Владимир Малик. Шелковый шнурок
страница №7
...ие войскамисоюзников. С возвышенности ему и его штабным офицерам было видно все
поле боя. Поэтому прибывающих с донесениями гонцов он, прекрасно
понимая обстановку в том или ином месте, сразу же отправлял назад с
новыми приказами.
Во второй половине дня, когда османам, несмотря на ожесточенные
атаки, нигде не удалось добиться успеха, король вдруг почувствовал,
что чаша весов истории, творившейся здесь усилиями и муками десятков
тысяч людей, постепенно начала склоняться в его сторону. Об этом
говорили многие признаки, которые замечал искушенный глаз старого
полководца, - и то, с какой твердостью союзники отбили все атаки
противника, и то, как заторопились, засуетились вражеские отряды,
стоявшие в резерве Кара-Мустафы, и даже то, каким одухотворенным,
счастливым было лицо сына Якова, когда он пронесся во главе гусарской
хоругви в атаку, отсалютовав отцу саблей.
В четыре часа Собеский неожиданно увидел на левом фланге какое-то
странное движение в лагере противника. Заметались и стали отступать
янычары. Темными волнами выплескивались они из шанцев, в беспорядке,
словно охваченные ужасом, бежали в тыл, сминая резервы, стоявшие
позади, увлекая их за собой. Потом забеспокоился, зашевелился хан с
ордой и тоже кинулся наутек.
Король не мог понять причины такого поспешного бегства, но не
очень-то задумывался над этим. Нужно было немедленно закреплять успех.
Разослав гонцов с приказом решительнее атаковать противника по всему
фронту, он сел на коня и во главе двух гусарских хоругвей помчался
вперед.
11
Арсен проехал мимо редутов, где пушкари насыпали защитные валы, к
хайлигенштадтскому ущелью, с холма внимательно рассмотрел позиции
янычар и лагерь крымских татар в тылу у них, а потом, оставив в кустах
коня, прыгнул в овраг.
Быстро пошел по нему, как только позволяли деревья и густой
кустарник.
Здесь было безлюдно, тихо. Пахло сыростью и грибами. Правее, в
зарослях, мирно бормотал небольшой ручеек. Даже не верилось, что
наверху, в нескольких десятках шагов, тысячи воинов по обе стороны
оврага копают шанцы, устанавливают пушки - готовятся к битве.
Сумерки густели, и вскоре наступила ночь.
Он не мог сбиться с дороги, знал - овраг выведет его в
расположение войск союзников. Шел долго, на ощупь, натыкаясь на
деревья и падая.
Около полуночи его остановил окрик немецкого часового:
- Вер ист да?* (* Вер ист да? (нем.) - Кто идет?)
- Не стреляй, я свой! - ответил Арсен на ломаном немецком языке.
Он вылез из чащи и оказался на поляне, где горел костер, вокруг
которого спали солдаты.
Часовой провел его к офицеру. Тот, узнав, что перед ним сам
Кульчицкий, о котором в союзных войсках уже ходили легенды, спросил:
- Чем могу служить?
- Мне нужно видеть главнокомандующего, - потребовал Арсен. Офицер
растерялся.
- О! Майн готт, это невозможно. Ночь!
- Как же быть? Утром будет поздно... - Арсен сокрушенно покачал
головой. То, что он задумал, нужно было начинать сейчас, немедленно.
Офицер молчал. Красноватые отсветы огня выхватывали из тьмы его
худощавое, с белесыми бровями лицо и грустные глаза.
- Может, отвести тебя к нашему оберсту?* - сказал он в раздумье.
(* Оберст (нем.) - полковник.)
Арсен пожал плечами.
- С ним я буду говорить так же, как и с тобой. Ты по-нашему - ни
гугу, я по-вашему - с пятое на десятое. Вот если бы мне к полякам! Или
к казакам...
- К казакам? Так они же здесь - рядом. Соседи.
- Неужели? - Арсен не мог скрыть радости. - Веди меня к ним
скорее!
Казаки только что прибыли и расположились во второй линии, в
резерве. В их лагере, как и повсюду, горели костры. Кашевары варили
кулеш и кашу. Никто еще не спал. Одни копали волчьи ямы, другие
обтесывали колья для них, некоторые кормили коней.
У Арсена радостно забилось сердце - свои! Он отпустил
офицера-немца и направился к костру, над которым висел на треноге
черный казан. У котла, с огромным половником в руках, суетился
маленький казачок-кашевар.
- Готов уже, знаешь-понимаешь! - прищелкнул он языком, отведав
горячее кушанье. - Кулеш вышел на славу! Даже Зинка дома, в печи, не
сварит такого!
Арсен усмехнулся - да это ж Иваник! И, схватив кашевара в охапку,
поднял над землей, закружил вокруг костра.
- Иваник! Вот не ожидал встретить тебя аж под самой Веной!
Здорово, брат!
Иваник задрыгал ногами.
- Арсен! Да неужто это ты, знаешь-понимаешь? - И закричал во всю
мочь: - Братцы, сюда! Арсен Звенигора объявился! Батько Семен! Роман!
На его крик отовсюду торопились казаки. Первым прибежал Роман -
обнял побратима, прижал к груди.
Подошел Семен Палий.
- Батько! - бросился к нему Арсен. - Как хорошо, что ты здесь!
- Я тоже рад видеть тебя в добром здравии! Да еще в янычарской
шкуре! Значит, у тебя что-то на уме?!
- А как же! Есть тут совсем рядом глубокий овраг. Я только что
добрался по нему из лагеря Кара-Мустафы. Вот если бы взять нам тысячи
две хлопцев да прокрасться в тыл к басурманам - был бы знатный
переполох!
Палий не сводил пристального взгляда с молодого друга.
- Ты уверен, что это удастся?
- Конечно, можем и головы сложить... Но если повезет, то будем на
коне!
- Гм, заманчиво... Нужно только поставить в известность
главнокомандующего. К счастью, его посланец здесь. Пошли к нему. - И
Палий, хитро прищурившись, направился к своей палатке.
Арсен и Роман шагали за ним.
Возле палатки на разостланном плаще кто-то крепко спал, раскинув
руки. Мощный храп, разносившийся чуть ли не на всю поляну,
свидетельствовал о беззаботном сне человека.
- Пан, вставай! - громко произнес Палий. - Так и царство небесное
проспишь!
Но тот и ухом не повел.
Тогда Палий толкнул королевского посланца носком сапога под бок.
Посланец что-то пробурчал, отмахнулся рукой, как от надоедливой
мухи, повернулся на бок и опять захрапел.
Арсену показалось знакомым это бормотанье, но не успел он
смекнуть, что к чему, как Палий, рассердившись, бесцеремонно
затормошил спящего и наградил его солидным тумаком.
Храп сразу прекратился. Человек зашевелил усами.
