Владимир Малик. Шелковый шнурок
страница №6
...разительные серые глаза смотрят внимательно,изучающе.
Штаремберг предложил сесть.
- По-немецки говоришь? Если нет - нам поможет понять друг друга
Ян Кульчек.
- Совсем плохо. Научился только ругаться от немецких рейтаров*,
которые служили в войске польского короля. (* Рейтар (нем.) - солдат
наемной кавалерии в Европе XVI - XVII вв.)
- Значит, как я и думал, ты поляк? Мы ждем со дня на день Яна
Собеского с твоими земляками... Каким образом ты попал к туркам?
- Был у них в плену. Теперь у меня есть возможность отомстить
недругам!
- Ты очень помог нам, пан Кульчицкий. Если мы отобьем врага,
император тебя наградит. Я позабочусь об этом.
- Благодарю. Но до награды еще далеко, герр генерал. Сперва надо
победить!
Штаремберг с любопытством взглянул на молодого человека, мысленно
отметив, что он далеко не так прост, как показалось вначале.
- Несомненно. К этому и стремимся... И твоя помощь, думаю,
сохранит жизнь многим моим солдатам, станет весомой частью нашей
будущей победы!
- Я тоже надеюсь на это, - ответил Кульчицкий. - И появился я у
вас именно сейчас неспроста: на завтра Кара-Мустафой назначен
генеральный штурм Вены!
- О-о! - Штаремберг порывисто встал. Зашагал по кабинету, не
скрывая волнения. - Сведения достоверные?
- Да.
- Это крайне важное сообщение! Спасибо тебе, друг мой! Мы
приготовимся и встретим врага как следует... Ах, сколько крови
прольется! Сколько разрушений предстоит!
Кульчицкий тоже поднялся.
- Разрушения будут невелики. Турецкой артиллерии, как и в прошлый
раз, приказано обстреливать только валы и укрепления. Кара-Мустафа
хочет сохранить город для себя.
- Для себя?
- Да. Ходят слухи, что он мечтает основать в Европе новую
исламскую империю, а Вену сделать ее столицей. Акынджи и татары
сжигают села, уничтожают жителей, чтобы со временем своими ордами
заселить эту землю.
Светло-голубые глаза Штаремберга вспыхнули гневом.
- Подлые цели! Но достичь их Кара-Мустафе легко не удастся. Мы
будем драться до последнего!
- Я верю в это - иначе не помогал бы вам, господин генерал,
рискуя жизнью, - с достоинством произнес Кульчицкий. - Чем еще я могу
быть полезен?
- У нас нет связи с левым берегом, с главнокомандующим Карлом
Лотарингским. Мы не знаем, что там решили... Не знаем, на что можем
рассчитывать...
- Я налажу такую связь! - уверенно пообещал Кульчицкий.
- Как ты это сделаешь?
- Из города выйду так же, как и входил. Через турецкий лагерь
проберусь беспрепятственно: там я свой человек...
- А через Дунай?
- Я плаваю, как рыба!
- Тебя сам бог послал нам! - обрадовался Штаремберг. - Тогда
слушай... Карлу Лотарингскому скажешь, что у нас всего достаточно -
пороха, ядер, бомб, провизии. Но не хватает людей. Много убитых,
раненых. Начала свирепствовать дизентерия - от нее гибнет масса
венцев.
- В турецком лагере тоже, - вставил Кульчицкий. - Если так пойдет
и дальше, то через месяц заболеет половина войска.
- Однако у Кара-Мустафы и в этом случае останется не менее ста
тысяч! А у нас? Месяц-другой осады - и все мы перемрем здесь. Так и
скажи Карлу. Пусть поторопится с помощью...
- Передам.
- И еще узнай, не пришел ли король польский. Не прибыли ли с
войском немецкие князья? Нам это тоже важно знать.
- Хорошо. Узнаю. - Кульчицкий надел шапку. - Ждите меня в
ближайшее время... Сейчас главное - отбить завтрашний штурм! Желаю
успеха, герр генерал!
Штаремберг обнял его, поцеловал.
- Благодарю тебя, голубчик...
4
Генеральный штурм, как и говорил Кульчицкий, начался рано поутру.
После нескольких залпов из трехсот пушек, бивших по стенам и
бастионам, лавина янычар пошла на приступ.
Ян Кульчек с Якобом Шмидтом выскочили из погреба, где прятались
от артиллерийского обстрела, и заняли свое место на Швехатских
воротах. У каждого по мушкету, через одно плечо - кожаная сумочка с
оловянными пулями, через другое - пороховница на ремешке. На левом
боку - шпаги, пролежавшие на складах, должно быть, со времен
крестоносцев, ибо они изрядно поржавели.
Солнце только что взошло и слепило глаза. Кульчек прикрыл глаза
ладонью - посмотрел вниз, на залитый солнцем вражеский лагерь.
Какое это было жуткое и вместе с тем величественное зрелище!
Тысячи воинов в широких цветных шароварах, с разноцветными
флажками под звуки тулумбасов и труб выскакивали из шанцев* и, неся
штурмовые лестницы, бежали к городу. (* Шанец (нем.) - земляной окоп,
общее название временных полевых укреплений в XVII-XIX вв.)
За каждой лестницей торопился юз-баша, десятник, назначенный со
своими людьми брать приступом стены.
Как только передние ряды приблизились на расстояние полета
картечи, с валов ударили пушки. Крики боли и неистовой ярости
донеслись в ответ. Десятки янычар, не добежав до рва, упали на землю и
корчились в предсмертных муках.
Пока артиллеристы перезаряжали пушки, выстрелили из мушкетов
солдаты и ополченцы. Упали еще несколько десятков нападающих. Но
остальные добежали до рва, попрыгали в него, взобрались по эскарпу
вверх и приставили к стенам штурмовые лестницы. Янычары полезли по
ним, как муравьи. Все вокруг сотрясалось от громового крика "алла,
алла!".
С этой минуты для подмастерьев-пивоваров время остановилось. Им
казалось, что они погрузились в кошмарный сон, которому не будет
конца. Сначала стреляли в нападающих. Ян заряжал и передавал мушкет
худощавому, белесому и нежному, как девушка, Якобу. Тот, вопреки своей
внешности, имел мужественное сердце и твердую руку. Ни один его
выстрел не прогремел напрасно. Он почти не целился: янычары,
взбиравшиеся по лестнице, сами подставляли свои головы и груди - назад
им, живым, ходу не было. Сраженные с дикими криками падали вниз.
Якоб раскраснелся. Глаза его блестели. На лбу выступили крупные
капли пота. После особенно удачного выстрела он восклицал:
- Гох! Гох! Славно! А что - угостил я вас, дьяволов? Туда вам и
дорога, кровавые собаки! Убирайтесь ко всем чертям, паршивые свиньи!
