Павел Лукницкий. Ниссо
страница №3
...оких Гор никогда неносили ни паранджи, ни чадры и этим отличались от женщин других стран
Востока. Появляясь среди чужих людей, они обязаны были только прикрывать
нижнюю половину лица белым платком. Но женам Азиз-хона не приходилось
встречаться с чужими людьми, за исключением разве тех случаев, когда они
хаживали со старухой в ущелье Рах-Даван или когда, в год раз или два
Азиз-хон разрешал им присутствовать на каком-нибудь празднике.
Лицо Ниссо оставалось открытым. Если б кто-либо в этой стране знал хоть
что-нибудь о гречанках древних времен, он мог бы правильно охарактеризовать
безупречную красоту Ниссо. Но женщины Высоких Гор все отличались
стройностью, и тонкие красивые лица здесь не были редкостью. Ниссо была не
лучше многих других, но выразительность ее больших, всегда строгих и очень
серьезных глаз вполне правильно причислялась Азиз-хоном к особым свойствам
ее привлекательности. Если б не эти глаза, Азиз-хон, вероятно, не стал бы
так долго ждать доброй воли Ниссо. И когда глаза Ниссо зажигались злобой и
недетской ненавистью, он становился еще терпеливей, ибо уж слишком привык к
обычной для него женской покорности, порожденной страхом перед его гневом.
Вначале и Ниссо очень боялась его, но потом он стал убеждаться, что страх у
Ниссо проходит. Он терялся, чувствуя, что девчонка начинает сознавать свою
власть над ним. Однако он был терпелив и решил, что у него хватит выдержки
подождать еще.
Конечно, Ниссо не могла знать помыслов Азиз-хона, но и ее мыслей тоже
никто не знал. Все видели, что она тиха, и думали, что она покорилась и
успокоилась. Конечно, все замечали, что у Ниссо есть свои причуды, но мало
ли какие причуды бывают у женщин, стоит ли придавать им значение?
Вот, например, другие жены Азиз-хона постоянно купались в маленьком
мутном пруду посредине сада. Ниссо в этот пруд ни за что влезать не хотела.
Она утверждала, что боится водяных змей, и ни насмешки, ни уверения в том,
что в пруду нет ни одной змеи, на нее не действовали. Старуха заявила, что
такую грязную дрянь Азиз-хон не пустит и на порог своей половины, но Ниссо,
ничуть не огорченная этим, неизменно убегала от старухи, когда та старалась
загнать ее в пруд. Кому могло прийти в голову, что Ниссо намеренно стремится
быть грязной, чтобы лишний раз досадить этим Азиз-хону и оттолкнуть его от
себя?
4
Однажды Зогар вбежал к Азиз-хону с криком:
- Смотри, что твоя Ниссо делает: ты ее кормишь, а она у тебя ворует!
Азиз-хон, водивший волосатым пальцем по желтой странице "Лица веры",
отложил книгу, поднялся, кряхтя, и пошел за Зогаром в тот конец сада, где
среди камней, под густыми деревьями, любила скрываться Ниссо.
Девчонки здесь не оказалось, но Зогар с таинственным видом поманил
старика к расщелине между двумя камнями, забежал вперед, разгреб сухие
листья.
- Смотри! Это что?
Азиз-хон приник глазами к расщелине, вытащил небольшой узелок.
Зогар услужливо помог развернуть его. В узелке оказались абрикосовые
косточки, пшеничные зерна, высохшие ломти ячменных лепешек, сушеные яблоки,
слипшаяся в комки тутовая мука. Перья синицы, зубы ящерицы в отдельной
тряпочке, несколько стеклянных бусинок, треугольный амулет на шнурке, явно
снятый с шеи маленького теленка, из тех, что стояли в коровнике Азиз-хона, и
осколок зеркала составляли другую часть припасов, сделанных, несомненно,
Ниссо. Зогар ехидно тыкал пальцем в каждую из находок и, льстиво заглядывая
Азиз-хону в лицо, приговаривал:
- Видишь?.. И это видишь? И это?
Азиз-хон, нахмурясь, стоял над развернутым узелком и раздумывал.
- Позови ее сюда! - резко приказал он, наконец, Зогару, и тот,
предвкушая удовольствие увидеть ненавистную ему Ниссо наказанной, помчался к
дому.
Азиз-хон, одетый в тот день в белый сиатангский халат, присел на
камень. "Может быть, она задумала бежать?" - беспокойно подумал он, но тут
же отбросил эту мысль как недопустимое предположение: на его памяти не было
случая, чтобы в Яхбаре женщина решилась на такую дерзость, как бегство от
мужа. Правда, бывало, что от очень жестоких мужей жены уходили обратно в
родительский дом, но это происходило только с ведома и согласия отца,
возвращавшего покинутому мужу стоимость потерянного. Столь чудаковатых отцов
в Яхбаре находилось мало, но все же за свою долгую жизнь Азиз-хон знал два
или три таких случая. А ведь у Ниссо не было ни матери, ни отца, - куда ей
стремиться? Да и разве могла она рассчитывать переправиться через Большую
Реку без посторонней помощи, а кто здесь, в подвластных Азиз-хону селениях,
посмел бы оказать ей такую помощь? Нет, тут дело в чем-то другом...
- Идет! - Перед ханом с плетью в руке возник Зогар.
- А это зачем принес? - кивнул Азиз-хон на плеть.
Зогар развел рот в сладенькую улыбку:
- А бить ее надо?
Азиз-хон медленно поднял испытующий взгляд на Зогара и, внезапно
освирепев, вырвал плеть из его руки.
- Да будет оплевана могила твоего сожженного отца! - отрывисто крикнул
он и протянул плетью по плечу Зогара. - Пошел вон!
Зогар схватился за плечо, отскочил, залился пронзительным ревом и
побрел к дому. Увидев идущую навстречу Ниссо, он оглянулся на старика и,
убедившись, что тот на него не смотрит, подбежал к ней и что было силы
хватил ее кулаком в грудь. Ниссо вскрикнула, Азиз-хон обернулся, а Зогар,
злобно пробормотав: "Еще глаза твои проклятые выбью!", опрометью кинулся в
сторону и скрылся за деревьями.
Потирая ушибленную грудь, но без всякого страха Ниссо подошла к
Азиз-хону.
- Ты спрятала? - мрачно спросил старик.
- Я! - вызывающе взглянула на него Ниссо.
- Зачем?
- Себе спрятала!
- Знаю, не мне... Отвечай, зачем? Или - вот! - Азиз-хон потряс плетью.
- Бей! - с ненавистью отрезала Ниссо. - Бей, н вот! - и Ниссо откинула
голову, подставляя лицо для удара.
Азиз-хон промолчал. Изменив тон, он сказал неожиданно мягко:
- Сядь сюда. Рядом сядь. Скажи по-хорошему. Сердиться не буду.
Ниссо продолжала стоять. Азиз-хон взял ее за руку, притянул к себе.
Теперь она стояла, касаясь его колен, глядя в сторону с невыразимой скукой.