- Какая там холера толкается? Иль захотелось пану разумнику
отведать моих кулаков?
Арсен хлопнул себя руками по бедрам: ведь это же Спыхальский! И
как это он не узнал друга?
- Будет тебе, пан Мартын! Вставай!
Спыхальский подскочил, как ужаленный.
- Арсен? Холера ясная! Чего сразу не разбудил? Мне, дружище, как
раз приснилось, что мы с тобой...
- Постой, постой, пан Мартын, - остановил его Палий. - Потом сны
расскажешь. А сейчас - поезжай к королю!
- С чего бы это?
Палий объяснил.
- Ни за что! - неожиданно заявил Спыхальский. - Мне да не пойти с
вами? Такому не бывать! И не проси, батько. Не поеду. Посылай кого
хочешь другого... К королю каждому дорогу покажут.
Палий подумал, добродушно сказал:
- Черт с тобой! Оставайся. Пошлю кого-нибудь из казаков... - И
обратился к сотникам: - Хлопцы! Поднимайте людей! Половина останется
здесь, а остальных я беру с собой. Да поживее, время не ждет! Поедим
кулеша - и айда!
- Батько Семен, возьми и моих донцов, - попросил Роман Воинов. -
Опасаются хлопцы, что, приехав от самого Дона на Дунай, в настоящем
деле не побывают...
Палий посмотрел на Арсена. Тот утвердительно кивнул головой.
- А с конями по оврагу они проберутся? Нам не помешал бы летучий
конный отряд.
- Думаю, проберутся.
- Тогда готовь своих донцов! - коротко приказал полковник Роману.
Через час две тысячи пеших казаков и отряд с лошадьми в поводу
спустились в овраг и двинулись вслед за Арсеном Звенигорой.
Шли осторожно друг за другом, растянувшись на полверсты. Сначала
ночная тьма, а потом утренний туман и непроглядные заросли леса
надежно скрывали их от постороннего глаза. После восхода солнца
ударили пушки, затрещала ружейная стрельба, воздух наполнился ревом
тысяч людских голосов, лязгом оружия и топотом конских копыт - и
казаки пошли смелее. Если бы кто и услыхал их теперь, то не придал бы
этому значения, поскольку вокруг все ревело, грохотало, земля
сотрясалась от взрывов бомб.
Наконец Палий приказал остановиться, а сам с Арсеном пошел на
разведку.
На опушке леса влезли на высокий дуб с сухой вершиной и,
примостившись так, чтобы видно было во все стороны, начали наблюдать
за полем боя. Оба понимали, что сил с ними немного и вводить их в дело
можно не раньше того, как битва достигнет наивысшего напряжения, когда
один внезапный удар может стать решающим.
В ожидании проходили часы. Солнце поднялось в зенит.
Повсюду бурлил страшный бой. Хотя на правом фланге турки
отступили до самых стен Вены и осажденные могли уже перекликаться с
солдатами Карла Лотарингского, еще рано было говорить о победе. Палий
видел, что у Кара-Мустафы в тылу стоят свежие резервы - полки янычар и
крымская орда, которые, вступив в битву, склонят чашу весов на свою
сторону. Именно они и привлекали все его внимание.
Особенно опасными были янычарские бюлюки, засевшие в шанцах
второй линии обороны. Глубоко зарытые в землю, они занимали очень
выгодную позицию, поддерживаемую несколькими батареями пушек. В лоб
взять их было просто невозможно. За ними, в широкой долине, притаилась
орда, и Мюрад-Гирей, выполняя приказы Кара-Мустафы, посылал в места,
находящиеся под угрозой, многочисленные конные отряды.
Эти силы могли решить исход всей битвы.
Когда солнце начало садиться за Венский лес, ослепляя войска
противника, Палий понял, что наступил благоприятный момент.
- Пора, Арсен!
Они быстро спустились вниз. Палий собрал сотников.
- Ну, хлопцы, слушайте внимательно: к шанцам янычаров подползать
с тылу осторожно, скрытно, чтоб ни одна собака не заметила нас! В
шанцы врываться, как черти, - с криком, свистом, мушкетной стрельбой.
Побольше шума! Побольше гвалта! Чтобы хорошенько напугать янычар!
Понятно?
- Поняли, батько!
- И знайте - отступать нам некуда. Забрались мы на самый край
света, до дома далеко. И путь к нему лежит только через победу. Иначе
- всем смерть... Поэтому смело, без страха - вперед! Сотня за сотней.
Рубите идолов! Не жалейте! Они сюда не в гости пришли, а по чужую
землю, по чужое добро. А мы на чужой земле защищаем свою. Поэтому,
братья, забудем про страх! Помните мудрую древнюю присказку смелых:
или пан - или пропал!
- Помним, батько!
- Тогда выводите сотни на опушку! А ты, Роман, - обратился Палий
к Воинову, - со своими донцами жди моего сигнала. Как услышишь
казацкую сурму*, вихрем вылетай из засады, промчись вдоль шанцев -
порубай тех, кому удастся удрать от наших сабель, а потом ударь во
фланг хану Мюрад-Гирею! Татары ой как не любят фланговых ударов.
(* Сурма (укр.) - труба.)
- Хорошо, батько! Сделаю.
- Ну, с богом!
Двадцать казачьих сотен быстро просочились сквозь заросли, и
вышли на опушку. Отсюда, прячась в ложбинках, среди виноградников и
садов, проникли в тыл янычарам. Арсен шел впереди в своем янычарском
одеянии - указывал путь.
Все складывалось как нельзя лучше. Двух или трех янычар, случайно
наткнувшихся на казаков, сняли точными выстрелами из мушкетов. На эти
выстрелы никто из турок не обратил внимания среди общего шума.
Палий поднял шапку - махнул.
- Начинай, хлопцы!
Казаки вынырнули из укрытий и поползли к шанцам и артиллерийским
редутам. Арсен, Иваник и Спыхальский не отставали от полковника: они
договорились оберегать его в бою.
Вот и шанцы! До них - несколько шагов. Янычары заняты кто чем:
одни наблюдают за боем, медленно приближающимся к ним, иные -
полдничают, третьи - дремлют на солнышке... Никому из них, пожалуй, и
в голову не приходило, что сегодня они примут участие в деле. Вот-вот
уже вечер накроет осеннюю землю туманными сумерками - и бой сам по
себе затихнет...
И вдруг из тыла, откуда воины падишаха совсем не ожидали
нападения, раздался боевой клич казаков, и сотни их, стреляя из
пистолетов и мушкетов, размахивая саблями, ринулись в шанцы! Многие
янычары, даже не успев понять, кто напал на них, полегли в первые же
минуты. Другие в ужасе заметались по позиции. Крики отчаяния, мольба о
пощаде взлетели над артиллерийскими редутами и траншеями.
