю надежду возлагал на свою силу и ловкость.
Первым не выдержал Хромой Юзек. Видя, что противник не держит в
руках оружия, он решил использовать свое преимущество и одним ударом
ятагана покончить с ним. Его бросок был быстр и решителен. Ятаган
молнией сверкнул над головой Спыхальского.
Но более быстрым оказался пан Мартын. Как клещами, схватил он
занесенную над ним руку своей левой, а правой ударил противника в лицо
с такой силой, что Юзек свалился как сноп и лежал бездыханно, не
подавая никаких признаков жизни.
- Ге-ге, паршивец, да ты, как вижу, слаб против меня! -
пробормотал Мартын, вытаскивая у него из кармана тугой сверток бумаг.
- Сам виноват, сукин сын!
С этими словами он схватил Юзека за ноги и поволок к реке. С
сожалением взглянул на ятаган, все еще зажатый у того в кулаке, но
решил, что брать его не следует. Подняв тело над прорубью, тихо
опустил под лед.
Мелкий снежок все продолжал сыпаться с неба, заметая следы
трагедии, только что разыгравшейся на берегу Вислы. "До утра и намека
не останется", - подумал пан Мартын. Засунув глубоко за пазуху
драгоц...