Мушкеты не могли уже сдерживать натиск атакующих, янычары влезали
на стены, и друзья схватились за шпаги. Раньше им не приходилось
действовать этим оружием, и было страшно ощущать, как упругое тонкое
железо легко входит в тело врага. Но в разгар боя не до переживаний.
Ибо жили и действовали они как в чаду... Вместе со всеми кричали,
вместе кидались на врагов врукопашную и радовались, когда очередной
янычар, не успев взобраться на стену, летел вниз, сраженный ловким
ударом...
Бой бушевал повсюду, от Швехатских ворот на востоке до
Шотландских на западе. Генерал Штаремберг скакал на коне из одного
конца города в другой, поднимался на стены, подбадривал защитников.
- Крепче держитесь, друзья! Отступать некуда - разве что в могилу
или в турецкую неволю... Бей врага! Не жалей пороха - в погребах его
хватит! Коли, руби проклятых!.. Засыпай им глаза песком!.. Лей на
головы кипяток и смолу!..
Он был немолод, но ловок и безгранично смел. Появлялся в самой
гуще сражения, где тяжелее всего. И его громовой голос перекрывал шум
боя и вселял в бойцов новые силы.
- Держитесь, друзья! Крепко держитесь!
Убедившись, что держатся, мчался дальше...
В полдень, когда напряжение битвы достигло наивысшего предела,
Штаремберг поднялся на башню собора святого Стефана. Она, стройная,
высокая, словно шпага устремилась в небо.
Здесь уже сидел со зрительной трубой Колонич. Штаремберг взял у
него трубу - поднес к глазу.
Все стало видно как на ладони: и темные колонны янычар, которые
подходили на смену поредевшим и уставшим бюлюкам, и красный шатер
Кара-Мустафы, и группа всадников перед ним, и огонь, вылетающий из
крепостных пушек, и суета на стенах... Турецкая артиллерия молчала,
хотя могла закидать бомбами почти весь город. Теперь это не удивляло
генерала, предупрежденного Кульчицким о причине странного поведения
противника.
Кульчицкий! Вот к кому чувствовал сейчас отеческую любовь и
сердечную благодарность старый генерал. "Друг мой! Сама судьба послала
тебя нам на помощь! - думал он, переводя трубу с одной части города на
другую. - Дважды за последние десять дней ты предупреждаешь венцев о
вражеских наступлениях! Если еще сообщишь Карлу Лотарингскому о нашем
положении, твоему благородному подвигу не будет цены!"
Вдруг рука генерала со зрительной трубой вздрогнула: что там за
возня на валу, у Швехатских ворот? Неужели янычарам удалось захватить
этот участок стены?
- Пан Колонич, посмотри-ка, пожалуйста, ты! Что-то там неладно!
Колонич взял трубу.
- Все хорошо, мой генерал! Оснований для беспокойства нет.
Продержимся час-другой - и турки сыграют отбой. Разрази меня бог! Я
чувствую, Кара-Мустафа будет полностью посрамлен...
Но тут он умолк, присмотрелся внимательнее, потом выругался:
- Гром и молния! Действительно, у Швехатских ворот творится
что-то странное. Кажется, там идет резня. Пошли!
Они быстро спустились вниз. Пока Колоничу подводили коня,
Штаремберг вскочил в седло ил сопровождении эскорта адъютантов
помчался к восточной части города.
Навстречу на забрызганных кровью подводах везли раненых. Бледные
лица, искаженные болью, окровавленные повязки, широко открытые глаза,
запекшиеся губы... Кто стонал, кто просил пить... Некоторые лежали
молча, крепко стиснув зубы.
Генерал окидывал их взглядом, но не останавливался - мчался во
весь опор дальше. Главное сейчас - отбить врага. Не пустить в город.
Сбросить со стен.
На валу и на площади возле Швехатских ворот шел жестокий бой.
Бились на саблях, резали ятаганами, кололи шпагами, разбивали головы
боздуганами и боевыми топорами...
Штаремберг спрыгнул с коня, выдернул шпагу - ринулся в самое
пекло боя.
- Вперед, братцы! Вперед!
Адъютанты обогнали его, закрыли от пуль и сабель.
Появление генерала и двух десятков его адъютантов и
телохранителей влило новые силы, вселило уверенность в сердца
изнемогающих защитников.
- Генерал с нами! Генерал с нами! - раздались голоса. - Наддай,
братцы! Перебьем бешеных псов!
Янычарам, которые прорвались на площадь, и так было нелегко, а
теперь на валу их отрезали от своих свежие воины, приведенные
Штарембергом. Поэтому дрались они с яростью обреченных - отступать им
было некуда.
Ян Кульчек и Якоб Шмидт держались друг друга. Они забыли обо
всем, кроме одного - бить врага! Одежда их была насквозь пропитана
потом, залита своей и чужой кровью...
Смертельный вихрь уже полдня кружил их в неистовом танце,
которому, казалось, не будет конца.
Увидев генерала, кинувшегося в бой со шпагой в руке, Ян и Якоб
еще сильнее насели на противника и потеснили его к стене.
Янычары яростно оборонялись. Их осталось около двадцати, но по
всему было видно, что это опытные воины, их сабли снесли головы многим
защитникам Вены.
Не миновал этой ужасной участи Якоб Шмидт.
Увлеченный рукопашным боем, он не заметил, как со стороны налетел
на него еще один янычар, и вражеская сабля со всего размаха опустилась
на его темя.
- Ох! - вскрикнул он глухо и повалился наземь.
Ян Кульчек ничем не мог помочь другу: тот уже не дышал. Лежал
навзничь, худой, белолицый, с мертвыми невидящими глазами.
Когда пал последний янычар из прорвавшихся в город, чех склонился
над другом и пальцами закрыл его веки. Долго и горестно глядел на лицо
Якоба, а у самого из глаз катились слезы.
В это время ему на плечо легла чья-то рука. Он поднял голову -
рядом с ним стоял генерал.
- Молодец, паренек! Я видел, как ты дрался... Но впредь я
запрещаю тебе рисковать жизнью! Ты мне нужен для другого дела. Понял?
- Понял, господин генерал.
Кульчек выпрямился, вложил шпагу в ножны. Вытер разорванным
рукавом закопченное, забрызганное кровью лицо и только теперь
почувствовал, как у него пересохло во рту и как дрожат от длительного
напряжения руки.
5
Это была ужасная ночь. Давно стихла пушечная канонада, умолкли
мушкеты, не слышно было жуткого рева распаленных атакой воинов. Но все
это сменилось душераздирающими криками умирающих, стонами и мольбой,
руганью и проклятиями раненых, лежащих вперемешку с убитыми вокруг
города.