Азиз-хон попробовал воздействовать на Ниссо добротой:
- Слушай, ты... Я не говорю, как в законе: "Нет женщины, есть палка для
кожи ее". Разве я плохой человек?
Ниссо не ответила.
- Почему молчишь? Почему боишься меня?
- Не боюсь! - отрывисто и резко сказала Ниссо. - Пусти.
- Подожди, Ниссо... Поговори со мной... Разве тебе плохо жить у меня?
Разве ты мало ешь? Разве нет одежды? Разве я злой? Разве в Дуобе ты знала
такую жизнь? Сердце твое черно. Глаза твои злы, как у дикой кошки... Душа
твоя всегда в другом месте... Почему, скажи?
- На свою половину зовешь меня, - медленно ответила Ниссо. - В саду
спать хочу.
- Э, Ниссо!.. Разве я такой с тобой, как с другими? Знаешь, мудрец
говорит: "Если ты проведешь у чьих-нибудь дверей год, в конце концов тебе
скажут: "Войди за тем, для чего стоишь!" Я твой хозяин, твой властелин, я
большой человек, кто скажет, что Азиз-хон не большой человек? Не бью тебя,
не приказываю тебе, стою у твоих дверей, жду... Разве я мешаю тебе делать,
что хочешь? Разве спрашиваю тебя, зачем носишь от меня тайну? Вот это,
например, - Азиз-хон указал ладонью на развернутый узелок, - что?
- Амулеты мои, - коротко бросила Ниссо.
- Хорошо, амулеты, - терпеливо протянул Азиз-хон. - А еда зачем?
Лепешки, мука?
- У меня тайны нет... Для друга приношу это!
- У тебя есть... друг?
- Кэклик* мой приходит сюда, когда я свищу! - не уловив выражения глаз
старика, ответила Ниссо. - Сидит на моей руке, клюет из моей руки. Это
плохо? Ты захочешь его отнять? Ты говоришь: ты хороший человек, а твой
Зогар, как собака, вынюхивает каждый мой след!
Азиз-хон облегченно вздохнул. Ниссо продолжала, глядя ему прямо в лицо:
- Что мне твои одежды, твоя еда, твои разговоры? Твои жены - как злые
дэвы, твой Зогар - вонючий хорек, твой дом - зерновая яма в земле. Ты не
пускаешь меня на пастбище, ты не пускаешь меня к реке, ты хочешь, чтоб я,
как лягушка, купалась в твоем грязном пруду. Кто не хочет пустить в мою
голову камень? Ты злой человек, я жить у тебя не хочу, слушать тебя не хочу,
ничего не хочу. Лучше бей меня, я хочу умереть! Пусти!
Ниссо вырвала свою руку из руки старика, отбежала в сторону, припала к
большому гладкому камню, уткнув лицо в ладони.
Азиз-хон, поглаживая бороду, задумчиво глядел на Ниссо. Он готов был
поддаться желанию встать, неслышными шагами подойти к ней... Но из-за камня
выскочил маленький, каменно-серый, коренастый кэклик. Повертел головой,
быстрой перебежкой приблизился к гребню камня. Остановился, напыжившись,
встряхнул крыльями с голубоватым оттенком, осмотрелся. Потом, вытянув вперед
шею, пробежал вниз по камню, прокричав: "Тэкэ-кэ... Тэкэ-кэ... Тэкэ-кэ...",
ширкнул крыльями и вскочил на плечо Ниссо. Ниссо резко повернулась, схватила
его, прижала к груди и стремглав убежала в глубину сада.
Сразу остепенившись, Азиз-хон улыбнулся. Наклонился к узелку, связал
конца и, сунув узелок в расщелину, завалил ее листьями. Вздохнул, покачал
головой и медленно направился к дому, вертя в пальцах черенок плети. Его
сердце положительно размягчалось, когда он раздумывал о Ниссо. И он совсем
не знал, что делать с ней дальше.
Во дворе дома Азиз-хон увидел Зогара: валяясь на циновке, он сплевывал
абрикосовые косточки. Азиз-хон подступил к нему в бешенстве, грозя плетью,
пробормотал:
- А тебя я отправлю рыть канал в ущелье. И чтобы больше ты не смел
нюхать следы девчонки! Валяешься целый день! Прочь отсюда!
И ошеломленный Зогар, услышав над собой свист плети, кинулся в сторону,
перепуганный, как провинившаяся собака.
5
Шли дни и недели. И ничто не менялось в доме. Только кэклик Ниссо был
признан всеми. Теперь он всюду ходил за Ниссо, не разлучаясь с нею ни днем,
ни ночью. Все, казалось, оставили Ниссо в покое. Азиз-хон был с нею
неизменно добрым. Все шло к тому, чтобы девчонка, постепенно успокоившись,
прижилась в доме Азиз-хона. Но Ниссо оставалась по-прежнему замкнутой, и
никто не знал ее дум. Зогар постепенно стал перед ней заискивать. Он даже
несколько раз пытался угощать Ниссо украденными у старухи сладостями, но
Ниссо каждый раз презрительно отстраняла его подарки.
Зогар, однако, не успокаивался. Однажды утром кэклик пропал. Ниссо,
растерянная, бегала по всем закоулкам дома и сада и готова была уже
заподозрить Зогара. Но, забравшись на стену и обозревая спускающуюся в
долину тропинку, она вдруг увидела Зогара, бегущего вверх по тропе с
кэкликом в руках. Ниссо помчалась через двор к каменным старинным воротам и
столкнулась здесь с Зогаром, сразу протянувшим ей кэклика:
- Возьми! Он убежал вниз, я увидел, догнал его. Ты все думаешь - я
плохой, а что делала бы ты сейчас без меня?
И прижимая к груди притихшую птицу, Ниссо в первый раз ответила Зогару
с искренней теплотой:
- Спасибо, Зогар!
Прошло еще несколько дней, и кэклик пропал опять.
- Он стал уходить, - сказал Зогар, - он ищет другую птицу.
Близился вечер, солнце уже положило розовые лучи на снега дальних гор.
- Я знаю, где он сейчас! Он, наверное, вон на том поле внизу, - показал
Зогар со стены, на которую оба залезли в поисках птицы. - Видишь, дом
Зенат-Шо, пять тополей вокруг, первый канал, второй канал, за ним - поле. У
Зенат-Шо тоже есть кэклики. Вот твой, наверное, и побежал к ним, прошлый раз
я там и поймал его.
- А ты можешь за ним пойти?
- Нет, Ниссо, сегодня не могу. Абрикосовые косточки велено мне колоть!
- Ах, - в горести воскликнула Ниссо, - что же я буду делать? Ведь ночью
он может убежать в горы!
- Конечно, может. Даже наверное убежит. Пропал тогда твой кэклик...
Знаешь что, Ниссо? Вот как я тебе помогу. Пусть теперь ты будешь знать, что
я тебе друг... Слушай. Азиз-хон сегодня ушел к халифа. Так?
- Так.