Артиллеристы прежде всех кинулись бежать. За ними - янычары.
Страх ослепил их - бежали кто куда: к передовым линиям, к городским
валам, а большая часть - в направлении, где стояла крымская орда.
Как раз эту картину и наблюдал Ян Собеский.
Арсен сбросил шапку и бешмет, чтобы свои не приняли его за
янычара, и в одной сорочке носился по шанцам, стараясь не потерять из
виду Палия, - рубил, стрелял, отбивался.
Его сабля разила без устали, не знала промаха. Не одна янычарская
голова скатилась под ноги, в траву, не один враг, ползая на коленях,
молил: "Аман! Аман!"* (* Аман (тур.) - пощада, помилование.)
Не отставали от Арсена и Спыхальский с Иваником. Спыхальский
рычал, как разъяренный лев, его громоподобный голос перекрывал шум
боя. Иваник кричал тонко, бесстрашно кидаясь на любого, кто оказывался
перед ним.
Все вокруг было завалено трупами. Земля - залита кровью. Янычары
уже не сопротивлялись. Оставшиеся в живых мчались прочь с истошными
воплями:
- Ойе, правоверные! Казаки в тылу! Спасайтесь!..
Палий приказал трубачу подать сигнал Роману Воинову.
Ярким бликом вспыхнула на солнце медная сурма. Зычный призывный
звук эхом прокатился над полем боя и достиг опушки, где донцы ждали
своего часа в засаде.
Сверкая саблями, со свистом и гиканьем выскочили они на равнину,
неудержимым вихрем промчались над траншеями и апрошами*, догоняли
удирающих янычар, многих посекли и дружно повернули во фланг татарам.
(* Апроши - вспомогательные ходы сообщения между окопами, траншеями.)
Мюрад-Гирей боя не принял. Внезапный прорыв казаков в самом
центре, на всю глубину турецких позиций ошеломил его. Орда, вздымая
тысячами конских копыт густую пыль, бросилась бежать, топча всех на
своем пути.
Наперерез орде от красного шатра метнулись несколько всадников, и
среди них в белой абе*, разукрашенной драгоценными камнями и расшитой
канителью, в белом тюрбане сам Кара-Мустафа. (* Аба (тур.) - плащ.)
- Остановитесь! - кричал он, нещадно нахлестывая коня. - Куда же
вы? О аллах!
Но орда промчалась мимо него, не замедляя бега.
За ордой подались спахии, открывая позиции перед гусарами
Собеского.
Следом за янычарами второй линии и татарами сперва медленно, а
потом все быстрее и быстрее начал отступать весь правый фланг
турецкого войска.
Напрасно Кара-Мустафа метался среди бегущей толпы, напрасно
просил остановиться, угрожал, умолял... Ничто не помогало! Охваченное
ужасом войско откатывалось с позиций со скоростью неудержимой лавины.
Конница топтала пехотинцев - только бы вырваться из лагеря на
широкий простор.
Пехотинцы бросали пушки, ружья, шатры, одежду, награбленное в
походе добро, оставляли раненых и больных - спасались кто как мог.
Возчики, фуражиры, пастухи, маркитанты и цирюльники тоже,
побросав все - палатки, возы, лошадей, волов и верблюдов, - мчались на
восток, подальше от Вены.
Поняв, что битва проиграна и что его самого вот-вот могут
схватить воины противника, Кара-Мустафа со свитой и личной охраной
кинулся наутек с поля боя. Нахлестывая коня плетью, галопом проскакал
он мимо своего шатра, мимо гордого бунчука, высившегося над ним,
проклиная в мыслях и хана, и пашей, и трусливых воинов - недостойных
защитников знамени аллаха. Обуреваемый злостью и страхом, великий
визирь, как самый последний трус, позорным бегством спасал свою жизнь.
В турецкий лагерь вступали союзные войска. Король Ян Собеский с
гусарами захватил красный шатер, а в нем - знамя пророка. На второй же
день он отослал его с Таленти в подарок папе римскому. В казне
великого визиря было найдено пять миллионов гульденов. Два миллиона
король оставил себе, три - передал австрийцам.
Турки бросили в своем лагере пятнадцать тысяч шатров, сто
шестьдесят пушек, огромное количество ядер и другого военного
снаряжения, сотни мешков кофе. Груды тел пленных, зарезанных при
отступлении, убитых турецких воинов загромождали всю местность вокруг
Вены, и от этого воздух был наполнен нестерпимым трупным смрадом.
Собеский приказал отвести войска в поле, подальше от города, и
расположился там лагерем.
12
Через два дня, спустившись по Дунаю из Линца, под гром пушечной
пальбы в Вену въехал император Леопольд. С ним прибыли и члены
верховного совета.
Держался император надменно, будто сам только что одержал победу
над врагом. Ходил по Вене гоголем, важно выставив вперед свой круглый
живот.
Вечером, на заседании верховного совета, Леопольд оказал
высочайшие почести военному губернатору столицы генералу Штарембергу,
подарил ему усадьбу и значительную сумму денег.
Штаремберг был рад, но чувствовал себя неловко, так как никто из
полководцев, даже Карл Лотарингский, награжден не был.
Немного погодя старый генерал осмелился просить только за одного
Кульчицкого, рассказав о его смелых подвигах и необычайной
находчивости.
Леопольд подумал и изрек:
- Думаю, этот поляк будет весьма доволен моей милостью: я дарю
ему дом в старом городе, вблизи собора святого Стефана, а также весь
запас кофе, захваченный в турецком лагере. Там его, как говорят, сотни
мешков... Почти все пивоварни в Австрии разрушены противником, пива
мало - так пускай твой Кульчицкий в подаренном ему доме откроет
кофейню и приучает моих подданных к этому вкусному и полезному
напитку!
Штаремберг поморщился, хотел было возразить, что многие австрийцы
в жизни своей, пожалуй, не выпили и чашечки кофе, за исключением разве
что самого императора с его семьей, и потому Кульчицкий вряд ли будет
иметь от этого подарка хоть какую-нибудь выгоду. Однако, боясь
разгневать императора, промолчал...
Карл Лотарингский как почетный гость верховного совета держался с
достоинством, шутил, улыбался, но Штаремберг видел, насколько глубоко
он уязвлен тем, что его обошли наградами и почестями. Только
великосветское воспитание да прирожденное чувство юмора помогли
герцогу скрыть обиду.
Все сознавали эту несправедливость, но никто не осмелился указать
на нее императору. Никто не хотел во время всеобщего триумфа по поводу
непредвиденной и, что греха таить, мало ожидаемой победы над
громаднейшим войском Кара-Мустафы попасть в немилость...
Наконец возник вопрос, как отметить Яна Собеского.
