Павел Лукницкий. Ниссо
страница №18
...е их глаза, чумныеглаза... Проснись, ждет Ниссо, ты, может быть, не знаешь еще? Красные
солдаты пришли и спасли ее. Она жива... Ты любишь ее... Нет, нет, нет, и ты
жив, только ранен ты, встань, пойдем, встань, мой сын!..
Припадая и отстраняясь, лаская пальцами мертвое лицо Бахтиора, затихая
и вновь негодуя, Гюльриз говорила и говорила, и склоненная на камне Зуайда
не могла это слушать, слезы текли из ее глаз, а Худодод кусал губы свои,
припав лбом к потной шее понурой лошади. И когда Зуайда заголосила -
пронзительно, неудержимо, отчаянно, -Гюльриз вдруг выпрямилась, прислушалась
к ее воплям, бережно опустила Бахтиора на полотно, встала, заломила руки,
просто, громко, отчетливо произнесла:
- Не кричи, Зуайда. Он мертв. Сын мой мертв. Сына моего нет! Сына...
Зуайда вскочила, кинулась к старухе, и рыдания двух обнявшихся женщин
слились в одно. Худодод не вытерпел, махнул рукой и заплакал сам.
Вдалеке послышался топот: возвращались красноармейцы. Худодод
опомнился, растерянно оглянулся и, увидев сидящего на краю тропы
Курбан-бека, вдруг обезумел от гнева. В три шага подбежал к басмачу,
выхватил кривую саблю из ножен и размахнулся... Отсеченная одним ударом
голова басмача откатилась по тропе, приостановилась у ее края, повернулась
еще раз и упала в пропасть.
Женщины сразу притихли. Из-за мыса, по трое, размашистой рысью выехал
Таран.
И прежде чем успел он подъехать, Гюльриз с распростертыми руками
подошла к Худододу, обвила его шею. Ожесточенные глаза ее горели темным
огнем.
- Буду сыном твоим, нана... - воскликнул Худодод, - как Бахтиор, я
буду!..
И Гюльриз, бессильная в руках Худодода, прижала морщинистую щеку к его
горячей, влажной щеке.
4
Окончательно придя в сознание, Шо-Пир, вместе со Швецовым, постарался
понять все, что произошло в Сиатанге за последние дни, уяснить размеры
бедствия и решить, что делать дальше.
Банда была разгромлена. Пятьдесят шесть басмачей взяты в плен и
находились в крепости под надежной охраной красноармейцев; Азиз-хон, Зогар,
халифа, несколько сеидов и миров, заключенные в старую башню, могли в
будущем дать подробные сведения о причинах налета на Сиатанг. Без Шо-Пира
допрашивать их было бессмысленно - только он один знал их язык, почти не
отличающийся от сиатангского. Но пока состояние Шо-Пира было еще слишком
тяжелым, врач Максимов запретил ему вести какие бы то ни было серьезные
разговоры и присутствовал даже при беседах его со Швецовым и Худододом.
Сломанная рука Шо-Пира не тревожила Максимова, но ранение оказалось опасным:
пройдя под ключицей навылет, пуля, по-видимому, пробила плевру, и это могло
привести к осложнениям. Шо-Пир потерял много крови, был очень слаб и часто
лишался сознания. Максимов велел перетащить из дома в здание школы кровать и
изолировать Шо-Пира во второй, маленькой комнате.
Максимов, однако, не мог запретить Шо-Пиру рассуждать и интересоваться
всем окружающим. Шо-Пир волновался и нервничал, когда что-либо решалось без
него. И, вопреки желанию врача, получалось так, что лежащий в постели Шо-Пир
оставался средоточием жизни селения. Он хотел знать все, от него ничего не
скрывали.
Убитых сиатангцев, не считая Мариам и Бахтиора, оказалось шестнадцать
человек. В их числе, кроме утонувшего в реке ребенка, было трое детей:
одного мальчика задавили лошадью; другого придушил басмач; третья - девочка,
племянница Исофа, была подобрана с разбитой о камень головой и со следами
насилия. Шесть увезенных в Яхбар женщин пропали без вести. Их судьбу
разделила и Нафиз, учившаяся в школе вместе с Ниссо, дочь Али-Мамата.
По ущелью и в самом селении было найдено тридцать девять убитых в бою
басмачей, - среди них был и риссалядар. Но сколько еще их погибло в реке, -
кто мог бы узнать? Швецов и Шо-Пир полагали, что из всей банды спаслись
бегством не больше пятнадцати - двадцати человек. Брошенных басмаческих
винтовок набралось сорок три. Сколько их было в банде всего, Шо-Пир и Швецов
могли определить только после допроса.
Красноармейцев погибло двое, и двое были ранены, один из них - тяжело.
Почти все посевное зерно было уничтожено басмачами или сожжено купцом
за полчаса до того, как его убил Кендыри. Большая часть товаров,
доставленных караваном, уцелела - правда, многое оказалось переломанным,
разбитым, испорченным.
Карашир возглавил добровольный отряд факирской милиции, разыскивал эти
товары в долине и по всему ущелью и складывал найденное в пристройку.
Каменные жилища селения пострадали мало, но почти весь запасенный с
осени клевер и вся солома были сожжены. Старый канал разрушен. Половина
скота уничтожена... Сеять было нечего. Селению грозил голод.
На второй же день после ликвидации банды Швецов отправил в Волость
Тарана и четырех красноармейцев с просьбой к партийной организации
немедленно наладить доставку в Сиатанг посевного зерна, продовольствия,
фуража.
В своем донесении начальнику гарнизона Швецов указывал на необходимость
создать в Сиатанге постоянный красноармейский пост и просил вызвать с
Восточных постов десятка полтора красноармейцев для сопровождения пленных
басмачей туда, куда начальник гарнизона найдет нужным отправить их. Кроме
того, Швецов написал записку секретарю волостного партбюро с просьбой
выехать в Сиатанг.
Таран уехал.
Дни и ночи в Сиатанге слышался плач. Вопли, стоны, проклятья басмачам,
горькие жалобы на обиду раздавались с утра до вечера в каждом доме, и
прежние приверженцы Установленного твердили теперь только о мести
заключенным в крепость басмачам. Ущельцы, не слушая никаких увещеваний,
варили для красноармейцев пловы и жирные супы, несли им свои маленькие
подарки - кто пестрые чулки, кто тюбетейку, кто просто полевой цветок или
веточку зацветающего абрикоса... Но Швецов решительно запретил кому бы то ни
было резать скот и велел ущельцам готовить для пахоты сельскохозяйственный
инвентарь. Свободные от дежурств красноармейцы ходили по домам, помогая
ущельцам ремонтировать плуги. Каждого красноармейца неизменно сопровождала
ватага детей, и какой-нибудь быстроглазый мальчуган обязательно оказывался
на плечах здоровенного русского парня.