- Он поздно вернется. Пойдем по этой тропинке. А ты возьми мой халат,
мою тюбетейку. Вот немножко станет темней, спустись тут, под стеной, побеги
туда, разве долго тебе сбегать? Наверное, Азиз-хон не вернется. А если
вернется, я буду ему на дудке играть. Ты знаешь, он любит. Он не заметит,
как ты придешь. Видишь, какой я тебе друг, а ты все и смотреть на меня не
хочешь.
- Я боюсь, Зогар. А если узнает он?
- А! Придет рыба, съест кошку! Кто может бояться этого? Я тебе говорю -
не узнает!
Ниссо колебалась. Но Зогар так убеждал ее, а кэклик так явно мог
пропасть, а соблазн - хоть раз, хоть один только раз спуститься туда, в
свободный мир, - был так велик, что Ниссо согласилась.
Едва стемнело, она уже спускалась по скалам в темном халате Зогара, в
его тюбетейке, со сладостно-тревожным ощущением запретности своего поступка.
Ловкие ее руки и ноги прилипали к выбоинам в скале, глаза зорко выискивали
во тьме путь дальше, сердце билось учащенно, ветер, скользящий над Большой
Рекой, шевелил волосы. Вот и кусты облепихи, на которые так часто глядела
она сверху; вот и узкое руслице ручейка, обтекающего скалу по искусственному
карнизу; вот и первые тополя... Ухватившись за ветку, Ниссо спрыгнула на
землю, каменистую землю долины. Никто не заметил ее.
Осторожно крадучись между оградами и каналами, пригибая сочные стебли
ячменя, Ниссо быстро достигла поля бедняка Зенат-Шо. Сейчас она найдет
кэклика, - он, конечно, где-нибудь здесь, в посеве, - и побежит назад.
Все-таки она напрасно так плохо всегда думала о Зогаре!
Кто-то прошуршал травой рядом. Ниссо приникла к земле.
- Кто здесь? Опять воровать пришел? - раздался над самым ухом Ниссо
гневный мужской голос.
Ниссо метнулась в сторону, но замерла, схваченная сильной рукой за
плечо.
- Пусти! - сдавленным шепотом в отчаянии произнесла Ниссо. - Я не
воровать... Кэклик мой должен быть здесь...
- Кэклик?.. Какой кэклик?.. Э, да это женщина... Откуда ты, что делаешь
здесь?
- Пусти, не кричи! - взмолилась перепуганная Ниссо. - Я... я... Только
молчи, не кричи!
Все еще не отпуская Ниссо, молодой яхбарец всматривался в ее лицо.
- Да ты не пугайся, если ты не вор. Тут вор ко мне ходит, просо крадет.
Никогда не видел девчонку в мужском халате! Откуда такая? Зачем дрожишь?
Сядь, язык есть - говори! Ну, сядь, или я на волка похож? Я сам тебя
испугался.
И почувствовав в тоне мужчины приветливость, Ниссо преодолела испуг.
Они сели рядком на землю, до плеч укрытые высокими колосьями. В нескольких
словах Ниссо объяснила, кто она и откуда и как попала в дом Азиз- хона, и
Керим, старший сын Зенат-Шо, участливо ее выслушав, посоветовал ей
поторопиться домой, "если она не хочет, чтоб этот волк Азиз-хон разорвал ее
на две части". А кэклика взялся поискать сам. "Вряд ли забрел сюда кэклик,
но если найдется - завтра младший брат принесет его Азиз-хону. Куда может
деться в селении ручной кэклик?"
И хотя Керим сам торопил Ниссо, но по глазам его даже в темноте было
видно, что он вовсе не так уж хочет с ней расставаться. Впрочем, он слишком
хорошо понимал, чем грозит девушке долговременная отлучка из дому.
- Иди, - сказал он. - Ничего плохого тебе не хочу... иди скорее, если
ты не безумная.
И, отпустив руку Ниссо, не сказав больше ни слова, Керим встал и отошел
от нее.
А Ниссо, тревожась о том, что будет, если Азиз-хон заметил ее
отсутствие, прежним путем устремилась назад. Добежав до скалы, она со
стесненным сердцем полезла наверх, цепляясь за выбоины и шероховатости
камней.
6
Едва Ниссо выбралась на зубцы старинной стены и уцепилась за ветки
тутовника, она сразу увидела необычайное оживление в доме. Сквозь листву
темного сада просвечивали полыхающие огни двух больших масляных
светильников, зажженных у открытой глинобитной террасы дома. Кто-то рыскал
по саду с третьим светильником, подгоняемый визгливыми выкриками старухи.
Ниссо сразу подумала, что это, быть может, ищут ее, и сердце у нее замерло.
Спрыгнув со стены в темный сад, она, крадучись, приближалась к дому. Может
быть, дело не в ней? Может быть, приехали гости или кто-нибудь умер?
Пробираясь к дому от ствола к стволу, она убедилась, что посторонних во
дворе нет, и увидела Азиз-хона. Он сидел на краю террасы в распахнутом
халате, широко расставив ноги, опустив голову, накручивая на палец и снова
раскручивая конец черной своей бороды. Ниссо притаилась за последним
деревом, растерянная, не зная, что делать дальше. Внезапно старуха кинулась
прямо к ней.
- Здесь она!
Ниссо инстинктивно рванулась в сторону, но разом остановилась,
схваченная окриком Азиз-хона:
- Иди сюда!
Слабея от страха, Ниссо медленно, нерешительным шагом пошла к террасе.
Азиз-хон словно притягивал ее взглядом. Он молчал, а Ниссо приближалась, не
видя ничего, кроме этого тяжелого взгляда. Блики от светильников прыгали по
его лицу, по напряженным лоснящимся скулам, по губам, прикушенным в злобе.
Он небрежно махнул рукой, и все, кто был во дворе, удалились вместе со
старухой. Из дома вышел Зогар. Кошачьей, неслышной поступью, не замеченный
Азиз-хоном, он приблизился к нему сзади и остановился, щурясь от неверного
света.
Ниссо замерла, как пойманная мышь. Азиз-хон глядел на ее ноги и молчал,
только мешки под его глазами вздрагивали. Вскочив, он схватил Ниссо за косы,
с бешенством рванул их к себе, и Ниссо, застонав от боли, упала перед ним на
колени. Закрылась руками, неловко села на землю.
- Смотри мне в глаза! - в сдержанной ярости сказал Азиз-хон, и она
перевела ладони от глаз ко рту.
- Отвечай, где была?
Суженные глаза Азиз-хона страшили Ниссо.
- Друга искала.
- Какого друга?
- Кэклика... он убежал...
Зогар хихикнул ей в лицо, сунул руку на пазуху и, выхватив злополучного
кэклика, поднес его Азиз-хону:
- Врет она! Вот ее кэклик! Все время был здесь.
Азиз-хон перевел взгляд на Зогара, схватил кэклика за ноги и, ударив им
Зогара по лицу, заорал:
- Пошел вон!
Зогар отлетел в сторону и исчез. Азиз-хон, яростно тряся сомлевшим
кэкликом перед лицом Ниссо, прошипел сквозь зубы:
- Еще раз солжешь - убью!