- Я послал к нему адъютанта с сообщением, что хочу встретиться с
ним завтра и поблагодарить его за ратные труды, - сказал Леопольд. -
Но как принимать победителя?
- С открытыми объятиями! - воскликнул прямодушный Карл
Лотарингский. - Как же иначе? Он спас Вену и всю Австрию!
Леопольд нахмурился.
- Удостоить его императорских почестей? Я император по роду,
наследственный, а он - король выборный. Разница, как видите, большая!
- Но он не жалел собственной жизни и жизни своего сына, спасая
империю вашего величества! - не сдавался Карл Лотарингский. - С саблей
в руке он шел впереди войска, показывая пример бесстрашия и
самоотверженности!
Леопольда передернуло. Кажется, этот французик намекает на то,
что сам австрийский император, пока длилась осада Вены и не
закончилась генеральная битва, отсиживался в Пассау и Линце?
- Мы воздадим должное нашему брату, королю польскому, - заявил
он, чтобы прекратить неприятную беседу.
13
Войска выстроились на Эберсдорфской равнине, в полутора милях от
Вены. На правом фланге стояли австрийцы и немцы, на левом - поляки и
казаки. Собеский со своими гетманами и командующими союзного воинства
ждал императора в центре, перед строем всей армии.
Из Швехатских ворот на красивом тонконогом, белой масти коне
выехал Леопольд со своей свитой и направился к группе всадников,
возглавляемой королем Речи Посполитой. Когда он проехал половину пути,
ему навстречу двинулся в сопровождении сенаторов и гетманов, немецких
курфюрстов, герцога Лотарингского и сына Якова Ян Собеский.
Император и король съехались на середине широкой равнины.
Не слезая с коня, Леопольд произнес на латыни короткое
поздравление королю по случаю победы и пожал ему руку. Речь была
сухой, без эмоций, без тени теплоты, на которую надеялись и король, и
союзные полководцы, словно говорилось не о славной победе, а о
каком-то будничном деле. Да и длилась она не более трех-четырех минут.
Польские сенаторы переглянулись с удивлением и возмущением, лица
их начали багроветь. Такое приветствие походило на плохо скрытое
пренебрежение.
Немецкие курфюрсты были обижены еще больше, нежели поляки:
император без единого ласкового слова поблагодарил вообще "немецких
друзей", которые "помогли" австрийцам разбить ненавистного врага.
Создавалось впечатление, что австрийский двор специально хочет
уменьшить значение вклада союзников в общее дело победы.
Ни словом не обмолвился Леопольд о Карле Лотарингском, будто
вовсе не он возглавлял австрийскую армию. Герцог кусал губы: это было
прямое оскорбление и унижение!
Ян Собеский - тоже на латыни - поздравил Леопольда с победой,
отметил героизм и самоотверженность воинов, искусство полководцев, в
особенности герцога Лотарингского, а потом прибавил:
- Ваше величество, пользуясь случаем, хочу представить вам моего
сына Якова, который проявил истинную доблесть, не раз обагрив свою
саблю вражеской кровью. Я горжусь таким сыном!
Король ждал, что император в присутствии австрийской знати и
немецких курфюрстов, а главное - при польских сенаторах обнимет
королевича, приголубит и поприветствует как будущего зятя.
Но Леопольд лишь едва кивнул головой, скользнув холодным
равнодушным взглядом по вспыхнувшему лицу молодого Собеского.
За своей спиной король услышал грозное покашливание братьев
Сапег, недовольное ворчание Станислава Яблоновского. А казачий
полковник Семен Палий, не сдержавшись, выругался вполголоса
по-украински, полагая, что его никто здесь не поймет:
- Ну и гусь, черт бы его побрал! И где он только был, когда тут
пушки гремели?
Обида сжала сердце Собескому. Ему вдруг стало ненавистным
выхоленное, надменное лицо Леопольда. "Ничтожество! - подумал он со
злостью, едва сдерживая себя от вспышки негодования, чтобы не нарушить
торжественную церемонию. - Трус несчастный!"
Но рассудительность превозмогла. Король холодно сказал:
- Ваше величество, возможно, захочет увидеть мою армию? Вот мои
гетманы - они вам ее покажут! - С этими словами он развернул коня и
вместе с сыном поскакал прочь.
Император тоже тронул коня и поехал вдоль фронта.
Два следующих дня в союзных войсках царило подавленное
настроение. Польские сенаторы, магнаты, даже простые жолнеры открыто
возмущались недостойным поведением императора Леопольда, требовали от
короля немедленного возвращения на родину.
Курфюрст Саксонский поднял по тревоге свои войска и отправился
домой. Баварцы и франконцы колебались.
Только Ян Собеский, стараясь унять клокотавший в душе гнев, силой
разума овладел собой и неуклонно стоял на том, что союзные войска
должны довершить начатое дело: догнать Кара-Мустафу и добить его!
- Панове, - доказывал он шляхетному панству, - мы воевали не за
императора, а за Речь Посполиту! Мы воевали за Вену, чтобы
Кара-Мустафа не появился под Краковом или под Варшавой! Неужели вам
это не понятно?.. Как же мы, зная, что у визиря хотя и основательно
потрепанное нами, но все еще большое войско, как же мы можем спокойно
возвращаться домой? Нет! Враг в панике - нужно его уничтожить! На этом
я настаивал и буду настаивать! Визирь еще опасен, и если мы дадим ему
время собрать остатки войска в кулак, то совершим непоправимую ошибку
не только перед отчизной, но и перед будущими поколениями; родившись
рабами, они проклянут нас за то, что мы, имея возможность, не
разгромили врага окончательно!
Королю удалось все же убедить воевод и сенаторов. Стали
готовиться в поход.
В день выступления польского войска от императора прискакал
гонец. Он привез письмо с извинениями Леопольда за свою бестактность и
драгоценную шпагу от него в дар королевичу Якову Собескому.
Поляки двинулись на Пресбург (Братиславу), где соединились с
большим отрядом казаков, приведенных Куницким, а оттуда, дождавшись
Карла Лотарингского, - на Гран (Эстергом). Там, как доносили
разведчики, турки перешли на левый берег Дуная и заняли предмостное
укрепление в Паркане.
14
- Арсен, холера ясная, ты стал настоящим богатеем! - гремел
Спыхальский, переходя вместе с казаками из одной комнаты дома,
подаренного императором, в другую. - Вот бы такую хату тебе в Фастове!
Дом действительно оказался большим. Штаремберг от имени
императора вручил Кульчицкому-Арсену ключи от него. Из турецкого
лагеря австрийские солдаты привезли оставленный турками кофе -
несколько сотен мешков - и сложили в подвале и в задних комнатах
первого этажа.
Арсен только посмеивался. Что ему делать с домом и с кофе?
Иваник развязал один мешок - зачерпнул горсть коричневых зерен,
кинул одно в рот. Сплюнул.