Всем в селении деятельно руководил Худодод, по нескольку раз в день
советовавшийся с Шо-Пиром.
На третий день после разгрома банды в селении состоялись похороны
Бахтиора, Мариам, Дейкина, двух красноармейцев и всех убитых ущельцев.
Швецов, со свободными от нарядов красноармейцами, все население
Сиатанга, Гюльриз, Ниссо участвовали в этих торжественных похоронах. Над
вырытой посередине пустыря большой братской могилой был воздвигнут высокий
курган. Красноармейцы увенчали его выкрашенной красной деревянной пирамидой.
На одной ее плоскости надпись по-русски сделал Швецов, на другой такую же
надпись по тексту, составленному Шо-Пиром, вывел Худодод... Ночью Гюльриз
втихомолку пробралась к могиле и заложила под пирамиду кулек с сахаром, -
чтобы душе Бахтиора, если она не успела еще воплотиться в барса, было сладко
жить.
Старое, но крепкое сердце Гюльриз выдержало страшное испытание. Женщины
селения с утра до вечера стояли у порога ее дома. Зуайда переселилась к ней
в дом и вместе с Ниссо ночевала на той же наре, на которой старуха стлала
свою постель.
Гюльриз почти не спала по ночам, часто стонала, Ниссо припадала к ней,
с нежностью гладила ее руки и плечи и не сводила с нее внимательных, широко
раскрытых глаз. Слов участия Ниссо произносить не умела, но старуха
неизменно чувствовала ласку девушки.
5
Русское ситцевое платье, простое, но хорошо сшитое, нравилось Ниссо. От
парусиновых туфель она наотрез отказалась и предпочитала ходить босиком.
"Если бы не природная худощавость, - поглядывая на Ниссо, размышлял
Максимов, - эта девушка... эта девушка..." - и не ходил нужных слов...
Впрочем, Максимов меньше всего наблюдал за внешностью Ниссо: он был
озабочен ее душевным состоянием. Девушка была так подавлена пережитым, что в
первые дни ко всему окружающему относилась с безразличием. Часами сидела она
в лазарете или на террасе дома не двигаясь, смотря в одну точку, никого и
ничего не слыша и не видя, ни в чем не участвуя. В эти часы, казалось, она
вообще не жила, безвольно созерцая какой-то ей одной зримый призрак. Если б
Максимов понимал сиатангский язык, он тревожился бы о Ниссо еще больше.
Когда туман, обволакивающий ее сознание, на короткое время рассеивался,
когда она как будто возвращалась к нормальному состоянию и разговаривала с
Гюльриз, с Зуайдой или еще с кем-либо, - в речь ее врывались слова, никак не
связанные с мыслью, которую она хотела высказать. Страшный образ
подвергнутой истязаниям и повешенной Мариам преследовал ее днем и ночью.
Закрывала ли она глаза, смотрела ли на солнечную, уже зазеленевшую листву
сада, - ей виделось все то же, ей было страшно. Усилием воли она отрывалась
от размышлений о Мариам, но перед ней тотчас же вставал Бахтиор, убитый и
живой одновременно. Каждый жест его, каждое выражение всегда ждущих чего-то
от Ниссо глаз, слова, сказанные им в темные вечера, вспоминались Ниссо, и
горькая, острая жалость пронизывала душу девушки. Ей было стыдно, что она не
любила его, ей казалось: в чем-то она перед ним виновата. Ниссо думала, что,
если бы Бахтиор не любил ее, он не кинулся бы с ломом на Азиз-хона и, может
быть, остался бы жив... Тут в мыслях Ниссо возникала такая сумятица, что,
охватив голову, девушка с тихим стоном покачивалась из стороны в сторону,
пока кто-нибудь не окликал ее... Старая Гюльриз подсаживалась к ней, и,
обнявшись, недвижные, молчаливые, они продолжали сидеть вместе.
Максимов бессилен был изменить душевное состояние Ниссо и решил, что
только время излечит ее. Но все же он старался вовлечь девушку в любую
работу, давал ей различные поручения. Ниссо не отказывалась: ухаживала за
больными и ранеными, таскала из ручья воду, стирала белье, мыла посуду,
готовила пищу, доила корову, ходила в селение за молоком.
Только в присутствии Шо-Пира Ниссо оживлялась и разговаривала легко и
свободно. Шо-Пир расспрашивал Ниссо обо всех сиатангских делах, и ей
поневоле пришлось заинтересоваться ими. Сидя на табуретке у кровати Шо-Пира,
Ниссо подробно рассказывала обо всем, что ей удавалось узнать. Однажды она
вернулась из селения вместе с Кендыри, вошла к Шо-Пиру, сказала:
- Он добрый человек. Он хочет посмотреть на тебя.
Всегдашнее недоброжелательство к Кендыри укреплялось в Шо-Пире
смутными, почти безотчетными подозрениями. Шо-Пиру странным казалось, что
басмачи перед нападением так хорошо были осведомлены о расположении селения,
о том, где жила Ниссо, и о дне появления каравана, - не случайно же
нападение произошло именно на тропе? Как мог Азиз-хон точно знать обо всем?
Конечно, многое здесь следовало приписать купцу Мирзо-Хуру, но и купец не
мог знать всего. Последним, кто пришел в Сиатанг из Яхбара, был Кендыри...
Странным казалось Шо-Пиру и тесное общение Кендыри с бандой, когда басмачи
находились в крепости...
- Хорошо, Ниссо. Только сама уйди. Без тебя говорить хочу.
Ниссо ушла. Кендыри, вступив в комнату, низко поклонился Шо-Пиру,
подумал: "Достаточно бодр. Жаль. Пожалуй, выживет!" Выпрямился, сказал:
- Благословение покровителю! Вижу: тебе лучше, Шо-Пир... В темной буре
даже свет молнии освещает путь смелым. Ты храбро защищался, Шо-Пир, - один
девятнадцать волков предал аду! Слышал я. Счастье великое нам: ты жив.
- Да, еще поживу теперь! - не в силах оторвать голову от подушки,
произнес Шо-Пир.