Никто не мог спать - ни венцы в своих домах, ни турки в шатрах.
Утром Штаремберг послал к Кара-Мустафе офицера - передать, что
австрийцы прекратят огонь до тех пор, пока не будут вынесены раненые и
похоронены убитые.
Несколько дней над Веной стояла полная тишина, воздух был насыщен
трупным смрадом. Обе стороны не сделали ни единого выстрела. Турецкие
похоронные команды беспрепятственно уносили раненых и тех, кто уже
отошел в "райские сады аллаха". И только когда во рвах не осталось ни
одного трупа, в турецком лагере раздался сигнальный выстрел гаубицы,
оповещая, что затишье закончилось. С этой минуты начался ежедневный
обстрел валов и бастионов.
Штаремберг ждал нового штурма, с тревогой осматривал поредевшие
отряды защитников столицы. Но турки вели себя спокойно. И это удивляло
старого генерала. Почему Кара-Мустафа не наступает? Что он задумал?
Ведет подкопы и закладывает мины под валы? Или выжидает удобное время,
чтобы застать врасплох?
Генерал не спал, ходил ночами по валам и в тишине прислушивался -
не доносятся ли глухие удары ломов и лопат? А может, роют только днем,
когда взрывы сотрясают землю?
В одну из таких бессонных ночей Ян Кульчек привел к нему
Кульчицкого.
Усадив обоих молодых людей за стол и велев ординарцу развернуть
карту, Штаремберг с нетерпением спросил:
- Ну что там? Рассказывай! Видел Карла Лотарингского?
- Герцог внимательно выслушал мой рассказ о положении в Вене и
просил заверить вас, генерал, что ни на минуту не забывает об
осажденной столице, - ответил Кульчицкий. - Он ждет короля Яна
Собеского с поляками. Вот-вот должны прибыть франконцы. Как только все
силы объединятся, они сразу же выступят против Кара-Мустафы и снимут
осаду с Вены. Так уверяет герцог Лотарингский.
Штаремберг слушал, не пропуская ни слова, тревога и озабоченность
не оставляли его лица.
- Меня очень беспокоит то, что в городе лютует поветрие. Мы
каждый день хороним умерших. Болезнь забирает больше, чем война...
- Я сообщил и об этом... Герцог просил напомнить вашему
превосходительству, что мор и болезни - всегдашние спутники войны и в
особенности осады. Но, несмотря ни на что, нужно держаться. Вену
сдавать нельзя!
- Мы и не думаем об этом! - воскликнул губернатор. - Одного не
могу понять: почему Кара-Мустафа, зная о нашем тяжелом положении, не
штурмует? Что он замышляет? Подкопов как будто не ведет.
Кульчицкий разгладил свои маленькие, недавно подстриженные усы.
- Герр генерал, Кара-Мустафа не ожидал такого отпора с вашей
стороны во время первого и второго штурмов. Потери у турок огромны! В
лагере тоже много больных. Нарастает недовольство. Военачальники
начинают ссориться и препираться. Поэтому великий визирь, учитывая все
это, принял новое решение...
- Какое?
- Он решил уморить осажденных голодом.
- У нас достаточно припасов. Думаю, ему известно об этом.
- Чего не сделает голод, довершат болезни... Кроме того, сераскер
возлагает большие надежды на подкопы и мины. Турки искусные мастера в
таких делах.
- Я знаю. Но сейчас не слышно, чтобы где-либо подбирались.
- Роют, господин генерал. Со стороны Леопольдштадта ведутся два
подкопа. Из Пратера - один. Там удобно: сады подходят вплотную к валу
- землю можно выносить незаметно. Следите внимательно на этих
участках! Не исключено, что и в других местах...
- Спасибо, друг. - Генерал поднялся из-за стола и пожал
Кульчицкому руку. - Это очень важно. Мы сделаем все возможное, чтобы
продержаться как можно дольше. Но если осада затянется, мы погибнем.
Вся наша надежда на быстрый приход короля и немецких князей.
6
Ян Собеский, на которого возлагал такие большие надежды
губернатор Вены Штаремберг, прибыл в лагерь Карла Лотарингского лишь в
конце августа, приведя с собой смехотворно малое войско - четыре
тысячи всадников.
Король был невероятно зол. Еще бы! Такой срам претерпеть! Как
только он вспоминал события последних месяцев, кровь бросалась ему в
голову и заливала краской стыда его одутловатое, обрюзгшее лицо.
Окаянные магнаты! Они все же настояли на своем - не дали на поход ни
единого злотого! К июлю его собственными усилиями было собрано и
экипировано четыре тысячи кварцяной конницы - гусаров. Кроме них,
стоило брать в расчет лишь две тысячи жолнеров. Остальные - несколько
тысяч пехотинцев, которых так просил Леопольд,- просто срамотища! Не
воины, а сплошная деревенщина - польские, галицкие и белорусские
холопы. В свитках, в белых полотняных рубахах, некоторые даже в
лаптях! Неизвестно, смогут ли они стрелять из мушкетов. Артиллерия -
одно название! Всего двадцать восемь пушек! И это в то время, когда у
Кара-Мустафы, как говорят, пушек около тысячи, а на стенах столицы
Леопольда - двести!
Какой позор! Вот до чего довели интриги магнатов и их зависть!
Каждый стремится стать королем, а для величия и славы отчизны жалеет
дать лишний злотый! Проклятье!
Когда в Тарнову Гуру от императора Леопольда прибыл генерал
Караффа и захотел увидеть войско, готовящееся к походу под Вену,
нечего было и показывать. Собескому пришлось укрыть в соседних селах и
горе-пехоту, и злосчастную артиллерию... На плацу продефилировала
только кавалерия, которой генерал остался доволен. Он просил выступить
с нею немедленно - через Венгрию, чтобы по дороге усмирить, восставших
против австрийского гнета венгров.
Собеский через Венгрию не пошел. Далеко. А главное - не хотел
быть на побегушках у Леопольда, известного хитреца и интригана.
Поэтому повел свое войско форсированным маршем напрямик - через
Силезию и Моравию.
В Холлабрунне его радостно приветствовал Карл Лотарингский, не
скрывая, однако, разочарования, что у короля так мало войска.
Собеский сказал, что следом идет гетман Станислав Яблоновский с
главными силами. При этом сердце его тревожно заныло. Что, если казаки
отказались идти в поход и Менжинский вернулся с Украины ни с чем? Кого
тогда приведет Яблоновский? Эту жалкую пехоту и артиллерию, которые
остались в Тарновой Гуре?
Неизвестность угнетала короля. Но грусти и раздумьям предаваться
было некогда.
В тот же день в Холлабрунн прибыл с франконцами граф фон Вальдек,
а затем в Штадельдорфе присоединился курфюрст Саксонский.