И с силой хватил кэклика о камень. Растопырив лапки, кэклик остался
лежать с окровавленной, свернутой на сторону головой. Ниссо, вскрикнув,
упала лицом на землю.
- Где была?
- Внизу. В селении, - дрожа, прошептала Ниссо.
- Зачем?
Ниссо нечего было ответить: убитый кэклик лежал перед ней.
- Смотри на меня! Все время смотри! - снижая голос по мере возрастания
гнева, проговорил Азиз-хон. - Мужчину в селении видела? Скрывать не посмей!
- Видела, - решилась Ниссо.
- Иэ!.. Видела!.. Чтоб вышла твоя душа из ушей!.. Какой друг - кэклик,
с гнилой человечьей печенкой!.. Я тебя, змею, жалел, думал - как трава,
чиста. А ты... лживое жало...
Азиз-хон снова схватил Ниссо за волосы и медленно стал навертывать на
пальцы тугую прядь. Ниссо тихо стонала.
- Отвечай! - голос старика дрогнул. - Отвечай, тебе лучше будет. Что
делали там?
- Ничего, - прерывисто прошептала Ниссо. - Клятву даю, ничего, он о
кэклике только спрашивал.
- Только спрашивал? - жестко передразнил Азиз-хон. - А еще?
- Покровитель знает: ничего. Сказал только: иди скорее домой, Азиз-хон
рассердится.
- Как зовут его?
- Керим... Сын Зенат-Шо, Керим... - Ниссо вдруг затряслась в
прерывистых бессильных рыданиях.
Азиз-хон, не сводя с нее взгляда, помедлил, стараясь унять свое
бешенство, резко встал и, сдавив пальцами шею Ниссо, поднял ее с земли.
- Иди вперед!
И Ниссо покорно, задохнувшись от боли, стыда и обиды, поплелась туда,
куда толчками гнал ее старик. Он гнал ее на свою половину, а из-за угла
террасы смотрела им вслед старуха, шамкая беззубым ртом. Потянулась к
светильнику, выдернула его из щели в стене и, колотя им по земле, сбила
огонь. Потянулась к другому... Черная ночь сразу сомкнулась над домом и
садом. Глубокие ясные звезды наполнили тьму нежнейшим сиянием. Легкий
прохладный ветер скользнул снизу, от реки, зашелестел листвой. Старуха
стояла во тьме, словно темное привидение, и долго прислушивалась к
доносившимся сквозь стены глухим звукам ударов и сдавленным стонам Ниссо.
Вздох удовлетворения вырвался из груди старухи. Шлепая босыми ногами,
она поплелась через двор к женской половине дома.
7
Утро пришло, как и всегда, тихое, свежее. Из долины донеслась первая
дробь далеких бубнов: это женщины отгоняли птиц от созревающих посевов.
Блеяли овцы. Шумела Большая Река - так привычно и ровно, что никто не
замечал ее шума.
Снежные горы окрасились багрянцем, вершины открыли дню сначала
фиолетовые, затем серые и коричневые зубцы. Ниже зазеленели лоскутки
богарных посевов. Они зеленели везде, где склон был не так крут, чтобы
человек не мог забраться на него с мотыгой.
В селении началось обычное оживление: жители, скинув ватные одеяла,
вставали во весь рост на плоских крышах, спускались во дворы, и каждый дом
вознес к прозрачным высотам ущелья голубой дымок очага.
Из крайних ворот селения выехало несколько всадников в чалмах и в белых
халатах, с кривыми саблями. Хозяин дома низкими поклонами проводил их в
путь, и они устремились короткой рысью по долине. Эти всадники, ночевавшие
здесь, были, вероятно, владетелями какого-либо из отдаленных селений Яхбара
и, наверное, прежде состояли в дружине живущего теперь на покое риссалядара.
Едва солнечные лучи коснулись долины, превращая в легкую дымку ночную
росу, по тропинкам селения побрели оборванные, полуголые люди со своим
первобытным орудием, с тяжелыми мешками, с вязками клевера на притороченных
к спине высоких носилках...
Азиз-хон вышел на террасу, потребовал чаю и долго пил пиалу за пиалой,
пожевывая ломти свежевыпеченных лепешек, сухими пальцами отправляя в рот
изюминку за изюминкой.
А Ниссо, обессиленная, с запавшими, устремленными в потолок глазами,
продолжала лежать на груде смятых одеял. Старик жестоко избил ее ночью. Боль
обиды в потускневшем сознании Ниссо затягивалась как бы туманом. Многого еще
не знала Ниссо, но понимала, что теперь ей уже нет спасения, - Азиз-хон
придет еще раз, едва наступит новая ночь!.. Ниссо лежала без сил, без
движения; весь мир перевернулся для нее: ни солнце, ни воздух, ничто в нем
больше не существовало, словно и самой жизни не было у Ниссо.
День в доме Азиз-хона проходил так же, как и всегда, но все в доме
притихли, стараясь ничем не привлечь к себе внимание хана. А он молчал и
думал и был одинок. Он прошел в угол сада и долго бесцельно ходил там. На
его жестком лице было выражение сосредоточенности и глубокого раздумья.
Несколько раз его губы складывались в подобие улыбки, но тотчас же выражение
злобы омрачало его нахмуренный лоб.
Жены Азиз-хона в этот день не ссорились и не дрались; они
переговаривались одна с другой так тихо, что даже Зогар, подкравшийся из-за
угла, не мог ничего подслушать.
Ни разу за весь день Азиз-хон не зашел туда, где лежала Ниссо, а
вечером велел старухе постелить ему одеяла на крыше дома.
Но когда все уже собрались спать, Азиз-хон, выйдя на террасу, хлопнул в
ладоши и что-то вполголоса приказал явившемуся слуге - оборванному, грязному
старику из тех обнищалых родственников, что жили подачками от стола и
ютились в маленьких каменных берлогах, прилепленных к стене коровника.
Старик вприпрыжку побежал к воротам, скрылся в них и поспешил вниз по
узкой тропинке, ведущей к селению. Вскоре во двор ханского дома вошел
молодой яхбарец Керим. В сыромятных сапогах, надетых на цветные чулки, в
сером домотканом халате, в выгоревшей тюбетейке, он шел через двор спокойно
и просто. Остановился перед Азиз-хоном, молитвенно сложил руки на груди, в
полпояса поклонился и сказал:
- Слава покровителю, дающему здоровье тебе, Азиз-хон! Зачем звал меня?
И, не дождавшись даже легкого кивка головы, замер перед Азиз-хоном
почтительно и смиренно.
- Я тебе дал шесть мер зерна для посева. Так? - сухо промолвил
Азиз-хон.
- Слава твоей доброте. Дал.
- И в прошлом году не взял с тебя двух мер урожая тутовых ягод. Так?
- Так, достойный.
- И твой дом стоит на моей земле, и камни для дома ты взял от этих гор
с моего позволения. Истина это?
- Истина, господин. Неизменна твоя доброта.