- Как бледен ты. Крови много ушло, наверное?
- Скажи, Кендыри... Сядь сюда вот на табуретку... Так... Скажи...
Почему Азиз-хон не боялся, что ты зарежешь его?
Холодные глаза Кендыри чуть прищурились. "Допрашивать хочет? Пусть!"
- Я сказал Азиз-хону: прокляты неверные, счастье принес ты, хан;
кончилась, слава покровителю, советская власть... Хитрый я... Если собаке
положить в рот кусок мяса, - она не укусит дающего...
- Хорошо... А если бы басмачи остались, ты и дальше кормил бы их таким
"мясом"?
- Я, Шо-Пир, - твердо сказал Кендыри, - знал: ты придешь, красные
солдаты придут. Человека послал к тебе. Разве могло быть иначе? ("Вот тебе
ход конем!")
- А если бы человек не добежал до Волости?.. ("Да, Ниссо говорила, что
именно он послал перебежчика. Это факт...")
- Когда на краю Яхбара, в селении Чорку, Шир-Мамат мне встретился, я
разговаривал с ним... Я, Шо-Пир, много видел людей, в глаза смотрю - сердце
вижу. Шир-Мамат человек надежный... ("Арестован ли он?") Проводником сюда
отряду мог быть. Ведь правда?
- Возможно...
- Если б думал иначе я, сам побежал бы в Волость!
Оба умолкли. Кендыри вынул из-под тюбетейки подснежный цветок, бережно
расправил его, вставил стебелек в трещинку в спинке кровати над подушкой
Шо-Пира.
- Как мог ты при басмачах взять Ниссо из башни, перенести в зерновую
яму? И кто был второй человек?
Не уклоняясь от взора Шо-Пира, Кендыри ответил прямо и твердо:
- Спали басмачи... Я сказал себе: красные солдаты придут, скоро,
наверное, придут. Шо-Пир придет... ("О! В этом я действительно не
сомневался... Но... только Талейран мог бы предвидеть, что всех вас не
перережут".) Должна жить Ниссо, думаю. Шо-Пир любит ее: невеста Бахтиора
она... Такой час был - все спали. Я подумал: если не я, кто спасет ее? А
второго человека не знаю. Басмач. Восемь монет у меня было. Бритва была у
меня. Подумал: пусть выберет монеты или легкую смерть. Он выбрал монеты.
- Куда делся он?
Кендыри подавил зевок. ("Сидит еще в горах Бхара или уже побежал
сообщить о моем провале?")
- Не знаю, Шо-Пир. Убили его, наверное...
- А если бы в тот час кто-нибудь проснулся?
- А, достойный!.. ("Да, тут я действительно рисковал. Но вот
оправдалось".) Что спрашиваешь?.. С Бахтиором рядом сейчас лежал бы я. Сто
лет все говорили бы: вот тоже ничего был человек, не трусом был. Душа моя в
орле, быть может, летала бы... Много опасного было. Вот, Шо-Пир, если бы не
подобрал я это маленькое ружье, разве не убил бы меня купец? ("Да, да, надо
предупредить вопрос".)
"Лучше бы ты их не убивал, - подумал Шо-Пир. - Пригодились бы".
- Вижу, зерно горит, - продолжал Кендыри. - Сердце из ущельцев вынимает
купец, Науруз-бека послушался. Кровь в голову мне. Хорошо я сделал, убил
собак... ("Знал бы ты, кто научил их поджечь зерно!")
"Если они и впрямь враги ему, а он человек горячий... Ну, тут и я
бы..." - Шо-Пир смягчился:
- А скажи, Кендыри... В ту минуту, когда...
Дверь распахнулась. На пороге появился Максимов:
- Что еще здесь за разговор? Безобразие это... А вы, почтенный
посетитель, извольте-ка отсюда убираться...
- Не понимает по-русски он, - сказал Шо-Пир.
Кендыри поймал себя на желании выругаться по-русски. "Показал бы я
тебе, эскулап, как выгонять меня", и, словно в ответ на его мысль, Максимов
сделал решительный жест:
- Поймет! Поймет! - и, подтолкнув Кендыри, выпроводил его из комнаты. -
А вы... Кого я вам разрешил принимать? Швецова, старуху, Ниссо да этого...
как его... Худояра.
- Худодода, - слабо улыбнулся утомленный разговором Шо-Пир.
- Все равно. Никого больше! У человека начинаются гнойный плеврит,
осложнения, всякая гадость, а он... Извольте быть дисциплинированным, а не
то... на замок, одиночество, и никаких разговоров... - и, изменив тон,
Максимов склонился над Шо-Пиром. - Ну, как самочувствие?.. Слабость, а?
- Черт бы ее побрал... - закрывая глаза, пробормотал Шо-Пир.
- Ну вот. А туда же рыпается! Примите-ка это вот... - и Максимов поднес
к бескровным губам Шо-Пира какие-то капли.
Ниссо попыталась войти, но врач ее не пустил. Она направилась во
вторую, большую комнату, подсела к постели Рыбьей Кости.
Перевязанная, вся в примочках и пластырях, Рыбья Кость была еще очень
слаба. Избили ее так нещадно, что Максимов назначил ей не меньше десяти дней
постели. В широкой мужской сорочке, взятой Максимовым из товаров,
доставленных караваном, с волосами, туго обвязанными белой косынкой, худая,
изможденная, Рыбья Кость казалась давно и тяжело больной.
- Скажи Шо-Пиру, Ниссо, пусть русский доктор отпустит меня. Я не могу
лежать.
- Почему, Рыбья Кость, не можешь?
- Дети мои... Где мои дети?
- Твои дети дома, ты знаешь... Разве Карашир плохой отец?
- Ай, Ниссо... Что ты понимаешь? Карашир теперь, как хан, важный, -
ружье есть, власть есть... Разве помнит о детях?
Ниссо подумала, что Рыбья Кость права. Ничего не сказала, поднялась,
вышла в сад, прошла через лагерь красноармейцев, спустилась в селение, вошла
в дом Карашира. Дети оказались одни, Ниссо увидела в доме полное запустение.
Обняла по очереди всех восьмерых ребят. Осмотрела жалкое хозяйство и двор,
подумала, что дом без женщины, правда, не дом, и с неожиданной энергией
взялась за дело.