Союзники двинулись к Тульну, расположенному в пяти милях на запад
от австрийской столицы, и начали наводить наплавной мост через Дунай.
Сюда подошел с рейтарами и курфюрст Баварский.
Несколько дней кипела работа. Когда мост был почти готов,
появился наконец Яблоновский. Уж лучше бы он не появлялся! Или
остановился бы где-нибудь поодаль, в поле... Так нет - влез прямо в
лагерь союзников, прошел мимо австрийцев, саксонцев, баварцев, мимо
штабных шатров - к самому берегу Дуная.
Собеский глянул - и у него опустились руки. Перед ним плелись
уставшие, запыленные, в разбитой обуви, обыкновенные крестьяне из
Ополья, Мазовии, Литвы, Белоруссии и Галиции. Протарахтели на
неуклюжих крестьянских возах несколько пушек. И только две тысячи
жолнеров имели пристойный вид. Среди них он заметил пана Спыхальского,
узнал его по воинственно встопорщенным рыжим усам.
Краснолицые баварские рейтары, сытые и прекрасно одетые, громко
издевались:
- Ха-ха-ха, вот это вояки! С ними навоюем!
- Фриц, клянусь тебе, эти польские бауэры* ни разу в жизни не
нюхали пороху! (* Бауэр (нем.) - крестьянин.)
- Согласен, Михель, они тут же зададут стрекача, как только
раздастся первый выстрел!
Слыша эти насмешки, король готов был сквозь землю провалиться.
Когда к нему подъехал Яблоновский, Собеский, не отвечая на
приветствие, сурово спросил:
- Где же казаки, пан Станислав? Привел или нет?
Высокий худощавый гетман устало покачал головой.
- Нет, ваша ясновельможность, не привел...
- Матка боска! Я так надеялся!
- Но они идут. Полковник Менжинский сообщил, что ведет
шестнадцать тысяч казаков, - попытался успокоить вконец расстроенного
короля Яблоновский. - Я не мог ждать - генерал Караффа все время
торопил меня выступить поскорее. Поэтому я оставил Менжинскому
проводников, а сам двинулся вслед за вами...
Собеский не поверил своим ушам.
- Шестнадцать тысяч? Не может быть!
Яблоновский обиженно пожал плечами.
- Так доложил мне гонец Менжинского.
- Но это же чудесно, пан Станислав! - восторженно воскликнул
король. - Шестнадцать тысяч!
Настроение его сразу улучшилось. Даже легкий румянец пробился на
бесцветных одутловатых щеках. Он быстро прикинул, что с казаками у
него будет тридцать тысяч воинов, и обрадовался еще больше... Не
сорок, конечно, как обязался, но все же. Целое войско!
- Ты вот что, пан Станислав: вышли кого-нибудь навстречу
полковнику Менжинскому. Пусть поторопится! Он должен прибыть к началу
генеральной битвы!
Через час на военном совете Ян Собеский был объявлен, согласно
польско-австрийскому договору, главнокомандующим объединенной армией
союзников. Он сразу же отдал свой первый приказ - переправляться на
правый берег. Заметил при этом:
- Панове, все наши силы, за исключением казаков, которые вот-вот
подойдут, собраны в единый кулак. Ждать дальше мы не можем и не имеем
права. Только в решительном бою добывается виктория, и в ближайшие дни
я дам Кара-Мустафе генеральное сражение! Прошу переправлять войска и
днем и ночью - без шума, без крика, чтобы не привлечь внимание
противника...
Когда все вышли, Карл Лотарингский, в шатре которого проводился
совет, приблизился к Собескому, по-дружески - за эти несколько дней
они успели подружиться - взял под руку и сказал:
- Ваше величество, теперь мне хотелось бы представить вам
человека, который во всех трех лагерях - нашем, турецком и в гарнизоне
Штаремберга - чувствует себя так же свободно, как рыба в воде...
- О! Это чрезвычайно интересно! - Глаза Собеского загорелись, он
быстро взглянул на Таленти, не оставлявшего короля ни на минуту. - Кто
такой? Что сделал этот человек?
- Это наш лазутчик в турецком лагере. Благодаря ему и я, и
Штаремберг знаем, что задумывает Кара-Мустафа. Через него я
поддерживаю связь с осажденной Веной.
- Просто невероятно! А он, случаем, не обманывает вас?
- И у меня сначала возникло такое подозрение. Однако я очень
скоро убедился, что это наш преданный друг... Не знаю почему, но он
люто ненавидит Кара-Мустафу. Этим чувством полно все его существо...
- Как его зовут?
- Кульчицкий.
- Судя по фамилии, он поляк?
- Возможно, ваше величество. Впрочем, сейчас вы сами спросите у
него.- И Карл Лотарингский поднял звонок. На его мелодичный звук в
шатер явился адъютант. - Пригласите Кульчицкого!
Долго ждать не пришлось. Вошел молодой стройный офицер в мундире
австрийской армии.
Увидев Собеского, он на мгновение остановился, словно решая, как
ему вести себя в присутствии короля, а затем твердым шагом, как
присуще человеку, привыкшему к военной службе, приблизился и
поклонился:
- День добрый, ваша ясновельможность!
Собеский вытаращил глаза. Ведь это тот же шляхтич, который так
услужил ему зимой в Варшаве! И хотя на нем совсем другая одежда,
ошибки быть не может. Те же серые пытливые глаза, ровный, с едва
заметной горбинкой нос, короткие темные усики и буйный темно-русый чуб
с непокорными кудрями... Вот только фамилия у него была иная...
Король удивленно взглянул на герцога Лотарингского, спросил
по-французски:
- Это и есть Кульчицкий, мосье?
- Да, ваше величество!
Собеский снова уставился на молодого офицера. Даже глаза протер,
словно не доверяя им.
- Как тебя звать-величать, пан? - спросил он наконец.
- Кульчицкий естэм, ваша ясновельможность! - вытянулся тот.
- Но разрази меня гром, если я уже не видел тебя однажды в
Варшаве, и тогда у тебя была другая фамилия!
- Да, ясновельможный пан король. Вы не ошиблись. Тогда я был
Комарницкий.
Король вдруг весело захохотал - да так, что ходуном заходил его
большой живот, туго перетянутый зеленым шелковым поясом с кисточками,
- чем сильно смутил Карла Лотарингского, который не понимал польского
языка.
- Ха-ха-ха, видишь, пан, память у меня есть! Я сразу узнал
тебя... Вот только не пойму, для чего этот маскарад? Кто ты на самом
деле - Комарницкий или Кульчицкий?
- Пусть лучше ваша ясновельможность называет меня Кульчицким. К
этой фамилии здесь уже все привыкли.