- Тьфу, какая гадость, знаешь-понимаешь! Чтоб у того императора
язык отнялся, когда он надумал наградить тебя, Арсен, черт знает чем!
Не мог, скряга, отмерить ковш золотых! Сам отсиживался, когда мы кровь
проливали, за тридевять земель от Вены - и захапал три миллиона
гульденов! А герою Вены - на тебе, боже, что мне негоже!
- Нет, не говори, Иваник! - возразил Арсен. - Вот мы сейчас с
Яном заварим кофе - попробуешь. Турки не дураки, у них на каждом углу
кофейня. Кофе - божественный напиток. - И обратился к Кульчеку: - Ян,
приведи-ка пленного! Кажется мне, он мастер на все руки. Думаю, что и
кофе сумеет сварить.
Кульчек привел пленного турка. Высокий, худой, горбоносый, он со
страхом вошел в большую комнату, в которой за столом на мягких
стульчиках сидели казаки. А когда увидел дородного, грозного на вид
Метелицу и не менее грозного Спыхальского, встопорщившего свои острые
усы, задрожал как осиновый лист.
- Аман! Аман! - забормотал он, решив, наверное, что его здесь
хотят убить.
Но к нему подошел Арсен, положил руку на плечо, заговорил
по-турецки:
- Не бойся, почтеннейший! Никто не жаждет твоей крови. Поверь
мне.
- О! Эфенди так хорошо говорит по-нашему... Неужели меня и впрямь
не зарежут?
- Не зарежут, не зарежут, аллах свидетель! Как тебя звать?
- Селим, эфенди.
- И кем же ты был в Турции, пока тебя не забрали в армию?
- Кафеджи, эфенди.
- Что? Кафеджи? - удивился Арсен и повернулся к друзьям. - Вы
слышали? Он мастер варить кофе! Вот это повезло! - И снова обратился к
турку: - Кофе нам сваришь?
- Еще бы, эфенди! Я этим занимаюсь двадцать лет. Меня и в плен
взяли только потому, что я молол зерна и не видел, как наши
отступают...
- Вот и чудесно. Тогда свари нам, Селим, кофе. Да такой, чтоб
аромат пошел по всей Вене, а мои друзья полюбили его на всю жизнь!
У турка радостно заблестели глаза. Ему стало ясно, что ничего
плохого эти люди не замышляют.
- Я мигом! Где кухня?
Ян Кульчек повел его в глубь дома.
Вскоре оттуда донесся приятный запах. Послышалось звяканье
посуды. Забулькала жидкость, которую разливали по чашкам.
Не успели казаки рассказать друг другу о своих приключениях за
последние два дня, не успели похвалиться добычей, доставшейся им в
турецком лагере, как расторопный чех внес на широком деревянном блюде
несколько чашек с ароматным напитком, а на фарфоровой тарелке -
поджаренные, румяные гренки.
- Ого-го! Да это ж, прошу добрейшее панство, и вправду вкусно!
Разрази меня перун, если вру! - воскликнул Спыхальский, запихивая в
рот хрустящую гренку и запивая ее кофе. - Конечно, это не вареный мед,
каким меня угощали на Украине, но все же...
- И верно, не мед! - пробасил Метелица. - Однако пить можно...
Сквозь распахнутые окна густой аромат кофе полился на улицу, и
там стала собираться толпа: солдаты и офицеры, мастеровые,
подмастерья, чиновники и студенты, ремесленники и их ученики - те, кто
еще несколько дней назад защищал город.
Арсен, сидевший у окна, видел, как они принюхиваются к приятному
запаху. Что это? Откуда?
Один горожанин что-то сказал, но Арсен не понял. К окну подбежал
в белом поварском колпаке Ян Кульчек.
- Здесь харчевня? Можно заходить? - обратились к нему.
- Не харчевня, а кофейня, - ответил Кульчек. - Кофейня
Кульчицкого!
- Что это такое? - спросил седоусый человек в заляпанной краской
одежде. - Чем тут торгуют?
- А вот попробуйте, герр! - Кульчек протянул ему через окно чашку
кофе и гренку.
Тот понюхал, осторожно отхлебнул глоток, а потом с удовольствием
выпил все.
- Гм, вкусно! Клянусь святой Магдалиной, вкусно! - проговорил он,
возвращая Кульчеку чашку. - Если нальешь, парень, еще одну, то я тебе
над входом, вон там, у самого фонаря, намалюю вывеску. Как ты сказал:
кофейня?..
- Кофейня Кульчицкого!
- Так и намалюю: "Кофейня Кульчицкого". Согласен?
- Согласен, герр. - И Ян подал ему еще одну чашку кофе с гренкой.
Маляр выпил, раскрыл свой ящик, достал кисти и краски.
- Вынеси лестницу, пожалуйста!
Кульчек метнулся куда-то и притащил лестницу.
Седоусый привычно взмахнул кистью - и над дверями начали
появляться большие - в пол-аршина - буквы. Не прошло и десяти минут,
как люди, запрудившие улицу, с удивлением читали свежую надпись:
"Кофейня Кульчицкого".
Наиболее нетерпеливые пытались зайти, но Кульчек, загородив
двери, не пускал.
- Завтра, завтра приходите! Сегодня еще ничего не готово! А
завтра наварим кофе два котла - на всех хватит! Были бы только у вас
денежки!
Арсен с казаками сперва посмеивался над выходкой Яна, но потом,
когда толпа, узнав, что полакомиться сейчас не удастся, постепенно
разошлась, неожиданно заявил:
- Послушай, Кульчек! Почему бы тебе и в самом деле не стать
хозяином этой кофейни? А?
- Как это? Она не моя, а твоя, друг!
- Видишь ли, я не намерен жить в Вене. Наше войско выступает в
поход - и я с ним... Так что становись, брат, Кульчицким! Разница
невелика: Кульчек - Кульчицкий... Не один же я заработал этот дом и
этот кофе! Вместе с тобой! Так и скажу генералу Штарембергу... Ладно?
Ян Кульчек обнял Арсена, прослезился.
- Брат, как же это?.. Где это видано, чтобы бедный, бесправный
чех, которого австрийское панство и за человека не считает, стал вдруг
богатеем и владельцем прекрасного дома с кофейней в самой Вене,
неподалеку от дворца императора? Нет, не верится...
- Пройдет время - поверится.
- А как же ты?
- Обо мне не волнуйся! У меня другой путь... Если судьба, вопреки
всему, еще раз забросит меня в Вену, то, думаю, ты, Кульчек, не
откажешь тогда мне в удовольствии - нальешь чашечку вкусного,
ароматного кофе?
Ян был так взволнован, что вновь бросился обнимать Арсена.