В простодушных глазах Керима росла тревога.
- И приплод от восьми твоих овец ты еще не приносил мне?
- Твои люди, осмелюсь напомнить, милостивый хан, взяли приплод и трех
моих овец на плов, когда был Весенний праздник.
- Это не в счет, - нахмурился Азиз-хон. - Это не для меня, для мира.
- Так, так... - поспешно согласился яхбарец. - Это для мира.
- Так вот, Керим. Я видел сегодня сон. Покровитель сказал мне, что
праведен только тот, кто очищается от долгов еще в этой жизни. И велел
позаботиться о тебе - снять с тебя накопившиеся грехи. Конечно, ягод уже
нет, и приплода нет, и нынешний урожай ты еще не собрал. Но все ценности в
этом мире, кроме души праведного человека, могут быть измерены счетом монет.
Ты должен мне сорок семь монет и три медяка. Ты пойдешь сейчас домой, вот
солнце садится за гору, а когда сядет, ты принесешь мне свой долг, чтобы
звездам сегодняшней ночи не пришлось тебе напомнить о нем!
Керим упал на колени и попытался прикоснуться лбом к подолу халата
Азиз-хона. Азиз-хон отдернул халат.
- Ты слышал?
- Видит покровитель, - в отчаянии молвил яхбарец, - дома и одной
медяшки у меня нет.
- Но за ущельем Рах-Даван, - брезгливым тоном проговорил Азиз-хон, -
есть тропинка в город. А в городе есть для грешников этого мира тюрьма с
решеткой, крепкой, как воля покровителя. И ты, презренный, можешь узнать от
меня, что завтра утром почтенный стражник Семи Селений поведет тебя туда по
этой тропинке, если ты...
Азиз-хон понял, что Керим больше ничего не скажет ему и что даже не
попытается ночью убежать: кто захочет быть казненным за неподчинение власти
и куда может убежать батрак в этих горах, знающих имя каждого человека?
- Иди, - равнодушно сказал Азиз-хон. - Твоя судьба в руках твоей чести.
Керим встал, снова сложив на груди ладони, пробормотал обычные
приветствия и пошел, не оглядываясь, к воротам.
8
"Все в мире теперь благополучно", - размышлял Азиз-хон, укладываясь
спать на крыше своего дома, и вспомнил слова: "Без моего попущения не
вонзится никакой шип. Без моего приказания не порвется никакая нить. Велика
мудрость, сочащаяся из книг!" Скинул с себя халат и рубашку, сел на
разостланные одеяла и, подставив свою волосатую грудь ночному прохладному
ветру, зевнул. "Потому что я люблю Али, через эту любовь приказаниям
подчинится все - от луны до рыбы..." Слова исмаилитского панегирика
переплетались в уме Азиз-хона с мыслями о Ниссо, и Азиз-хон подумал, что
надо бы сочинить стихи. "Удостоившиеся вкусить этот плод и познать радость
ощущений вступают в высшую сферу познания... Марифат... Марифат - солнце
разума... Она теперь спит, ничего, пусть спит..."
Стихотворение надо было построить так, чтобы божественные символы Али
слились с предстоящими в эту ночь ощущениями. Но Азиз-хону хотелось спать.
Он вытянулся на одеяле, почесал живот, накрылся другим одеялом, произнес
первые сложившиеся в голове строки:
Ай, ай, дающая силы коленям стариков,
Пришла весна. О садовник, торопись идти в сад!
Но дальше не получалось. Строку панегирика: "То, что знаешь через
глаза, уши и прочее, я дал каждой твари, чтобы она жила", - Азиз-хон никак
не мог уложить в стихи. Он долго глядел на звезды, ища подходящие слова, но
мысль его возвращалась к обыденному: "Теперь она будет жить, как все твари,
- она познает своего мужа... Успокоится, - не спрошу ее ни о чем два дня...
Пусть успокоится, - всегда они так... Будет расти, будет хорошей женой... А
этот Керим, конечно, не даст ни монеты, - откуда змее взять крылья?"
И Азиз-хон с удовольствием подумал, что он справедлив, потому что он
сделал то, что тысячелетиями делают все правоверные: горы стерегут этот
закон, и не рухнет вера, пока прославляют покровителя земные хранители
мудрости. Не видят его только слепые летучие мыши. Хорошо, что крепка власть
в стране и всегда есть тюрьмы для таких, как Керим, - завтра его поведут по
тропе, и никто не нарушит душевного покоя поборника Али: ты получишь через
любовь к Али милость и достаток. Далеко уйдет опасность от имущества и жизни
твоей!
...Ее тело - как ртуть, брови - как дуга ниши,
Каждая ее косточка - наслаждение...
Стихи решительно не получались. Азиз-хон протяжно зевнул еще раз,
натянул на голову одеяло, повернулся на бок, попробовал сравнить волосы
Ниссо с нитями, на которых звезды подвешены к третьему небу, и незаметно для
себя захрапел.
Томясь в темном пустом помещении, Ниссо услышала этот храп. Весь вечер,
ворочаясь на своем ложе, она молилась по-своему. Она не знала никаких
изречений, никаких тайных божественных слов, но она верила, что есть духи
добра и зла, что за каждым движением человека следят его дэвы. Аштар-и-Калон
- Большой Дракон, живущий в водах Большой Реки, - она хорошо представляла
его себе: о нем старуха говорила не раз. У него тело змеи, хвост острый, как
длинная спица, четыре короткие ноги, на затылке грива, подобная сотне
сросшихся вместе бород, над пастью его завитые, как у дикого горного барана,
очень тонкие и высокие рога, с перекрестинами, похожими на рыбий хребет...
Ниссо верила что тот, кого пожирает Дракон, никогда уже не увидит ни одного
человека, а душа его превратится в птицу, змею, рыбу, растение или
скорпиона, - в зависимости от того, сколько добрых и сколько злых дел
совершил на земле живущий.
"Приду к тебе ночью, - сказал ей вечером Азиз-хон, - и лучше будь мне
покорной. Что могут сделать со мной твои слабые руки?"
Сначала Ниссо молилась о смерти Азиз-хона: "Вот пьет чай - пусть
захлебнется... Вот встает - пусть под ним откроется яма, и он провалится...
Вот поднимается на крышу по лестнице - пусть сломается лестница, он ударится
головой о камень... Вот встал на краю крыши - пусть порыв ветра сбросит
его... Пусть его дэв рассердится на него!"
Но старик не захлебывался, не падал с лестницы, и ветер не сбрасывал
его с крыши... Ниссо слышала старческое бормотанье, зевки, почесывание. И
отчаяние охватывало ее.
Потом Ниссо думала, что, если он придет к ней, ей надо быть очень
спокойной: он заснет, она положит пальцы ему на шею, она задушит его. Но
старик не пришел к ней, он спокойно спит, до Ниссо доносится его мерное.
Прерывистое похрапывание. И опять, как днем, Ниссо задумалась о том, что у
нее нет другого пути, пусть душа ее превратится в растение или, еще лучше, в
птицу... Только бы не в змею. И не в скорпиона. А может быть, в скорпиона?