- А может, ты такой же Кульчицкий, как и Комарницкий? А? - хитро
прищурился Собеский и стал похож на обыкновенного мелкопоместного
шляхтича, который запанибрата разговаривает со своим холопом.
- Всяко бывает на этом свете, ваша ясновельможность. Порой
человеку удобнее под чужим именем. Ведь не у каждого такая прекрасная
память, как у вашей ясновельможности, - с лукавинкой в голосе ответил
офицер. - Да и какое это имеет значение, как я теперь называюсь?
Главное, задать хорошую трепку Кара-Мустафе! Чтобы бежал без оглядки и
никогда больше не совался ни в Австрию, ни в Польшу, ни на Украину!
Собеский посерьезнел.
- Да, пан Кульчицкий, или Комарницкий, или как там тебя... А-а,
все едино, как тебя зовут! Важно то, что я тебе верю. Скажи-ка мне,
друг мой, чем объяснить, что турки не захватили Тульн и дали нам
возможность беспрепятственно навести мост, а сейчас - переправлять
войска?
- Только уверенностью Кара-Мустафы, что союзники не посмеют
перейти на правый берег, ваша ясновельможность. Побоятся, мол, его
превосходящих сил.
- Сколько их у него?
- Если не считать убитых, раненых и больных, то боеспособных
воинов наберется не более ста тысяч...
- Сто тысяч? Ты не ошибаешься? Ведь ходят слухи, что Кара-Мустафа
привел трехсоттысячное войско!
- Это сильно преувеличено, ваша ясновельможность. Кроме того,
вместе с войском в походе превеликое множество невоенного люда -
возниц, погонщиков скотины, кашеваров, маркитантов, цирюльников... Их
можно не брать в расчет.
Собеский удовлетворенно засопел, многозначительно взглянул на
Карла Лотарингского и Таленти.
- А сколько артиллерии выставят против нас турки? Говорят, у
Кара-Мустафы тысяча пушек?
Арсен - это, конечно же, был он - возразил:
- Не верьте слухам, ваша ясновельможность. Пушек в три раза
меньше. И ошибиться я не мог - сам просмотрел весь артиллерийский
обоз. Турки всегда преувеличивают свои силы, чтобы запугать
противника.
- Пожалуй... - задумчиво произнес король. - Не впервые встречаюсь
с ними. Под Хотином было то же самое.
Он умолк, размышляя о чем-то.
Арсен учтиво подождал некоторое время, а потом нарушил молчание:
- Ваша ясновельможность, губернатор Вены генерал Штаремберг при
нашей последней встрече очень просил поторопиться с помощью. Силы
осажденных на исходе. От болезней ежедневно умирает пятьдесят -
шестьдесят человек. А еще гибнут и от бомб, и от пуль... В городе
начинается голод...
- Понимаю, - ответил король. - Осажденным осталось недолго ждать.
Если сможешь пробраться еще раз к Штарембергу, скажи, чтобы держался
до последнего! И вот еще что: нужно разведать подступы к Вене с
западной стороны - от Дуная через гору Каленберг до Дорнбахского
леса... Не заняты ли те места турками?
- Я попробую, - кивнул Арсен. - Только как мне возвратиться к вам
и одновременно попасть в Вену? Кроме того, я хотел бы побывать во
вражеском лагере, может, удастся узнать что-нибудь важное...
- Тебе нет надобности возвращаться. С тобой пойдет один знакомый
тебе пан, опытный и храбрый воин. Он вернется сюда и доложит мне обо
всем, а ты пойдешь своей дорогой дальше.
- Кто бы это мог быть? Храбрый и опытный... Постойте, постойте...
Ваша ясновельможность, неужели - Мартын Спыхальский? Он здесь? -
Радостная улыбка озарила озабоченное лицо Арсена.
Собеский тоже улыбнулся.
- О! Вижу, вы с ним настоящие друзья! Ну что ж - я рад свести вас
сегодня вместе. И пусть это будет в счет моей благодарности тебе за
верную службу отчизне и королю. Пан Таленти, прикажи привести сюда
пана Спыхальского!
Секретарь вышел отдать распоряжение.
Собеский заговорил с Карлом Лотарингским по-французски, и они оба
склонились над столом, на котором лежала большая цветная карта Вены и
ее окрестностей.
Стоя в стороне, Арсен вслушивался в чужую речь. В душе росла
уверенность, что не зря он за последние два месяца затратил так много
сил, чтобы расстроить планы Кара-Мустафы! Не зря множество раз
рисковал головой, пробираясь в Вену и переплывая Дунай! Силы союзников
выросли вдвое, а во главе их стал сам Ян Собеский, который, как и
Сирко на Украине, посвятил свою жизнь борьбе со страшным
турецко-татарским нашествием и ровно десять лет назад, будучи еще
гетманом, а не королем, наголову разгромил турок под Хотином.
Хотелось верить, что и сейчас, когда Собескому стукнуло пятьдесят
четыре года, он не утратил ни мужества, ни воинского умения и его не
оставило покровительство судьбы.
Арсен прекрасно понимал: если не остановить Кара-Мустафу под
Веной, к ногам его падет половина Европы! И Златкина жизнь будет
окончательно исковеркана. Поэтому он поклялся себе, что сделает все,
чтобы помочь Собескому разгромить ненавистного врага.
Позади него зашелестел полог. Арсен оглянулся - в шатер в
сопровождении Таленти вошел Спыхальский. Вытянулся, напыжился,
выставив вперед острые усы. Щелкнул каблуками.
И вдруг - увидел Арсена.
Куда девалась его напускная важность! Усы вздрогнули, белые зубы
засверкали в улыбке, в глазах - удивление и радость... Он сразу забыл
о присутствии высочайших особ, широко раскинул руки, кинулся к Арсену
и, схватив в объятия, во весь голос воскликнул:
- Друже мой! Холера ясная!.. Вот не ожидал встретиться тутай с
тобою! - И только после того, как заметил недоуменный взгляд Карла
Лотарингского и широкое, полное, добродушно улыбающееся лицо короля,
понял, какое невероятное нарушение этикета допустил. Он покраснел,
смутился, потом вытянулся в струнку и пробормотал: - Прошу прощения у
вашей ясновельможности... Такая неожиданность - друга встретил...- И
снова смущенно умолк.
В ответ Собеский громко рассмеялся.
- Друга увидел - и про короля забыл! Вот это я понимаю - дружба!
Ха-ха-ха!
У Спыхальского теперь пылало не только его обветренное лицо, но и
уши побагровели. Казалось, даже усы занялись малиновым пламенем.
Собеский захохотал еще громче - он любил посмеяться, - но
внезапно стал серьезным.
- Ну вот что, панове, не будем терять время! Не позже чем завтра
утром я должен знать, свободны ли от турецких войск западные подходы к
Вене, можем ли мы их занять. Это будет выгодная позиция для нас...