К вечеру Карашир, вернувшись с гор, куда ходил с группой вооруженных
ущельцев, не узнал своего жилища: все в доме было прибрано, вымытая посуда,
среди которой оказались неведомые Караширу чайник и новые пиалы, была
аккуратно составлена в каменной нише. Два оцинкованных, неизвестно как
попавших сюда ведра с водой прикрыты плоскими обломками сланца. Еще не
затухшие в очаге угли распространяли тепло. А маленький чугунный котел,
стоявший на очаге, был наполнен разваренным рисом. Дети спали на большой
наре в углу, покрытые новым ватным одеялом. Приподняв за уголок одеяло,
Карашир увидел, что лица детей непривычно чисты.
Дивясь и не понимая, как могло произойти дома такое чудесное
превращение, Карашир вышел во двор, увидел, что двор тоже прибран и
подметен. Карашир растерянно улыбнулся:
- Всегда говорил я - у меня тоже есть добрый дэв... Только это не дэв.
Это женщина. Вот взять бы такую в жены. И, наверное, не кричит она, как моя
Рыбья Кость.
И задумался: всю жизнь он мечтал когда-нибудь стать таким богатым,
чтобы в доме его было чисто.
Вернулся к спящим детям, скинул с плеча винтовку, снял пояс с
патронами, стягивающий все тот же, с обрезанной полой халат, распустил
чалму, какой прежде не носил никогда, подсел к котлу с вареным рисом и,
захватив целую пригоршню, с наслаждением запустил ее в рот.
А Ниссо в эту ночь, лежа на нарах рядом с бессонной Гюльриз, впервые
после пережитых событий не видела перед собою никаких страшных образов. И
когда сон пришел к ней без каких бы то ни было видений, она протянула руки к
Гюльриз, обвила ее шею и не почувствовала теплых слез, соскользнувших на ее
руки с морщинистой щеки Гюльриз.
И на следующее утро Гюльриз заметила, что глаза Ниссо, ставшие за эти
несколько дней глазами взрослого человека, снова ясны, чисты и только очень
печальны.
6
Через двенадцать дней после разгрома банды в Сиатанг приехали волостные
работники. Они сообщили, что весть о бедствиях, случившихся в Сиатанге,
разнеслась по всем ущельям Высоких Гор и что жители самых маленьких и
далеких от Сиатанга селений организуют помощь продовольствием, посевным
зерном, фуражом. Все, что они доставят в Волость, будет немедленно
отправлено в Сиатанг. У заброшенных в дикое ущелье факиров сразу оказалось
много неведомых им друзей.
- Ты организовал? - спросил Шо-Пир секретаря волостного партбюро Гиго
Гветадзе, единственного из приехавших, кого Максимов допустил к раненому.
Состояние Шо-Пира за последние дни ухудшилось, - начиналось то
осложнение, которого так опасался Максимов.
Высокий, узколицый грузин в длинной кавалерийской шинели сидел на
табуретке у постели Шо-Пира так прямо, словно вообще не умел сгибаться. Но
голос его был плавным и мягким; по-русски он говорил с сильным акцентом. В
Волости он поселился в прошлом году, проехав один тогда еще не знакомые ему
Высокие Горы. Когда Шо-Пир ходил в Волость за караваном, Гиго Гветадзе
разъезжал по селениям верховий Большой Реки. Теперь Шо-Пир впервые
знакомился с ним.
- Стоило только сказать, - ответил Гветадзе.
- Спасибо...
- Какое может быть спасибо? А если б у нас в Волости случилось
несчастье, разве твои сиатангцы не помогли бы нам?
- Какая уж от нас помощь! - с горечью произнес Шо-Пир. - Впрочем,
теперь... Кто помешал бы? От бед только бы оправиться! - И, представив себе
все свои замыслы, со злостью добавил: - Вот, понимаешь, незадача. Самое
горячее время, все восстанавливать нужно, а я тут валяюсь... Э-эх!
- Ничего, товарищ Медведев, или, как зовут тебя здесь, Шо-Пир. Теперь
без тебя управимся. Свое дело ты сделал... Отдыхай, поправляйся. Починим
тебя. Сейчас бы отправили, - врач говорит: шевелить нельзя... Лежи пока тут.
Поправишься, в санаторий поедешь, куда хочешь, - в Крым или, пожалуйста, к
нам, на Кавказ... Знаешь, скажу тебе, у меня брат в Теберде санаторием
заведует. Красивое место. Дорогим гостем у него будешь...
- О чем говоришь, товарищ Гветадзе? - улыбнулся Шо-Пир. - При чем тут
Кавказ, санаторий? Дела хватит и здесь, а отдохнуть... Вот отдыхаю я...
- Хорошо, хорошо, дорогой товарищ. Зачем споришь?.. Мы тебя в порядке
партийного поручения на курорт пошлем.
- Я беспартийный.
- Хочешь сказать: партбилета нет? Партбилет будет.
- Почему ты говоришь так? - взволновался Шо-Пир, приподняв голову.
- Лежи тихо, пожалуйста. Не то уйду... Правая рука действует у тебя?
- Действует, - не понял Шо-Пир, подняв над одеялом исхудалую руку.
- Значит, завтра заявление напишешь. В Волость вернусь, оформим...
- А откуда... откуда ты знаешь, что я за человек?
- Знаю, товарищ. Все партбюро знает. Письма ты мои получал?
- Письма-то получал... Спасибо. Почерк твой, как родича, мне дорогой!
Письма твои да советы, что через людей посылал, помогали мне и работать, и
жить, и жизнь понимать. У тебя как-то получалось, что все внимание мое на
принцип ты направлял. А с принципом - все равно, что с фарами, - никакая
тьма не страшна! Руководствовался я твоими письмами... А только вы же в
Волости не видели, что я тут делал?
- Не видели, - знали. Потому никого и не назначали сюда. Работников у
нас мало, в другие места направляли их. Спокойны были за Сиатанг.
- А вот оно тут и стряслось... Я допустил, выходит...
- Ничего не выходит. При чем ты? Твои дела здесь - образец
большевистской работы. Считали, нужна тебе прежде всего культурная помощь,
потому командировали учительницу. Разбогатели - караван послали,
кооператора, фельдшера... Беда вышла? Исправим беду... Ты думаешь, ты один
такой? В других местах такие же есть. В Равильсанге, в верховьях Большой
Реки, плотник Головань есть, украинец, такой же парень, вроде тебя. В
Шашдаре - Касимов, татарин, тоже из красноармейцев, только позже, чем ты,
пришел. Как и тебя, мы их беспартийными не считаем...