- Не называй меня Кульчеком. Отныне я - Кульчицкий. Ян
Кульчицкий! Хорошо звучит? Тебя всегда буду рад видеть. Только бы ты
сам не забыл меня, брат! - Он еще раз крепко обнял Арсена и неожиданно
добавил: - А Селима я оставлю у себя. Так варить кофе, как он, здесь
никто не сумеет. Потом, может, и сам научусь...
БУДУТ ПТАШКИ ПРИЛЕТАТЬ...
1
Не дожидаясь Карла Лотарингского с австрийцами и баварцами, Ян
Собеский решил одним ударом захватить Гран с крепостью, в которой
засел сильный турецкий гарнизон, или хотя бы разгромить молодого пашу
Кара-Магомета, закрепившегося с семью тысячами спахиев в пригороде
Грана - Паркане.
- Ваша ясновельможность, Гран и Паркан взять нелегко, - пытался
отговорить короля от поспешного наступления Арсен, вернувшись из
разведки. - Крепость мощная, в предместье вырыты шанцы. Через Дунай
наведен мост - с правого берега подходят новые отряды... Надо бы
дождаться союзников...
- Твое дело, казак, доложить королю и гетманам, что видал и что
слыхал, - высокомерно взглянул на разведчика гетман Яблоновский. -
Решать - это прерогатива его ясновельможности или гетманов!
Арсен, пожав плечами, отошел в сторону.
- Ну что, получил отповедь, проше пана? - упрекнул его тихо
Спыхальский. - Не хватай панского проса - останешься без носа!..
Поляки и казаки потеряли много воинов, ряды их сильно поредели.
Сотни раненых и больных находились в походных госпиталях. Однако
Собескому не хотелось делить лавры победы с Карлом Лотарингским.
- Драгуны, вперед! Казаки - за ними! - Он ткнул саблей в
направлении города, видневшегося в долине. - Сомните спахиев! Окружите
крепость!
Быстро проскочив долину, засаженную виноградом, драгуны с
казаками приблизились к Паркану. Но не успели казаки выстроиться в
боевые лавы, как ружейный и пушечный огонь заставил их залечь на
открытом месте. Драгуны тоже остановились. И сразу же, не теряя
времени, Кара-Магомет во главе спахиев кинулся в атаку.
Натиск был таким неожиданным и сильным, что драгуны, не приняв
боя, бросились бежать, расстроив ряды казаков. Спахии догоняли
беглецов - рубили саблями, кололи пиками, топтали конями.
Палий со своими фастовцами отступал через виноградники. Рядом с
ним сопел Метелица, хекал Шевчик, а Иваник, будто заяц, бежал
вприпрыжку впереди - благодаря маленькому росту и худобе он легко
проскальзывал в любую щель между виноградными лозами.
От полного уничтожения их спас король, который, поняв, к чему
привела его неосмотрительность, сам во главе четырех тысяч гусар
бросился наперерез спахиям. Он задержал Кара-Магомета ровно настолько,
чтобы драгуны и казаки оторвались от преследователей. Но спахиев было
почти вдвое больше, и вскоре гусары тоже начали отступать.
- Поляки, за мной! - гремел голос короля. - Куда же вы? Еще удар
- и турки покатятся к Дунаю!
Он продолжал рваться вперед, разгоряченный боем, размахивал
длинной саблей с позолоченным эфесом. Арсен и Спыхальский не отставали
от него ни на шаг, защищали от врагов, настойчиво наседавших на них.
Но гусары уже разворачивали коней. Скакали сломя голову назад.
Смертельный страх внезапно охватил всех, развеял боевой пыл.
Началось паническое бегство. Некоторые отбрасывали копья
цеплявшиеся за виноградные лозы и мешавшие бежать; покатились под ноги
лошадям литавры; знаменосцы кинули в кустах полковые и сотенные
хоругви.
- Ваша ясновельможность, бежим! - взревел Спыхальский, заметив,
что король с небольшой группой воинов вот-вот будет окружен турками,
и, схватив его коня за повод, поскакал прочь. - Арсен, прикрывай нас!
Арсен точными ударами сабли свалил двух спахиев, третьему в грудь
разрядил пистолет и только тогда помчался вслед за королем, стараясь
не потерять его в этом ужасном кавардаке.
Гусары как ошалелые охаживали коней саблями плашмя, скакали что
есть духу, налетали друг на друга, обгоняли короля и в неимоверной
тесноте даже толкали его.
Собеский едва держался в седле, голова без шлема, ноги, выскочив
из стремян, беспомощно болтались. Дородный, тучный, он очень быстро
выдохся, жадно хватал ртом воздух.
Над беглецами свистели стрелы. Как молнии сверкали пики, неся
смерть многим гусарам.
Арсен догнал короля, подхватил под руку.
Спыхальский, вернув Собескому повод, поддержал с другой стороны.
Так и мчались они втроем: посредине - совсем обессилевший король,
а по бокам - казак и шляхтич. К счастью, сильный конь короля,
перепрыгивая через канавы, ни разу не споткнулся.
Почти час продолжалось это бегство. Турки прекратили погоню и
повернули назад только после того, как увидели вдалеке колонны пехоты,
а за пехотой артиллерию. Это подходил с войском Карл Лотарингский.
- Ради бога, остановитесь! - прохрипел Собеский, задыхаясь.
Арсен со Спыхальским помогли ему слезть с коня, уложили на
разворошенную лошадьми копну сена. Широкая грудь и большой живот
короля вздымались, как кузнечный мех. Пот градом катился по бледному
лицу.
- Ф-фу! - наконец перевел он дух. - Благодарю вас, панове! Вы
спасли меня от смерти.
Подъехал герцог Лотарингский, спрыгнул с коня, обеспокоенно
спросил:
- Вы ранены, ваше величество?
Собеский вытер пот со лба.
- Благодаря этим рыцарям, - он указал на Арсена и Спыхальского, -
не ранен и не убит. Но в сердце моем рана - жжет мою совесть...
- Отчего же?
- Сознаюсь - гордыня овладела мной, захотелось мне победить
Кара-Магомета без вас. Для славы только своего войска... И вот за это
- наказан. Совесть мучит за напрасные потери, и стыд - за позорное
бегство!
Глаза Собеского как туманом заволокло.
- Ну, разве стоит так волноваться и переживать, ваше величество!
- воскликнул пораженный чувствительностью короля герцог. - На войне
всегда кто-то побеждает, а кто-то терпит поражение.
- Вот-вот... Но я теперь вместе с вами отомщу им! Об этом следует
сейчас же подумать. Общими силами сбросим турок в Дунай! Отплатим за
кровь нашу и за позор... Где командиры? Собирайте войско! - Он тяжело
поднялся с земли и, заметив, что все еще держит в руке обнаженную
саблю, засунул ее в ножны. - Коня мне!