Оттуда и ударим по врагу! Только бы вовремя прибыл Менжинский с
казаками...
Последние слова поразили Арсена.
- Разве сюда придут и казаки, ваша ясновельможность?
- Да, я жду их с часу на час!
А Спыхальский добавил:
- Сам Семен Палий ведет их!
7
Два дня длилась переправа.
В обеденную пору восьмого сентября последний солдат союзной армии
перешел на правый берег Дуная.
Со стороны Вены доносилась глухая канонада. Долетал усиливаемый
порывами ветра тысячеголосый людской рев - а-а-а! Было ясно - турки
ведут еще один штурм осажденного города.
Все ждали приказа к началу движения. Но Собеский не торопился:
стоял на высоком холме и в зрительную трубу разглядывал далекую дорогу
за рекой - не идут ли казаки?
- Ах, Менжинский, Менжинский! Что же ты так запаздываешь? -
приговаривал он с досадой. - Если бы только знал, как ты нужен здесь!
Как мне не хватает сейчас казачьей пехоты!
Верховные военачальники союзников со своими штабами стояли
поодаль и тоже смотрели на левый берег. Им было известно, кого ждет
главнокомандующий и какое значение может иметь для исхода генеральной
битвы эта помощь.
Но дорога была пуста. Ни души, ни облачка пыли вдали.
- Ах, Менжинский, Менжинский! - сокрушенно качал головой
Собеский.
Подошел адъютант, что-то сказал тихо.
Король опустил зрительную трубу. Оглянулся.
- Где он? Давай его сюда!
К нему подвели усталого, грязного и оборванного Мартына
Спыхальского.
- Ну что? - не отвечая на приветствие, спросил король. -
Рассказывай!
Спыхальский стал во фронт.
- Ваша ясновельможность, мы обшарили всю местность от Дуная до
самого Дорнбахского леса, что за горой Каленберг. И еще дальше...
Нигде не встретили ни одного турка, ни одного татарина. Все силы
Кара-Мустафа стянул к Вене. Сегодня с раннего утра штурмует город...
- Торопится... Хочет до нашего прихода взять его... - задумчиво
сказал Собеский. - Тогда он развязал бы себе руки в тылу и в
генеральной битве имел бы больше шансов на победу... Но и у нас тоже
шансы немалые. Прежде всего то, что Кара-Мустафа не ждет нашего
наступления так быстро.
Подозвав командующих союзными частями, король изложил диспозицию
и отдал приказ войскам выступать.
Австрийские, саксонские и баварские части под командованием Карла
Лотарингского двинулись вдоль Дуная, занимая левый фланг. В центре
должен был стать граф фон Вальдек со своими франконцами. На правом
фланге, в Дорнбахском лесу и в прилегающих долинах, - гетман
Яблоновский с поляками.
Продвигались медленно, на ходу перегруппировывались в три линии,
с резервом и обозами позади. Только на третий день, поздно вечером,
так и не встретив сопротивления, вышли через Венский лес на
обозначенный диспозицией рубеж.
Собеский со своей штаб-квартирой остановился на вершине горы
Каленберг, приказал поднять большое красное, с белым крестом знамя и
разложить костры - знак Штарембергу и всем осажденным, что союзники
пришли на выручку городу. Защитники Вены высыпали на валы. С
колокольни святого Стефана пускали ракеты, словно умоляли о
немедленной помощи.
Не дожидаясь, пока жолнеры поставят шатер, Собеский приказал
разостлать на земле походную постель и лег спать. Долго не мог
сомкнуть глаз - не оставляли мысли о завтрашнем дне, о предстоящей
битве. Знал, что Кара-Мустафа тоже готовится к ней, и пытался
предугадать его замыслы.
Чтобы отвлечься, стал думать о королеве, своей любимой
Марысеньке: перебирал в памяти совместную с нею жизнь и убеждал себя в
том, что не так уж и несчастлива она была. Правда, злые языки болтают
о Марысеньке всякое... Она и теперь, находясь замужем, позволяет себе
влюбляться в других, хотя бы в того же Яблоновского...
Вспомнив пана Станислава, король поморщился. И что она нашла в
нем? Ну да ладно, он все уже давно простил ей. Простил, когда она
родила ему сына (кстати, завтра присматривать нужно за Яковом, не
ввязался бы сгоряча в бой!), простил за глубокий, проницательный ум,
за красоту, которая, казалось, и годам не подвластна... "Молись за
меня завтра, Марысенька!" - прошептал Собеский, глядя в безлунное
звездное осеннее небо.
Нет, никак не удавалось ему отрешиться от тревожного чувства,
холодившего сердце... Что будет завтра? Кому улыбнется фортуна? За кем
останется поле боя?
Ответа на эти вопросы сейчас никто не знал.
Собеский уснул незаметно, и ничто уже не мешало ему - ни фырканье
коней, ни перекличка часовых, ни разговоры жолнеров, которые ставили
королевский шатер, ни постукивание топоров.
Разбудил его Яков со вторыми петухами.
- Папа, вставай! - тормошил он отца изо всех сил. - Радостная
новость!
- Что?! - вскинулся король.
- Казаки пришли! Передовой отряд фастовского полковника Семена
Палия. Менжинский привел. Четыре тысячи... И несколько сотен донских
казаков...
- Пришли? Не может быть! - вскочил на ноги Собеский.
- Ей-богу, правда... Ждут приказания, где становиться.
- Слава богу! А остальные?
- Остальные с обозом отстали... Будут позднее.
8
После очередного неудачного штурма, когда еще сотни воинов
падишаха сложили головы, а тысячи были ранены, турецкий лагерь
охватили растерянность и уныние. Многие открыто упрекали сераскера,
который, как говорили, нарочно затягивает взятие Вены, чтобы не дать
город на разграбление. Паши, крымский хан, молдавский и валахский
господари были возмущены медлительностью Кара-Мустафы, его неумением
вести осаду.
Получив от татар известие о том, что Собеский переправился на
правый берег и уже занимает гору Каленберг, Кара-Мустафа собрал
военный совет.
Красный шатер визиря гудел, как растревоженный улей. Никто не
притронулся к сладостям и ароматному кофе, которыми угощал высоких
гостей кафеджи* визиря. Никто не восторгался сказочной роскошью
огромного, со множеством комнат шатра, не обращал внимания на фонтан,
тихо журчавший в мраморной чаше, на висящее по стенам оружие,
инкрустированное золотом, серебром и драгоценными камнями. Разве до
этого сейчас? Речь пойдет о жизни и чести Блистательной Порты!
(* Кафеджи (тур.) - кофевар, хозяин кофейни.)
Когда вошел Кара-Мустафа, паши замолкли и склонили в поклоне
головы.