Тогда она подползет к Азиз-хону и ужалит его. Нет, лучше в птицу, - ведь
тогда можно жить на самых вершинах гор! В какую птицу? В маленькую или
большую?.. маленькую может заклевать гриф, большую... Но ведь душа ее
маленькая, наверное, из нее не получится большой птицы.
Основное было, однако, уже решено: она отдаст себя на съедение Большому
Дракону. Бог милостив, пожалеет ее, не превратит ее ни во что худое, - разве
много злых дел совершила она на земле?
Ниссо думала о небе, о солнце, о ветре, о дальних снежных горах. Если
бы она решила, что со всем этим ей придется разлучиться навеки, ей,
наверное, стало бы страшно, но ведь она расстанется только с людьми, значит,
с самым плохим, что есть на земле, а все иное останется.
А может быть, очень страшно будет увидеть Дракона? Может быть, это так
страшно, что лучше остаться у Азиз-хона, покориться ему, - ведь живут же
другие люди и не хотят никуда уходить? Ведь почему-нибудь да есть у них
такой страх перед Аштар-и-Калоном?
И все-таки не было ничего на свете страшней и омерзительней Азиз-хона,
который жив вопреки молитвам Ниссо, который... Нет, он уже не храпит... Вот
шорох на крыше... Вот шлепают его туфли... Вот он кашляет надсадисто и
противно... У него жесткая, грязная борода...
Больше Ниссо не раздумывала. Тихонько откинула она одеяло, схватила
рубашку и шаровары, мгновенно оделась, неслышно проскользнула к двери,
глянула в ночную тьму и прислушалась. Сердце билось так, что мешало ей
слушать, но, кажется, кроме шелеста листвы в саду, не было никаких звуков.
Прижимаясь к стене, Ниссо прокралась через двор, взобралась на стену,
левее закрытых ворот, соскользнула на тропинку, ведущую к реке, и, босая, с
распущенными волосами, помчалась вниз. Только в долине она остановилась,
перевела дыхание, снова прислушалась.
Все было тихо вокруг. Никто не гнался за ней, ни одна собака не лаяла.
Только где-то вдали раздавался хриплый крик осла. Свернув с тропинки на
каменистый пустырь, прыгая с камня на камень, Ниссо спустилась к берегу
Большой Реки и, больше всего боясь передумать, побежала вдоль берега к
скалистому мысу, врезанному в темную гладь бегущей воды. Течение у мыса
рассекалось большими камнями. Пена облизывала их с шелестом и шипеньем.
Ниссо показалось, что Аштар-и-Калон высунул из пены свою черную спину.
Острый страх пронизал ее сердце, она метнулась назад.
- О-э-э!.. О-э-э!.. Проклятая девчонка, куда ты делась?
Окрик Азиз-хона, резкий, раздирающий тишину ночи, катил эхо в горах.
Ниссо кинулась обратно к реке. Между камней, торчащих над водой, раскрылась
белесоватая пасть Дракона... Ужас охватил Ниссо, она неистово закричала и
прыгнула в раскрытую пасть.
Если б она умерла в ту же минуту, кто оспорил бы, что дальше все
произойдет именно так, как рассказывала старуха об Аштар-и-Калоне, и что
душа Ниссо превратится в растение или птицу? Но в тот момент, когда Ниссо
подумала, что Аштар-и-Калон глотает ее, она почувствовала знакомый холод
воды, легкость струй, охвативших ее, и, нечаянно сделав привычные движения
руками, вынырнула на поверхность, глубоко вздохнула и поплыла.
Река быстро понесла ее вниз. Ниссо увидела мелькающий берег, а над ним
- скалу с зубчатой стеной, вырисованную на фоне звездного неба. И, сразу
забыв о Драконе, Ниссо решительно поплыла наперерез течению, относившему ее
все дальше от берега. И в том, что она плыла в быстрой холодной воде, и в
том, что берег все отдалялся и ничто вокруг ей не угрожало, было
неизъяснимое наслаждение, давно не испытанная радость свободы.
Плыть, плыть, плыть - как можно спокойней и дольше, плыть, ни о чем не
думая; плыть, как плавала в водах родной реки, плыть, зорко вглядываясь в
пену у надвигающихся встречных камней, и ловко огибать их... Сердце Ниссо
билось теперь уверенно и спокойно. Рубашка и шаровары ей не мешали. Но вода
была холодна, и когда Ниссо поняла, что силы ее скоро иссякнут, она
огляделась и не увидела берегов. И почувствовала, что ей очень холодно.
Беззаботная радость сразу исчезла, руки и ноги вдруг сделались вялыми, и
снова стало страшно. Но это был иной страх - заставляющий бороться за жизнь.
Ниссо вновь и вновь вглядывалась в черную равнину тугой воды. И наконец
увидела берег. Он был совсем недалеко, но тело Ниссо отяжелело, несколько
раз она уже глотнула воды, ноги ее цепенели. Ниссо перестала напрягать
мышцы, и вода сразу накрыла ее с головой.
Захлебнувшись, Ниссо взмахнула руками, рванулась вверх, хватила воздух
кругло раскрытым ртом, снова погрузилась и снова вынырнула. С ужасом поняв,
что тонет, вновь рванулась и из последних сил поплыла. На ее счастье, берег
ниже по течению выдался вперед каменистою отмелью. Ниссо вдруг больно
ударилась об острое дно. Кругом сразу возникли мелкие камни. Вода,
прорываясь между ними, поволокла обессиленную Ниссо по неровному дну. Руки
ее хватались за камни, но срывались. Поток воды, свернув куда-то в сторону,
оставил Ниссо на мокрой гальке... И сразу, потеряв последние силы, она
лишилась сознания. Мелкие струи обтекали ее, шевелили прилипшую к телу
одежду, заносили ее раскинутые руки песком... Когда, с трудом приподняв
голову, не понимая, что произошло, Ниссо увидела себя на незнакомом
пустынном берегу, ей захотелось отползти подальше, но слабость мешала даже
пошевельнуть рукой. Долго лежала Ниссо, закрыв глаза, потом провела рукой по
лбу, по волосам, приподнялась, села. Кругом - темные скалы, пустынная
заводь. Взглянула через Большую Реку на ту сторону и там, далеко-далеко,
заметила повыше реки мигающие огни. Присмотрелась к ним: они двигались. И
поняла, что она на другой стороне реки, а там - дом Азиз-хона, эти странные
огни в его саду... Там ищут ее!
"...Дракон! Душа, превращенная в птицу?.."
На мгновенье Ниссо вновь оледенил страх, но сразу же она усмехнулась:
ей холодно потому, что вода!..
Ниссо потрогала свое тело - все в крупных ссадинах и царапинах.
Застонала от боли в спине, выбралась на сухие камни... А вдруг ее найдут
здесь?.. Попыталась идти, но сил не было. Приникая к земле, поползла
вверх... Над ней громоздились огромные скалы.