2
Штурм Паркана начался после сильного пушечного обстрела. На этот
раз Собеский не посмел пренебречь военной наукой и выстроил войска в
три линии по всем правилам. Чтобы не было упреков, что кому-то из
союзников достался более легкий участок, поставил их вперемежку.
Мартын Спыхальский как связной короля остался с фастовцами Семена
Палия. Вместе со своими испытанными друзьями - Арсеном Звенигорой и
Иваником - он находился в первой линии. Слева от них залегла польская
пехота, а справа - баварские ландскнехты.
Ожидая приказа идти в атаку, Спыхальский не чувствовал страха.
Почему-то вспоминались позавчерашний штурм и вчерашние препирательства
в польско-украинском войске.
Далекая и тяжелая дорога, которую преодолели поляки и казаки,
битва под Веной, преследование турок и непрерывные стычки с ними
утомили воинов. А тут еще откровенно пренебрежительное отношение
Леопольда. Да и при разделе трофеев им почти ничего не досталось. Зато
убитых, раненых и больных было больше, чем у австрийцев и немцев. Это
озлобило людей... Поэтому после отступления из-под Паркана сначала
глухо, а потом все громче заговорили о возвращении домой.
- Половина нашего брата лежит либо в земле, либо в госпиталях, и
за это император нам - ничем и ничего!
- У него поживишься! От турка драпанул аж в Баварию, а как добычу
делить - так себе отвалил три миллиона гульденов, забрал всю
артиллерию, обозы, лучшее оружие, нам же - янычарские лохмотья!
О том, что Собескому перепало два миллиона, молчали - боялись.
Подлил масла в огонь Станислав Яблоновский.
- Панове, - заявил он на совете старшин, - мы свой долг по
договору перед Леопольдом выполнили. Кара-Мустафу разбили и сняли
осаду с Вены. Турки покинули территорию Австрии... А что же Леопольд?
Он оскорбил нашего короля и всех нас, по сути, отказавшись выдать
замуж за королевича Якова свою дочку. Пани королева пишет из Кракова,
чтобы мы возвращались домой!
- Домой! Домой! - загудело вельможное панство.
Лишь король был против. И так и сяк доказывал, что Кара-Мустафа
разбит не до конца, что лучшего случая разгромить турок наголову
больше не будет, что султан соберет новое войско, и тогда...
Его и слушать не хотели.
Наконец Собеский сдался.
- Ладно, Панове! Если настаиваете... Но не можем же мы бросить на
произвол судьбы Карла Лотарингского! Это было бы не по-рыцарски! Вчера
он выручил нас, а завтра мы поможем ему. Захватим Паркан и Гран - и я
поведу вас домой. Никак не раньше! Пусть я останусь один, а боевой
дружбы не нарушу.
Эти слова подействовали и на старшин, и на воинов. Войско целый
день готовилось к предстоящему штурму...
И вот заиграли сурмы. Союзники пошли в атаку.
Воспоминания мигом вылетели из головы Спыхальского. Покрепче сжав
в одной руке саблю, в другой - пистолет, он вместе с Арсеном,
Иваником, Метелицей, Секачом, Шевчиком и другими казаками вскочил с
земли и побежал к вражеским шанцам, опоясывающим предместье.
Навстречу им ударила турецкая артиллерия. Прогремел залп из
янычарок*. А когда подбежали ближе - посыпался рой стрел. Упали убитые
и раненые. (* Янычарки (укр.; производное от "янычар") - ружья,
которые были на вооружении янычар.)
Нападающих это не остановило. Как вихрь ворвались они во
вражеские шанцы, смяли передние ряды янычар и спахиев.
Палий разил саблей направо и налево.
- Хлопцы! Сильней навались! - гремел его голос.
Арсен рубился молча, сжав зубы. Звонко покрикивал Иваник, смело
набрасываясь на врагов. Глухо, как дровосек, хекал Метелица...
Люто бились казаки и зорко следили, не грозит ли кому из друзей
опасность. Как только замечали, что кто-нибудь попал в тяжелое
положение, сразу же шли на выручку.
Но войн без жертв не бывает.
Когда выбили турок из первой линии шанцев и пошли на штурм
второй, вперед вырвался Секач. Ему оставалось несколько шагов до
земляного бруствера, за которым испуганно суетились янычары, как вдруг
он будто споткнулся, схватился левой рукой за сердце и, охнув, со
всего размаха рухнул на землю.
- Брат! Что с тобой? - нагнулся над ним Арсен.
Секач молчал. Губы крепко сжаты, синие глаза, которые так
нравились девчатам, смотрят безжизненно. Пуля попала прямо в сердце.
Арсен пальцами прикрыл ему веки и кинулся догонять товарищей.
Янычары и спахии со всех ног бежали к мосту через Дунай. Здесь
был сущий ад. Кара-Магомет, раненный в руку, пытался наладить оборону
предмостья, чтобы дать возможность основной массе войск переправиться
на другой берег. Ему удалось собрать тысячи две воинов - они стреляли
из янычарок, пистолетов, луков. По наступающим били пушки из крепости,
но ядра не долетали до них и не причиняли никакого вреда.
Собеский руководил боем с холма. Оценив обстановку, он бросил в
атаку вдоль берега гусарский полк - отрезать обороняющихся янычар от
моста. Завязалась кровавая схватка.
По приказу Карла Лотарингского подтянули батарею, и, когда шаткий
наплавной мост заполнился обезумевшими от страха турецкими воинами,
пушкари ударили залпом по живой ниточке, движущейся к противоположному
берегу реки.
Одно из ядер разнесло в щепки челн, перебило натяжные канаты.
Мост в месте разрыва начал расходиться и от тяжести множества людей
погружаться в воду.
Крики отчаяния, ужаса раздались над широким Дунаем.
Сколько мог видеть глаз - в волнах с мольбой, руганью и
проклятиями барахтались те, кто несколько минут назад, шагая по зыбкой
переправе, радовался своему спасению. Сейчас они один за другим шли на
дно...
- Сгиньте до дзябла! - гремел с берега Спыхальский.
К нему присоединил свой тенорок Иваник:
- Плывите, анафемы, к чертовой маме, знаешь- понимаешь!
Он хотел еще что-то добавить - очень любил человек поговорить, -
как вдруг почувствовал жуткую боль. Тонкая длинная стрела впилась ему
в живот.
- Ой, братцы!.. О-ой! О-ой!.. - закричал Иваник и, выпустив
саблю, обеими руками ухватился за древко стрелы, по которому на землю
стекали багровые капли крови.
- Не тронь! - гаркнул Спыхальский.
- Иваник, погоди! - закричал и Арсен, увидев, что тот изо всех
сил старается вытащить стрелу.
Но Иваник от боли ничего не слышал. А если и слышал, то слова
друзей не доходили до его сознания. Он рванул стрелу и... сломал.