Сераскер разрешил всем сесть и сел сам. За последние дни он
похудел, еще больше почернел. Настроение у него было явно подавленное.
Отхлебнув из фарфоровой чашечки глоток кофе, медленно обвел
взглядом военачальников, которые, опустив глаза, молча сидели на
шелковых подушках. Тихо спросил:
- Что будем делать, высокочтимые паши?
Никто не шевельнулся. В шатре надолго воцарилась гробовая тишина.
Казалось, паши проглотили языки.
Кара-Мустафу начала охватывать ярость.
Мерзкие жирные ишаки! Кровожадные псы! Бездельники и завистники!
Злорадствуют при его неудачах! Готовы пожертвовать жизнями своих
воинов, только бы вырвать из его рук власть великого визиря и
сераскера! Негодяи!
Он едва сдерживал себя, чтобы не накричать на них.
Рассудительность взяла верх. Сжав кулаки, переспросил:
- Ну, так что посоветуют мне мои паши?
Вот поднял голову хан Мюрад-Гирей. Кинул коротко:
- Снять осаду и отступить!
И тут словно прорвало плотину. Заговорили все вместе, зло сверкая
глазами.
- Конечно, отступить!
- Два месяца толклись под этим проклятым городом, а чего
добились?
- Болезнь уже расправилась с третью нашего войска!
- Аллах отвернулся от нас!
- Выманить Штаремберга в поле, а потом вместе с Собеским
разгромить! В чистом поле у нас преимущество!
- В нашем лагере каждый второй либо раненый, либо больной! Как
воевать?
Кара-Мустафа вновь стал задыхаться от гнева.
- Не все сразу! Кто-нибудь один! Это военный совет, а не
стамбульский базар!
Поднялся будский паша Ибрагим, шурин султана. Держится
независимо, чувствует поддержку Высокого Порога*. (* Высокий Порог,
или Высокая (Блистательная) Порта ( от тур. Паща-Капысы) - дворец
правительства и само правительство Османской империи.)
- Высокопочитаемый садразам*, высокочтимые паши! Я воин, поэтому
не ждите от меня многословья. Скажу кратко: чтобы спасти войско нашего
всемогущего повелителя и властителя султана Магомета, нам нужно
отступить! Мы оказались между трех огней: Собеским, Штарембергом и
дизентерией - ужасной болезнью живота, которая беспощадно косит наши
ряды... У кого другое мнение - пусть скажет! - Он сел. (* Садразам
(тур.) - титул великого визиря.)
Сразу же встал сухой, энергичный и умный паша адрианопольский.
- Великий визирь, все паши единодушны в том, что двухмесячная
осада Вены не принесла нам победы и что ее надо снять. Почему,
спросишь ты меня? Отвечу: потому, что мы уже потеряли убитыми,
умершими от болезней и ранеными половину войска. Потому, что в тылу у
нас стоит сам Собеский, полководец опытный и решительный. Потому, что
Штаремберг защищался храбро, а теперь, когда ему на помощь подошли
войска союзников, он и не подумает о сдаче города. Потому, что со дня
на день нужно ждать дождей и осенних холодов, а у нас нет зимней
одежды. Потому, наконец, что не мы первые отступаем от стен этого
города - великий султан Сулейман тоже отступил, не снискав лавров
победителя... Если отступим, то сохраним войско и надежду на победу в
будущем. Да поможет нам аллах!
Кара-Мустафа заскрежетал зубами.
- Позор! Высокочтимые паши забыли о воинской чести и достоинстве!
Забыли о чести Османской державы и славе падишаха! Мы пришли на войну,
а не на веселую прогулку. Аллах вовсе не покинул нас. Он не
отступается от людей мужественных и отважных. Помните об этом! Я
уверен: еще три дня осады - и Вена падет! Осажденные держатся из
последних сил. Подождите еще три дня, высокочтимые паши! А Собеского
нечего бояться. Поляки измучены дальней дорогой, в бою они нестойки.
Король польский не осмелится напасть на нас. Мы сами нападем на него и
заставим бежать без оглядки! Я не отступлю из-под Вены, пока не возьму
ее, аллах мне свидетель! Завтра я с саблей в руке буду драться, как
рядовой воин, и лучше мне погибнуть, чем получить петлю на шею! Да
поможет нам аллах! - Он перевел дыхание. - Сейчас, паши, идите к своим
воинам и готовьте их к бою. Я пришлю диспозицию... Мы развернемся
фронтом к Собескому и с помощью аллаха разгромим его! Идите!
Паши молча выслушали сераскера; тяжело поднимаясь с шелковых
миндеров*, начали выходить из шатра. По их мрачным каменным лицам
можно было понять, что слова Кара-Мустафы не успокоили их и не убедили
в правильности его решения. (* Миндер (тур.) - подушка для сидения.)
9
Сафар-бей остановил коня на холме, откуда были видны западные
окраины Вены и гора Каленберг, неторопливо провел рукой на уровне глаз
невидимую черту - показал Арсену:
- Вот здесь завтра заварится сеча! Ибрагим-паша уже занимает
правый фланг - от Дуная до Хайлигенштадта. Янычары устанавливают
пушки, копают шанцы. На левом фланге сосредоточено тридцать тысяч
всадников... Кара-Мустафа надеется на успех.
- Ненко, как по-твоему, есть слабое место в турецкой обороне? -
спросил Арсен.
Тот задумался.
- Трудно сказать... Великий визирь выставит завтра около ста
тысяч воинов и более трехсот пушек. А двадцать или тридцать тысяч
воинов останется вокруг осажденного города. Сила, сам понимаешь,
немалая. Кроме того, резерв, обоз...
- И все-таки... Неужели нет никакой слабинки?
- Есть. Но нападающий, решивший воспользоваться этой
возможностью, сам должен быть готов к наихудшему, потому что рискует
попасть в западню...
- Что же это за возможность?
Ненко поднялся на стременах, протянул вперед руку.
- Видишь, вон там - Хайлигенштадт?
- Вижу.
- От него до самого Деблинга тянется глубокая расщелина, по
которой можно скрытно проникнуть в тыл турецкого войска. Это, конечно,
очень опасно: если турки обнаружат смельчаков, им останется одно -
достойно встретить смерть!
- Ну, и что могут сделать те смельчаки, как ты думаешь?
- Неожиданно напасть на янычар с тыла. Причем не на фланге, а
почти в самом центре, позади турецких позиций... Понимаешь, что это
означает?
Арсен порывисто наклонился к Сафар-бею, стиснул его в могучих
объятиях.
- Спасибо, Ненко! Спасибо, друг! Теперь мне пора! Жив буду -
разыщу тебя, погибну - сообщи Златке. И скажи ей, что любил я ее
больше всего на свете!