- Значит... Значит, я...
- Волнуешься? Нельзя волноваться тебе... Доктора позову, сам уйду, В
общем, товарищ Медведев, лежи спокойно. Твое дело такое... А Сиатанг твой...
все внимание парторганизации к нему теперь обращено. Трудно было нам раньше
вплотную заняться им, теперь сама жизнь потребовала. Хочешь знать?
Красноармейский пост у вас стоять будет. Комсомол мы организуем здесь,
красную чайхану откроем, кооператив, амбулаторию постоянную, в школу учитель
новый приедет... С передовыми селениями подравняем твой Сиатанг. Без тебя
все сделаем. А ты, пока лежишь... пожалуйста, вроде консультанта нам будешь.
Договорились?
Взволнованный Шо-Пир смотрел в потолок так, словно видел все, о чем ему
говорил Гветадзе.
- Давно хотели мы сделать многое, - продолжал Гветадзе, - нельзя было:
горы. Осенью новые работники приедут... Планы большие у нас... Рассказывать
тебе или нет? Устал?
Шо-Пир сквозь раздумья свои слышал только ласковый плавный голос
Гветадзе. Интонации, самый его акцент звучали, как непривычный Шо-Пиру
музыкальный напев. Шо-Пиру казалось, что где-то над ним звучит ручей, и
качаются ветви деревьев, и легкий ветер шелестит густою листвой. И,
всматриваясь в листву, Шо-Пир видит клочок голубого неба и там,
далеко-далеко, на краю горизонта, - черную грозовую тучу; она уходит все
дальше, молнии, уже далекие, полыхают в этой быстро уносящейся туче. А
здесь, где ручей, где листва, атмосфера очищена и все легче дышать: вольный
воздух пьянит Шо-Пира, ему хорошо, он знает, что это счастье, неведомое,
легкое счастье, в нем музыка, музыка...
Гветадзе, внезапно умолкнув, глядит на Шо-Пира. Глаза Шо-Пира закрыты.
Встревоженный Гветадзе осторожно притрагивается к руке раненого,
находит пульс.
- Много я с ним говорил! - сердится на себя Гветадзе. - Пульс
хороший... Нет, он просто спит...
И, тихо отставив табуретку, на цыпочках выходит из комнаты.
"К допросам его привлекать нельзя, - решает Гветадзе, стараясь не
скрипнуть дверью. - Слаб очень. Обойдемся как-нибудь... Поберечь его надо -
золотой человек!.."
7
Борьба за жизнь Шо-Пира продолжалась почти три месяца. Тяжелое
осложнение приняло острую форму. И все три месяца Максимов не отходил от
постели больного, сам осунулся, исхудал.
Гветадзе послал нарочного с письмом за пределы Высоких Гор. На
переменных лошадях гонец скакал день и ночь, преодолевая мертвые
пространства Восточных Долин. В письме заключалось требование выслать
врача-специалиста с необходимыми медикаментами. Больше ничего придумать было
нельзя. Если бы в Сиатанге или в Волости мог сесть самолет, - Гветадзе
вытребовал бы его. Но строительство аэродрома в Волости намечалось только на
будущий год. Не было еще и радиостанции. Столбы строящегося телеграфа
прошагали лишь первую сотню километров в сторону Высоких Гор. Больше всего
приходилось надеяться на природную выносливость самого Шо-Пира, но наблюдать
за страшной борьбой человеческого организма со смертью было мучительно.
В эти три месяца с особенной остротой проявилась та любовь сиатангцев к
Шо-Пиру, о какой он и сам никогда не догадывался. Не было дня, чтоб ущельцы
не собирались у дома Гюльриз, расспрашивая Максимова о ходе болезни Шо-Пира.
Однажды к Максимову явились Карашир и Исоф и заявили, что готовы нести
Шо-Пира на носилках через Высокие Горы хоть месяц, хоть два, только бы
доставить его в настоящую больницу, "в большой город"... Сказали, что
понесут Шо-Пира так осторожно, что "ветер не тронет его, сон не нарушится,
капля воды не прольется из полной пиалы, если поставить ту пиалу Шо-Пиру на
грудь". Но состояние Шо-Пира требовало неподвижности и покоя.
Ниссо вместе с Максимовым проводила у постели больного все дни и ночи в
вечной мучительной тревоге за него, в неудержимой радости при каждом, самом
незначительном признаке улучшения его состояния, в полном отчаянии, когда
ему становилось хуже. Она жила, как будто горя в медленном огне. Она
превратилась в настоящую сиделку и в тревожные дни заменяла Максимова,
когда, вконец утомленный, он засыпал тут же, на соседней кровати. Если
раньше непонятный, могущественный в представлении Ниссо Шо-Пир был для нее
неким великим и таинственным существом, то теперь, когда его окружали такие
же, как он, русские люди, когда никакая тайна уже не облекала его, он -
слабый, беспомощный - стал для нее просто человеком, беспредельно,
томительно любимым, ее собственностью, ее надеждой. Всей силой первого
большого чувства любя его, она верила, что отнимет его у смерти и что,
выздоровев, он никуда от нее не уйдет... В ней открылись родники такой
энергии, что Максимов поражался ее выносливости и внутренней силе. Все три
месяца она у постели больного усваивала русский язык. Максимов одновременно
изучал сиатангский - сравнительно бедный, легкий, - но успехи его в изучении
языка не могли сравниться с успехами Ниссо. Она уже начинала читать русские
книги и в разговорах красноармейцев с населением стала признанной
переводчицей. Летом комсомольская ячейка поста приняла в комсомол Худодода,
и Ниссо крайне огорчилась, что не ей пришлось быть первой.
Многое произошло в Сиатанге за эти три месяца. Население постепенно
забыло о происшедшей весной катастрофе. Пленные басмачи мелкими партиями
были отправлены в Волость, Азиз-хон и его подручные, после предварительных
допросов, тоже были увезены. Швецов, Гветадзе и начальник волостного
гарнизона решили отправить их в городской центр, за пределы Высоких Гор.