Древко оказалось в руках, железный наконечник - глубоко в животе.
В глазах у него потемнело, и он медленно склонился на руки Арсена
и Спыхальского.
Бой не стихал. Метелица шел в полный рост, прокладывая саблей
дорогу. За ним семенил сухонькими ножками дед Шевчик. Ощеривая
беззубый рот, подзадоривал побратима-великана:
- Бей дюжее, Корней! Загоняй аспидов на тот свет, чтоб и духу
нашего боялись! И не оглядывайся, на меня надейся. Ежли чего - я
подсоблю. Пусть только попробует кто напасть сзади - тут ему и каюк!
Моя сабля еще ого-го!..
- Ну, если ого-го, тогда мне и впрямь нечего бояться! - захохотал
Метелица, нанося противнику удар.
Шевчик почему-то не отозвался.
Метелица оглянулся - и оторопел. Турецкое ядро снесло Шевчику
голову. Маленькое безголовое туловище старого запорожца, качнувшись,
упало на окровавленный труп янычара.
- Шевчик! Брат! Как же это ты?.. Эх! - Метелица в отчаянии
рубанул саблей воздух. Его толстые обвисшие щеки задрожали, и из
могучей груди вырвалось глухое рыдание...
Союзники окружили спахиев у предмостных укреплений и, несмотря на
то что многие из них просили "аману", порубили всех до последнего.
3
Сразу же после боя, коротко переговорив с друзьями - Романом,
Палием, Спыхальским, Метелицей, с раненым Иваником, постояв над телами
Секача и Шевчика, Арсен облачился в одежду янычарского аги.
- Прощайте, братья! Вам дорога домой, а мне - в другую сторону.
Передавайте привет моим и не поминайте лихом!
- Возвращайся скорее, Арсен! - обнял его на прощанье Роман.
- Только со Златкой! - твердо ответил Арсен и, вскочив на коня,
помчался берегом Дуная к югу...
В тот же день казачьи полковники Палий, Самусь, Искра и Абазин
пришли в королевский шатер. У короля сидел гетман Яблоновский.
- Ваша ясновельможность, - начал Палий, - мы честно выполнили
свои обязательства. Турок разгромлен, и завтра королевское войско
отправится домой. Казаки хотели бы сегодня получить ратными трудами и
кровью заслуженную награду, а мы - приговорные грамоты на города
Фастов, Немиров, Корсунь и Богуслав, как обещал нам от имени вашей
ясновельможности королевский комиссар полковник Менжинский...
- Спасибо, Панове! Благодарствую, пан Семен! - Собеский подошел к
Палию и, положив ему на плечи свои тяжелые руки, посмотрел прямо в
глаза полковнику. - Казачье войско воевало доблестно, не жалея ни сил,
ни крови... Я написал своей жене королеве Марысеньке, как твои казаки,
пан Семен, помогли нам в самую тяжкую минуту... Но ведь таких денег я
не вожу с собою! Прибуду в Варшаву - пришлю казначея, и он выплатит
все, что положено. А приговорные грамоты...
- Приговорные грамоты тоже можно выслать из Варшавы, - вмешался
гетман Яблоновский, холодно поглядывая из-за стола на полковников. - К
чему такая поспешность? Сейм обдумает, решит...
- Нет, пан гетман, - возразил Палий, - отложенный только сыр
хорош...
- Но, но, полковник, не забывай, с кем говоришь! - вспыхнул
высокомерный Яблоновский. - Я не потерплю, чтобы меня поучали
холопскими присказками!
- А мы, пан гетман, не нуждаемся в посреднике в нашем разговоре с
его ясновельможностью! - отрубил Палий. - Приговорные грамоты обещал
нам не сейм, а король!
- Однако ж... - Яблоновский вскочил на ноги, и рука его
потянулась к сабле.
- Панове! Панове! - Собеский повысил голос. - Этот спор ни к
чему! Пан Станислав, ты ставишь меня в неловкое положение... Я
действительно обещал казачьим полковникам дать приговорные грамоты на
те города и земли, где они живут со своими казаками... Я человек
слова. И грамоты уже подписаны мной. Вот они. - Говоря это, король
открыл ларец, стоявший в изголовье его походной кровати, достал
пергаментные листы, вложенные в сафьяновые переплеты, и вручил их
полковникам. - А деньги получите, когда вернетесь домой... Об этом не
беспокойтесь!
Полковники были разочарованы и не пытались скрыть это.
- Как нам идти к войску, ваша ясновельможность? Казаки надеются,
что мы принесем деньги! - воскликнул Искра. - При разделе трофеев нас
тоже обошли... Самое лучшее забрали австрийцы, чуть похуже - поляки, а
нам, не во гнев сказать, дулю с маком!
- Слово чести, я не потерплю такого тона, каким разговаривают
паны полковники с королем Речи Посполитой! - вновь вспылил
Яблоновский.
Но Собеский, настроенный миролюбиво, расхохотался:
- Ха-ха-ха! Полковник метко выразился, пан Станислав! Ибо
Леопольд и венский двор всем поднесли дулю с маком! И если бы я не был
заинтересован в том, чтобы до конца разгромить турок, то плюнул бы на
всю эту кампанию и еще из-под Вены вернулся домой!
Полковники откланялись и вышли из шатра.
- Обдурят нас паны, - сердито пробурчал Абазин. - А казаки
намылят шею!
- Сказал пан - кожух дам, да словом его не согреешься, -
поддержал товарища Искра. - Не видать казакам денег как прошлогоднего
снега!
- Я тоже так думаю, - сказал Палий. - Вот - дал нам король
бумажки, то есть заплатил за нашу кровь нашей же землей, - и бывайте
здоровы!
- Боюсь, друзья, как бы не попали мы снова в ляшскую кабалу! -
воскликнул Самусь. - Обещают паны деньги, приговорные грамоты дают, а
как почувствуют в себе силу - на шею сядут!
- С той поры, как разорвал проклятый Юрась Украину на две части,
- все наши беды! Конечно, король мягко стелет, да жестко спать нам
будет, - согласился Палий. - Панство уже сейчас примеряет ярмо на наши
шеи. Видали, как расхорохорился Яблоновский? Готов был с саблей
наброситься!
- Надо что-то придумать, хлопцы! - разволновался Самусь.
- Чего думать? Прежде всего - собирать силы, заселять пустые
земли, организовывать войско! - уверенно ответил Палий. - А тем
временем засылать тайных послов в Москву, чтобы взяла Правобережье в
свои руки... Иначе куда податься? От хана - погибель, от султана -
галеры, а от короля - извечное ярмо! Так я говорю, друзья?
- Мы все одной думки с тобою, Семен! - горячо заверил Абазин.
- Все! - в один голос поддержали его Самусь и Искра.
Палий внимательно посмотрел на каждого и, чеканя каждое ...