Ниссо протиснулась в щель, образованную двумя сходящимися гранитными
глыбами, заползла в нору и затихла, погрузившись в глубокий сон.
9
Дневной свет едва пробивался сюда узкими полосами. Было тихо, потому
что привычный шум реки только углублял беззвучие окружающего. Было холодно и
во сне. Ниссо потянулась, ощутила ломоту и боль во всем теле, подумала о
горячем солнце, - наверное, оно уже накалило скалы. Выпрямиться мешали
сходящиеся плоскости камня. Ниссо озабоченно потрогала две большие
вздувшиеся ссадины - под коленом левой ноги и на правом плече. Ссадины ныли.
Мелкие царапины были всюду. Платье - оборванное и мокрое - липло к
исцарапанной коже. Озноб прошел по всему телу Ниссо. Она поежилась, но,
преодолев слабость, обняла колени руками. Выпить бы сейчас молока! Или еще
лучше - горячего чаю, с солью и маслом, жирного, густого! Подумала и поняла:
чаю больше не будет, молока тоже не будет. А что будет?.. Зато теперь ей не
нужно никого бояться, никому подчиняться. А что надо ей теперь делать?..
Ниссо вытянулась и поползла, стараясь не удариться головой. Узкий извилистый
ход вывел ее к свету. Жаркие лучи солнца ударили в лицо. Ниссо высунула
голову, тревожно осмотрелась: вокруг никого, ничего - только скалы, а ниже -
мутно-серые воды Большой Реки. Зажмурилась, с наслаждением ощущая ласковое
солнечное тепло; в глазах закружились красные и зеленые пятна.
Лежа на гранитной глыбе, отогреваясь, стала думать спокойнее. На другой
стороне Большой Реки, под склоном горы, зеленели сады селений, а выше по
течению, вдали, на утесе, виднелся бесконечно чужой дом Азиз-хона. Что
думают там о ней? Ищут ее или нет? Сад, берег, селение были, казалось,
мирными и спокойными, - люди там копошились посреди посевов. Ниссо напрягла
зрение: по тропинке к дому Азиз-хона поднимался осел с огромным вьюком
колючки. Кто-то в черном халате шел за ним. Над зубчатой стеной и на крыше
ханского дома людей не было: странно, что можно смотреть туда и не бояться
ненавистного старика. Ощущение независимости наплывало очень медленно. Ниссо
пришло в голову, что с противоположного берега, быть может, видят ее,
наблюдают за ней. Поспешно переползла на другой камень, закрывший ее со
стороны реки. Неужели за ней погонятся? Конечно, погонятся, - разве
проклятый старик так оставит ее?.. Надо скорее уйти подальше, как можно
дальше, - все равно куда, лишь бы спрятаться так, чтобы ни один человек не
заметил ее!
Вдоль берега вилась тропинка. Она терялась только тут, среди
нагромождения гранитных обломков. Над тропинкой вставал обрывистый,
скалистый склон. Ниссо готова была устремиться по тропинке, но подумала, что
тогда ее неминуемо увидят. Пытливым, встревоженным взглядом она принялась
изучать нависшие скалы. Сомнительно было, чтобы человек мог не сорваться,
взбираясь по такому склону. Но Ниссо не раздумывала: скорее отсюда и как
можно дальше!
Озираясь, она пробралась к подножью склона и начала карабкаться вверх.
Ногти ее выискивали самые маленькие зазубрины, пальцы босых ног нащупывали
чуть заметные выбоинки, тело, приникая к нагретой скале, изгибалось и
замирало в тот самый, единственно нужный момент, когда нарушалось
равновесие. Только родившись в этих горах и привыкнув чуть не с первого дня
жизни к этим обрывам, только не зная боязни высоты, можно было так -
инстинктом, дыханием, каждым мускулом - рассчитывать малейшие движения тела.
Ниссо поднималась все выше, цепкая, будто притягиваемая к отвесной скале.
Поднялась метров на триста, выбралась в узкий, обрывающийся над пропастью
лог...
Здесь, охватив руками ствол одинокого, выбившегося из камней деревца,
задержалась, чтобы передохнуть, и заглянула вниз. Лицо ее раскраснелось,
глаза повеселели, в них появилась уверенность. Ниссо вздохнула свободно и
глубоко и - кажется, в первый раз за многие месяцы - улыбнулась: теперь ее
никто не найдет, не догонит!
Отдохнув, Ниссо поползла по дну сухого лога, поросшего мелким
кустарником. Лог становился все шире. Девушка поднялась и пошла по мелким
сухим валунам древней морены. Ее окружали холмы моренных валов, кое-где
обросшие травой, уже иссохшей и желтой, скалистые гребни, обтянутые
обрывками мелкого мха, словно лоскутьями изодранной, слезшей с тела гор
шкуры. Гряды других, более высоких гор обступали морену с трех сторон, а над
седловинами их виднелись зубцы никем не пройденных перевалов через дикие и
пустынные хребты, между которыми можно было только угадать глубокие провалы
ущелий.
Теперь Ниссо была беспредельно независима и одинока.
10
Весь день шла Ниссо, не выбирая направления, не думая о том, где будет
ночевать и куда придет. Этот день вернул Ниссо все, отнятое у нее
Азиз-хоном, все то, что имеет в горах любой зверек и каждая птица, - ничем
не ограниченную свободу.
Ниссо шла по камням морены, и каждый камень имел свою форму, и каждый
лежал не так, как лежит другой, в них стоило вглядываться: камни были серые,
бурые, коричневые, с белыми прожилками, с розовыми и черными крапинками.
Шла по сухим, поросшим ломкой травой склонам; травы пахли по-разному.
Приятно было пригибать их босыми огрубелыми ступнями, а иной раз наклоняться
и разглядывать какой-нибудь свернувшийся под ветром в трубочку, иссушенный
солнцем цветок.
Шла по руслам высохших ручьев и присаживалась, чтобы разрыть нанесенную
сверху гальку, найти под ней лужицу прозрачной воды, припасть к ней ртом и
пить, пока хочется пить.
Уставала, ложилась на сухую землю и неотрывно глядела на причудливые
облака, - они медленно выдвигались над зубчатым гребнем горы, росли, меняясь
в оттенках, вытягиваясь, разрываясь на мелкие облачка, наконец разбегались
по небу и таяли.
Слушала ветер, - он иногда свистел пронзительно, протяжно и нес с собой
волну холода, иногда припадал к земле слабым током, нагреваясь от горячих
камней.
А когда поблизости пролетала птица, Ниссо завороженным взглядом следила
за ее неслышным полетом и ждала, что птица, опустится где-нибудь рядом и,
сложив крылья, поставит маленькие ноги на камень и начнет вертеть пушистой
головкой, не замечая, что Ниссо наблюдает за ней.
Изредка, катясь с какого-нибудь крутого склона, к Ниссо приближался
камень; девушка внимательно следила за его прыжками, улавливая тонким слухом
легкий треск, и продолжала путь, как только камень, щелкнув последний раз,
успокаивался среди других, замшелых.