Показания главаря банды, данные им в Сиатанге, были очень неопределенны и
сбивчивы. Азиз-хон молчал. Чувствовалось, что нити басмаческой организации
ведут куда-то очень далеко, что какая-то сильная рука направляла яхбарского
хана. Короткие объяснения Азиз-хона о "любовных мотивах" затеянного им
предприятия воспринимались только как попытка предохранить себя от более
глубоких разоблачений. Подозрения Шо-Пира о том, что банде содействовал
Кендыри, не были подтверждены ни допросами басмачей, ни свидетельскими
показаниями. Кендыри был оставлен на свободе. Некоторое время он жил в
Сиатанге, но затем, заявив, что брить бороды сиатангцам - дело слишком
невыгодное, ушел в Волость, цирюльничал там. Последующее наблюдение за ним
не дало никаких результатов, - он держался особняком и, видимо, кроме бород
своих посетителей и мелких заработков, решительно ничем не интересовался.
Красноармейцы все лето принимали ближайшее участие в жизни ущельцев:
восстановили канал, помогли сиатангцам вспахать, засеять и оросить поля.
Рядом со своим общежитием, построенным на краю пустыря, у входа в ущелье,
возделали огороды, и сиатангцы ходили смотреть на еще не виданные ими
картофель, огурцы, капусту и свеклу.
Гюльриз, избранная председателем сельсовета, трудилась, забывая себя.
Не было дня, когда она не входила бы в дома сиатангцев: входила как хозяйка,
как старшая в семье, распоряжалась всем укладом жизни ущельцев, давала им
советы, интересуясь самыми мелкими нуждами.
Карашир, всеми теперь называемый начальником факирской милиции,
расхаживал по селению в русских сапогах, в красноармейских рейтузах и
гимнастерке, в шлеме с красной звездой и обижался, что у него нет таких же,
как у красноармейцев, синих петлиц. Во дворе его дома стояла породистая
лошадь убитого в бою риссалядара. В доме появилась русская мебель: стол,
шкаф, три табуретки, - Карашир получил их в подарок от красноармейцев,
занимавшихся в свободное время плотничьим, столярным, кузнечным и другими
ремеслами. Постоянным гостем Карашира бывал теперь презревший все обычаи
Установленного Исоф. Он приходил вместе с женой, он больше не ссорился с
Саух-Богор и твердо помнил, что бить жен нельзя.
Привезенных из Волости продуктов и товаров было так много, что
сиатангцы уже не стеснялись в еде и потому охотно звали друг друга в гости.
Вечерами сиатангская молодежь вместе с красноармейцами собиралась в
крепости. Непривычный сначала разлив гармони отлично сладился с местными
бубнами, двуструнками и свирелями. Дирижировал всегда Худодод, а первые
песни заводила его сестра Зуайда. На эти вечерние веселые сборища трудно
было выманить только Ниссо. Всякий час, проведенный ею вне дома, вызывал в
ней тревогу, она предпочитала, сидя у постели Шо-Пира, до темноты читать
книжки, взятые у красноармейцев.
Все ждали приезда новых людей, все были готовы принять любое
нововведение, потому что крепка, понятна всем и любима была теперь в
Сиатанге советская власть.
8
Глубокой осенью в Сиатанг пришла часть второго большого советского
каравана, на этот раз своевременно прибывшего в Волость. Приехали новые
работники. С ними приехал и новый врач. Но к этому времени здоровье Шо-Пира
было уже вне опасности: могучий организм выдержал. Шо-Пир начал ходить.
Ездивший в Волость Швецов однажды принес Шо-Пиру листок бумаги.
- Погляди, полюбуйся! Нас касается!
Шо-Пир прочел:
"Наш корреспондент сообщил нам о возмутительном случае, произошедшем в
Яхбаре и ярко иллюстрирующем положение на русской границе. Жена правителя
этого ханства, почтенного Азиз-хона, была с политической целью украдена
русскими большевиками и увезена ими в советский Сиатанг. Несчастный муж со
своими родственниками приходил в Сиатанг, умолял вернуть ему любимую жену.
Местные жители единодушно поддержали его и, возмущенные дерзким отказом
большевистских чиновников, восстали. Но большевики усмирили восставших
кровавыми способами, заключив в тюрьму ни в чем не повинного Азиз-хона,
расстреляв всех его родственников и множество безоружных жителей. Жена
Азиз-хона до сих пор находится в Сиатанге, чувствуя себя глубоко несчастной.
Большевистский комиссар, по фамилии Медведев, держит ее у себя в доме, надев
на нее русское платье, угрозами и насилием вынуждает ее вступить в
комсомольскую партию. Следует только удивляться долготерпению и
неосмотрительности Властительного Повелителя, заключившего дружественное
соглашение с Красной Россией в тот самый момент, когда большевики казнили
беззащитных яхбарцев - его злосчастных подданных..."
- Это... Что это? - поднял глаза от листка бумаги Шо-Пир.
- Это? - презрительно усмехнулся Швецов. - Ничего особенного.
Заграничные штучки. Из их газет, с той стороны к нам попала. Мы перевели на
русский язык.
- Знаешь?.. Это даже смешно.
- Само по себе смешно. Но когда такое "художественное произведение"
попадет в какую-нибудь европейскую столицу и фигурирует там как документ,
объясняющий так называемые "пограничные инциденты", и почтенные дипломаты с
двумя подбородками опираются на него, чтобы напакостить нам в нашей внешней
политике, то это уже не смешно.
- Единственное слово правды тут, что Ниссо живет в одном доме со мной и
носит русское платье. Но кто мог сообщить об этом? До нападения банды она
одевалась иначе. Да и комсомола здесь у нас не было.
- А вот об этом, брат, нам не мешает подумать. Бывает, на одном слове
срываются. Этим сейчас занимается в Волости наш Особый отдел. Думаю,
как-нибудь разберется, не у нас ли где-либо живут такие "челобитчики к
мировой справедливости и гуманности". А? Что скажешь?
- Скажу тебе, Швецов, - серьезно ответил Шо-Пир. - Если сразу не
поймать такого, он, пожалуй, нырнет, ускользнет и еще много лет будет
вертеться среди нас нераспознанным. В наши города проберется, вылезет на
какой-нибудь ответственный пост. В конце концов попадется, конечно, но
сколько за это время навредит?.. многому еще нам поучиться надо: машинка
тут, видно, действует тонкая, разобрать такую - зорче часового мастера надо
быть... А границу нашу крепко запереть нужно!
- Что касается границы... Впрочем, пока даже тебе не имею права
говорить... Проживешь здесь до будущего года - увидишь сам...
ЭПИЛОГ
Твой дом - земли шестая часть,
Твои в нем воля, свет, и власть,
И все чудесные цветенья.