- Ты что, Арсен? Уж не сошел ли с ума? - Ненко тряхнул его за
плечи. - Неужели надумал провести этой расщелиной союзников?
- Зачем союзников? Казаков! Только бы они прибыли вовремя!
- А если там будет засада? Вы все погибнете!
- Милый мой Ненко, у нас говорят: не так страшен черт, как его
малюют! На то война, чтобы рисковать. Я хочу отомстить Кара-Мустафе -
за Златку, за свои скитания, за мою разоренную землю! Во что бы то ни
стало! А ты - береги себя. Ведь в случае моей гибели только ты сумеешь
помочь Златке вырваться из когтей Кара-Мустафы... Ну, прощай! - Арсен
еще раз обнял Ненко и тронул коня.
10
Наступило воскресенье 12 сентября 1683 года.
В лагере союзников на рассвете все были на ногах. Всходило
солнце. Но сквозь густой осенний туман оно светило скупо, окрашивая
все вокруг в какой-то неестественный молочно-кровавый цвет. Туман
поднимался до половины горы Каленберг. Редкий на склонах, он закрывал
сплошной непроницаемой пеленой низины и долину Дуная.
Над этим туманным саваном смутно виднелся острый шпиль собора
святого Стефана. Оттуда наплывали и наплывали тревожно-призывные звуки
колоколов - бом-м, бом-м, бом-м!
Подул легкий ветерок, и туман начал понемногу рассеиваться. Шпиль
собора святого Стефана становился выше и выше, словно вырастал на
глазах. Вскоре проглянули неясные очертания города, полуразрушенные,
изрытые бомбами и ядрами земляные стены. На них стояли тысячи людей.
Когда солнце поднялось на небо и, брызнув на землю снопами ярких
лучей, разогнало остатки тумана, Собескому и союзным военачальникам
воочию предстала картина, подтверждающая всю мощь турецкого войска.
На холмах и в долинах, раскинувшихся перед городом, особенно на
юг от него, извивались вражеские траншеи, а в них, как муравьи,
копошились тысячи турецких воинов. Они поправляли разрушенные
крепостной артиллерией шанцы, копали новые, устанавливали пушки.
Ближе к Каленбергу, от Дуная до самого Дорнбахского леса и за
ним, стояло в боевом строю готовое к атаке войско Кара-Мустафы.
Собеский страха не чувствовал. Из прожитых пятидесяти четырех лет
почти сорок он не выпускал саблю из рук и не раз лично принимал
участие в кровавых битвах. Привык. К тому же под его командой сейчас
семьдесят тысяч воинов! А это что-нибудь да значит!
В глубине вражеского лагеря прогремели пять пушечных выстрелов -
сигнал о начале атаки. И сразу же весь правый фланг турок, стоявший
напротив Карла Лотарингского, пришел в движение. Ударили пушки. Им
ответили австрийские. Завязалась артиллерийская дуэль. Вскоре
вспыхнули рукопашные схватки, которые переросли затем в жестокий бой.
Собеский видел, как полки Османа-оглы, паши месопотамского,
дрогнули, смешались и покатились назад - к Нусдорфу, а потом - к
Хайлигенштадту.
"Ну, пора!" - подумал он и приказал бросить в атаку франконцев
фон Вальдека и драгун Любомирского. Послал также гонца на свой правый
фланг к Яблоновскому, стоявшему в ожидании, с приказом наступать.
В центре турки оказали такое отчаянное сопротивление, что
франконцы затоптались на месте, а драгуны, понеся серьезные потери от
пушечного огня, откатились на исходные позиции.
Наблюдая это, Собеский выхватил из ножек саблю, ринулся вперед:
- Поляки, за мной!
За ним помчались две гусарские хоругви*. Обогнали короля,
врезались в строй спахиев, потеснили их немного, но обратить в бегство
не смогли. Опомнившись, турки сами перешли в стремительную атаку и
заставили гусар поспешно ретироваться. (* Хоругвь - воинское
подразделение, а также знамя этого подразделения.)
Собескому пришлось бы совсем туго, если бы во фланг спахиям не
ударили из ружей немецкие ландскнехты, стоявшие в резерве. Под
шквальным огнем спахии развернули коней и отступили. Ободренные этим,
гусары кинулись преследовать их - на этот раз успешно: с ходу
захватили холм, господствовавший над прилегающей местностью.
Король не участвовал в преследовании спахиев. Он поскакал в
расположение резерва и вернулся через час с четырьмя немецкими
батальонами и двумя батареями. Въехав на вершину холма, неожиданно для
себя увидал вдали красный шатер Кара-Мустафы.
- Панове, там великий визирь! - крикнул Собеский пушкарям. -
Пошлите-ка ему несколько гостинцев!
Пушкари установили пушки - ударили ядрами. Но безуспешно. Ядра
падали в саду, не долетая до шатра почти с полверсты.
Между тем бой в долине продолжался. На помощь спахиям хан
Мюрад-Гирей прислал отряд буджакских татар. Собеский бросил в атаку
польскую пехоту. Простые крестьяне, на которых он еще вчера смотрел с
нескрываемым презрением, бесстрашно ринулись вперед, опрокинули
буджаков, с ходу форсировали долину и закрепились на возвышенности. Ею
король согласно диспозиции должен был овладеть лишь к концу первого
дня боя. Дальше продвинуться они не смогли - их в упор расстреливала
картечью турецкая артиллерия.
На правом фланге из Дорнбахского леса выступил Станислав
Яблоновский, выстроивший свои войска полумесяцем, чтобы Кара-Мустафа
не ударил сбоку, и оттеснил янычар на их исходные позиции.
Яростные бои завязывались на левом крыле союзных войск и в
центре. Османские войска стремились победить во что бы то ни стало,
союзники были охвачены отчаянным порывом отбить бешеные атаки, а затем
самим перейти в наступление.
Кровавые затяжные схватки, вспыхнувшие в десять часов утра, когда
рассеялся туман, на всем протяжении от Дуная до Каленберга переросли в
свирепую сечу. Поляки, австрийцы, казаки, немцы дрались с беззаветным
мужеством. Когда османская конница зашла во фланг польской пехоте,
прорвавшейся в глубину расположения противника, брат королевы граф де
Малиньи с одним эскадроном гусар бесстрашно ударил ей в лоб, смял
передние ряды нападавших - и те отступили, внеся путаницу и панику в
турецкие порядки. Казаки, известные во всей Европе как лучшие
пехотинцы, не только остановили янычар, но и отбросили их назад.
Австрийцы вместе с баварцами, саксонцами и франконцами потеснили
османов на берегу Дуная почти до самых предместий Вены.
Много часов битва неистовствовала, как разбушевавшееся море.
Ян Собеский уверенно держал в руках управлен...