Ей очень захотелось есть, но она постаралась забыть об этом, как-то не
представляя себе, что дальше ей все-таки нельзя будет обойтись без пищи. Но
вот солнце перешло в западную половину чистого голубого неба, и неукротимый
голод постепенно привлек к себе все мысли Ниссо. Все, что Ниссо вокруг себя
видела, постепенно перестало радовать ее; она вспомнила о траве "щорск", из
которой в родном Дуобе так часто прежде варила себе похлебку. Но сухие травы
вокруг не были травой "щорск", и сколько Ниссо ни вглядывалась в обступившие
ее склоны, этой съедобной травы не находила нигде.
За день, сама не заметив того, Ниссо поднялась на очень большие высоты.
Совсем недалеко над собой она увидела первые пятна не тающего и летом
синеватого снега. Небольшие пласты его лежали в глубоких теневых бороздах
между скалами, над которыми вздымались черные, искрящиеся на солнце, мертвые
осыпи. Подойдя к одному из таких пластов, засыпанному мелким щебнем, Ниссо
отломила зернистый кусочек снега и стала его жадно сосать. Затем пошла вдоль
подножья осыпи, пока не добрела до лощины, покрытой сочной травой. Лужайка
зеленела ярким волнистым ковром; привлеченная пестротой альпийских цветов,
Ниссо долго бродила здесь, и стебли под ее ногами ломались. Склонялась к
ним, срывала незабудки, примулы, купальницы, маки. Но ничто не могло отвлечь
ее от нестерпимых мучений голода. Она попробовала съесть один цветок -
желтый и нежный, но он оказался горьким. Сверху подул холодный ветер, и
девушка подумала о ночлеге. Ей стало тревожно, - вокруг высились пустынные
громады безжизненных гор, вечные снега были совсем рядом. Ниссо решила
спускаться по лощине и, побежав, скоро достигла истока ручья. Здесь она
увидела не знакомую ей высокую траву, растущую маленькими пучками. Это был
дикий лук, и, попробовав его, Ниссо стала есть его с жадностью. Побрела по
руслу ручья вниз; лук кончился, всякие травы исчезли, а ветер стал еще
холодней. Беспокойство заставило Ниссо спускаться быстрее. Она очень устала
и прыгала с камня на камень уже без прежней легкости.
Под высоким утесом она увидела груду круто завитых рогов, - здесь,
по-видимому, было недавно лежбище диких баранов: земля кругом была взрыта,
следы копыт затвердели в засохшей глине, несколько скелетов с остатками шкур
громоздились один над другим. Ниссо подошла, потрогала рога и неожиданно
услышала тонкий писк. С любопытством прислушалась и, заметив в одном из
рогов комочек светло-рыжей шерсти, занялась исследованием рога: в нем
оказались два крошечных лисенка. Они так царапались и кусались, что Ниссо не
удалось их извлечь. Ниссо заспешила дальше вниз по ручью. Здесь могли быть
волки, барсы, медведи...
Солнце начало склоняться к хребтам. Ручей расширился, постепенно
превращаясь в быструю речку. Спускаясь все ниже, Ниссо стремилась только к
теплу и смутно рассчитывала найти какую-нибудь еду. Вечер, однако, застал
Ниссо среди тех же пустынных скал, на берегу бурлящей речки, в заметно
углубившемся ущелье, скрывшем вершины гор. Здесь уже рос мелкий шиповник, и
из расщелины в камне выгнулись лозы тоненькой ивы. Голод и ходьба по горам
обессилили Ниссо, она опустилась на гальку и тотчас же заснула. Ночью она
проснулась от холода. Светили звезды, ручей звенел однотонно, мрак в ущелье
был непроницаем. Ниссо стало жутко. Она попыталась снова заснуть, но холод и
страх мешали ей. Ниссо вспомнила о дэвах и драконах и сидела, сжавшись,
вглядываясь во мрак, боясь шевельнуться. Зубы ее стучали. Ниссо думала об
огне, который мог бы согреть, о еде, которая могла бы ее насытить, и
настораживалась при каждом звуке. Порой ей казалось, что в однотонном
журчанье воды возникают какие-то странные, угрожающие голоса, и она
содрогалась от ужаса.
Едва тьма поредела, кусты и камни перестали казаться черными живыми
чудовищами, ночные страхи исчезли. Ниссо устремилась дальше. Теперь ей
хотелось только как можно скорее увидеть людей, - все равно каких, только
незнакомых людей, хотелось дыма, огня... Люди должны быть внизу, и Ниссо
торопливо спускалась вдоль речки. Порой отвесные скалы преграждали ей путь,
и она, не раздумывая, входила в ледяную быструю воду и, цепляясь за холодные
валуны, боролась с течением, стремившимся сбить ее с ног. Тело Ниссо
раскраснелось, размоченные ссадины ныли сильнее.
Солнечные лучи долго не проникали в ущелье. Когда, наконец, они
коснулись Ниссо, ощущение цепкого холода сменилось мыслями о еде. Ниссо
тоскливо глядела на бьющую между камнями воду. Блеснула форель, и Ниссо
решила во что бы то ни стало поймать ее. Поползла к большому валуну, залегла
с теневой его стороны. Долго и тщетно пыталась поймать забившуюся под пенный
каскад рыбу.
Ниссо вспомнила Дуоб и ту рыболовную снасть, что висела на деревянном
гвозде в доме Палавон-Назара. Быстро выскочила на берег. Такой круглой
плетенки, как та, Ниссо не сумела бы сделать, но ей удалось сплести из
ивняка плоскую квадратную решетку.
Ниссо опять притаилась за валуном. Форель мелькала то здесь, то там.
Ниссо выследила рыбу покрупнее, резко опустила ивовую решетку, преградила
путь зажатой между камнями форели и крепко схватила ее. Выбежав с добычей на
берег, ударила ее о камень и с жадностью съела всю, не сняв даже чешуи.
Спокойствие вернулось к Ниссо. Она разделась, чтоб погреться на солнце,
и, обернув вокруг головы платье, пошла дальше.
В этот день травы, птицы, падающие камни не привлекали внимания Ниссо:
она сосредоточенно думала о том, что станет делать, когда придет к людям. Но
чем ниже спускалась она вдоль речки, тем больше смущали ее новые сомнения:
может быть, все-таки можно совсем обойтись без людей? Конечно, это было бы
лучше, - только вот где укрываться от холода по ночам и откуда брать пищу?
К концу дня ущелье расширилось, речка клокотала среди массивных
гранитных и гнейсовых глыб. Ее уже нельзя было перейти вброд. Никаких
признаков жилья по-прежнему не было, и Ниссо страшилась мысли о том, что и
эту ночь ей придется провести так же, как прошлую.
11
Уже после захода солнца, в сумерках, Ниссо увидела на небольшой
луговине круглое каменное строение с островерхой крышей. Сначала Ниссо
показалось, что это жилье, и она остановилась со смешанным чувством страха и
радости, не решаясь подойти ближе. Притаясь за камнем, она внимательно
рассмотрела: это был мазар, обиталище мертвых и духов. Несколько тонких...