И на тебя - в пяти шестых -
Тьмы глаз, бедою налитых,
Глядят, как на свое спасенье:
Им всем ты, юная, в ночи -
Как солнца первые лучи!
Правда мира
- Остановимся? - сказал Шо-Пир. - Перевал.
- Теперь остановимся, - ответила Ниссо и положила на луку седла повод.
Усталые лошади встали рядом, жадно дыша, кося глаза на преодоленный
подъем. Ниссо сдвинула на затылок шапку-ушанку, заправила в нее волосы.
Мертвый, первозданный мир простирался внизу: продолговатая чаша долины,
выпаханной ледниками, исчезнувшими тысячелетья назад: горы - ряд за рядом
гладкие внизу, острые в гребнях. Их освещало солнце, но в прозрачной дали
они лиловели.
- Застегни полушубок, - сказал Шо-Пир. - Ветер.
- Шо-Пир, я люблю такой ветер! Посмотри вниз, они на мышей похожи.
- Кто?
- Горы, вон те, внизу. Как будто все рядом встали, носы вперед и из
этой долины едят. Маленькие... А вот снежные над ними - как бороды больших
стариков. Блестят!.. Правда, совсем как люди?
- Выдумщица ты, Ниссо, - сказал Шо-Пир и перевел натрудившую плечо
винтовку на другую сторону. Затем тяжело перегнулся в седле, навалился на
одно стремя, сунул пальцы под взмокшее брюхо лошади, пробуя слабину
подпруги. Выпрямился. - На двести километров кругом теперь нет людей!
- Сколько нам ехать еще, Шо-Пир?
- Недели две ехать, - задумчиво ответил Шо-Пир. - Уже три едем.
Надоело?
- Никогда не надоест! - ответила Ниссо. - Посмотри! Посмотри! Как
красное зеркало там, все разбилось и все-таки горит...
- Это скалы отражают закат. Моренами называют их!
- А когда ты обратно в автомобиле поедешь, сколько дней понадобится
тебе?
- Если дорога уже будет готова - в три дня прокачу тебя. Представляешь
себе, как поедем?
Ниссо промолчала. Она не хотела представлять себе, как поедет обратно.
В глубине души она давно сказала себе, что ей незачем ехать обратно. Нет,
она уехала из Сиатанга совсем не для того, чтобы вернуться туда. Даже в
автомобиле! Конечно, Шо-Пир думает обо всем иначе. Он говорит, что ей
непременно захочется вернуться, захочется работать в Сиатанге. А сам он
уехал из Сиатанга только потому, что прослышал о новой строящейся дороге, -
конечно, он первый хочет проехать по ней в автомобиле... Ведь он шофер. Всю
зиму он жил в нетерпенье. Всю зиму он ждал открытия перевалов. Ниссо тоже
ждала и вот едет теперь, - какое счастье, что она едет, наконец, в большой
мир! Вот только две недели еще, - проехать вот эти горы и те... и вон те...
и еще вот те, чуть виднеющиеся вдали, совсем как призраки они - легкие! А
там откроется все, о чем она так долго мечтала: города, большие города,
большие люди, Москва!..
"А может быть, я и сама стану когда-нибудь большим человеком? Ведь я же
не в Яхбаре живу! Вот Шо-Пир сказал, когда к перевалу мы выбирались:
"Погляди назад, вон зубцы - это страны, такие же, как Яхбар, в котором ты не
могла бы стать человеком. Сколько таких Яхбаров еще существует там, где нет
нашей советской власти?! А теперь глянь вперед, все доступно тебе!.." В
самом деле, ведь я еду учиться, буду знать все. Почему бы мне не стать
большим человеком? Я так хочу? Какая я счастливая, - что может помешать
мне?.."
- О чем замечталась Ниссо?
Ниссо быстро обернулась к Шо-Пиру. Их колени соприкасались - так близко
стояли одна к другой лошади. Лошадь Шо-Пира положила свою голову на гриву
маленькой лохматой лошадки Ниссо, терлась губой о гриву.
- Дай руку твою, Шо-Пир... - Ниссо схватила большую ладонь Шо-Пира,
чуть нагнувшись в седле, порывисто сжала ее, ласково отпустила. - Ни о чем!
Поедем теперь.
И оба двинулись вниз с перевала.
Безмерные пространства Восточных Долин совсем не походили на скалистые
глубокие ущелья Сиатанга, оставшегося далеко-далеко позади. Каждый вечер -
вот уже три недели - Шо-Пир и Ниссо выбирали под склоном какой-нибудь горы
травянистую лужайку у первого попавшегося ручья; стреножив лошадей, пускали
их на подножный; собирали кизяк или терескен, разводили костер, не
раздеваясь, в белых овчинных полушубках, спали на кошме под ватным одеялом.
Просыпались с рассветом, седлали лошадей, ехали дальше... За все три недели
только однажды встретился им стан кочевников. Ту ночь Шо-Пир и Ниссо провели
в юрте, пили густое ячье молоко и кумыс, до утра вели разговоры с
набившимися в юрту кочевниками; те интересовались большими делами, что
вершатся за пределами Высоких Гор, спрашивали о том, что такое колхозы, о
которых донесли им весть другие кочевники, о новой дороге, которая уже
тянется сюда от больших городов, и о летающей машине, промчавшейся недавно
над их становищем...
Шо-Пир и Ниссо сами не знали решительно ничего: ведь они ехали с другой
стороны - к новостям, а не от новостей...
Бесконечным кажется путь. Людей нет. Только сурки верещат, вставая на
задние лапки у своих норок, - жирные, непуганые сурки.
Шо-Пир и Ниссо спускаются с перевала. Закат все краснее, лучи его легли
вдоль склона, как воздушные столбы, - это черные зубцы перевала нарезали его
на отдельные полосы. Вот ручей и маленькая лужайка, - трава зелена, здесь,
пожалуй, можно остановиться.
И вдруг из-за скалы - всадник. За ним другой, третий.
Шо-Пир останавливаются, смотрят из-под ладоней на неожиданно возникших
перед ними людей. Те трое тоже останавливаются, смотрят, срываются, скачут
навстречу, держа винтовки поперек седел.
- Красноармейцы это, Шо-Пир! - восклицает Ниссо. - Откуда они?
- Здорово! Привет путешественникам! Откуда держите путь? - осадив
коней, спрашивают бойцы.
Шо-Пир смотрит на их здоровые, загорелые лица, - вороты полушубков
расстегнуты, виднеются зеленые полоски петлиц.
- Никак пограничники? - обрадованный встречей Шо-Пир тянет каждому из
них руку. - Из Волости мы. А вы издалека? Эге! Да вас, оказывается, много!..
Из-за скалы выезжает длинная цепочка всадников.
- Нас? Нас, товарищ, пожалуй, хватит... Постойте. Там будет не
разминуться. Ну всего! Мы - дозор...
- Всего... - растерянно отвечает Шо-Пир вслед уже зарысившим дальше
всадникам. Он надеялся поговорить с ними. Но он видит, что из-за скалы
движется целый отряд. Вместе с Ниссо Шо-Пир съезжает с тропы на лужайку.
Ниссо взволнована не меньше, чем он. Мимо, приветствуя встречных путников,
проезжает головное охранение.
И едва Ниссо тронула повод, чтоб ехать дальше, новая вереница всадников
выезжает из-за скалы. Это командиры, их много, и Шо-Пиру понятно: это штаб
отряда, - каким большим должен быть весь отряд, если впереди него столько
командиров!
Шо-Пир прикладывает руку к шлему, командиры отвечают ему. Один из них
отделяется от колонны.
- Здравствуйте! - говорит ему Шо-Пир.
- Здравствуйте! Добрый путь... Из Волости?
У командира приветливое лицо. На зеленых петлицах - ромб, и Шо-Пир
поражен этим высоким знаком различия, - что делать в Высоких Горах отряду с
таким крупным начальником? На короткие расспросы Шо-Пир отвечает четко, - он
снова чувствует себя красноармейцем.
- А мы, - заговорившись с Шо-Пиром и пропустив свой штаб далеко вперед,
объясняет начальник отряда, - границу идем закрывать. Пора ваши горы
обезопасить. Заставы везем... Да и время уже вашим селениям приобщиться к
культуре. Кинопередвижки у нас, рации, движки для электростанций,
типографские машины, шрифты для газет, библиотека, да мало ли что еще?! А
это ваша жена? - и обращается к Ниссо: - Разрешите пожать вам руку!
Ниссо смущена и неожиданной встречей, и улыбкой командира, и этим
словом "жена". Откуда он взял, что она стала женой Шо-Пира? Она крепко жмет
протянутую руку.
Начальник отряда догоняет свой штаб, а мимо уже едут бойцы, - вот
свернутое знамя в синем чехле, вот привьюченные на спинах коней пулеметы,
вот белые кисейные платки под фуражками пограничников, прикрывающие их
обветренные лица от высокогорного солнца; вот привьюченный к двум идущим
одна за другой лошадям лазаретный паланкин на длинных носилках - красный
крест на синем брезенте, он проплывает мимо. И снова бойцы, едущие гуськом,
нескончаемой вереницей...
Шо-Пир и Ниссо спешиваются, стоят, держа своих лошадей в поводу, молча,
восхищенно смотрят. Красные блики заката уже потухли, тени вечера быстро
сгущаются, а бойцы все едут и едут, кажется, нет им числа.
Наконец цепочка бойцов обрывается, тропа свободна - видимо, прошли все.
Но из-за скалы выплывают новые всадники... Нет, это всадницы: женщины,
одетые, как и бойцы, в полушубки... Это жены командиров, конечно, - значит,
надолго едут сюда. За всадницами целый поезд привьюченных к лошадям
паланкинов, в них тоже женщины - эти, вероятно, не умеют ездить верхом.
- Смотри, Шо-Пир, смотри! - восклицает Ниссо. - Дети!
В самом деле: идут лошади с большими вьючными люльками. За занавесками
- детские лица. Они прижимаются к деревянным прутьям люлек. Дети
пограничников, юные путешественники, - им весело ехать так!
Снова интервал, и медленно шагают верблюды. Впереди на маленьком осле -
караванщик. К хвосту первого верблюда привязан второй, веревка продета
сквозь его ноздри; ко второму привязан третий... Шо-Пир невольно считает:
пятьдесят верблюдов. И снова ослик с сидящим на нем караванщиком, и снова
верблюды, верблюды с огромными вьюками да изредка обгоняющий их
всадник-боец. Под шеей у каждого верблюда медная звонница, все кругом
наполняется мерным, спокойным звоном, звон плывет над тропой, над лужайкой,
над горами, кажется, сами горы наливаются этим звоном... Уже темно, уже
всходит луна, зеленый, призрачный свет ее сливается с мерным звоном.
Верблюды идут, идут, покачиваясь, кивая, мягко вышагивая по каменистой
тропе...
Шо-Пир стоит, обняв плечи Ниссо. Оба смотрят, забыв обо всем на свете.
В лунном сиянии верблюды кажутся таинственными плывущими над землей
существами... Ни Шо-Пир, ни Ниссо никогда не видали такого зрелища. Им
кажется, что вместе с горами, луной, облаками они сами плывут вперед мимо
взмахивающих ногами, качающихся верблюдов.
- Да сколько вас! - наконец восклицает Шо-Пир. И кажется, совсем не
человеческий голос из лунного света отвечает ему:
- Пять тысяч верблюдов, пять тысяч...
Движется время, движется ночь. Плывут и плывут таинственные тени
верблюдов. Шо-Пир и Ниссо уже давно лежат на кошме. Их стреноженные кони
мирно пасутся в густой траве. Ночной холод неощутим, - лежат, укрывшись
своим одеялом, подперев подбородки руками. Лежат, молчат, смотрят, не в
силах оторвать глаз от загораживающего шествия верблюдов, опьяненные
нескончаемым звоном, Колыбельною песнью мира, рождающей фантастические
неопределенные образы... Лежат и не спят, и ощущают медленное биение своих
сердец, и Шо-Пир курит, курит, беспрерывно курит свою старую трубку...
Луна ложится на гребень горы, зеленые блики уходят вверх по горному
склону, а верблюды идут, идут...
1939 - 1941 и 1946 годы
Ленинград
О Г Л А В Л Е Н И Е
В с т у п л е н и е
.............................................................3
Глава первая
..................................................................4
Глава вторая
..................................................................24
Глава третья
..................................................................47
Глава четвертая
...............................................................67
Глава пятая
.....................................................................87
Глава шестая
..................................................................111
Глава седьмая
.................................................................137
Глава восьмая
.................................................................169
Глава девятая
..................................................................198
Глава десятая
..................................................................220
Глава одиннадцатая
..........................................................244
Э п и л о г
.......................................................................263
