Павел Лукницкий. Ниссо
страница №15
... я не знаю,что я бы сделала, только очень много хорошего!
- А тебе Бахтиора не жалко?
- Если б не это?
- Да, если бы не это...
- Ничего, он другую невесту нашел бы... Он хороший... А теперь...
Мариам мне страшно!
- Да, Ниссо. Это, наверно, конец... Если я умру, а ты будешь жива...
Мало ли что бывает, вдруг ты будешь жива...
- Нет, я не буду жива.
- Я говорю: если... Если ты будешь жива, ты никогда обо мне не
забудешь?
- Никогда, Мариам...
- Тогда ты поезжай в Уро-Тепа, пойди в райком комсомола. Там есть один
человек. Мухамеджанов Ирмат. Черные глаза у него, волосы черные... Скажи
ему, как я умерла... И еще скажи, - голос Мариам зазвучал совсем тихо, -
скажи: я любила его... Скажешь?
- Почему ты так говоришь, Мариам? Меня тоже убьют...
- Может быть, Ниссо, может быть... А если нет - скажешь?
- Если нет, скажу... Мариам, что нам делать сейчас? Ты не можешь
встать? Тебе все еще больно?
- Больно.
- Где?
- Везде, Ниссо... Голова, грудь, живот...
- Проклятые псы, что они с тобой сделали! Если б я только могла убить
Азиз-хона... А если мы сразу откроем дверь и вдруг выбежим? Пусть драка,
пусть нас сразу убьют, так лучше...
- Конечно, лучше... Поцелуй меня, и я попробую встать!
Ниссо осторожно обняла подругу, прижалась к ее губам, отодвинулась и,
ощутив на своих пальцах ее липкую кровь, обтерла руки о платье.
- Вставай, я помогу тебе...
Мариам, сдерживая стон, встала на колени, затем, с помощью Ниссо, на
ноги.
- Я сразу кинусь на дверь, а когда дверь откроется, ты выбегай, хорошо?
- Хорошо... Давай поцелуемся еще раз.
Подруги обнялись.
- Я... я... Знаешь, Мариам? Солнце хотела я еще раз увидеть! Ну, пусть
так, ничего. Стоишь?
- Стою!
Ниссо отошла в глубину помещения, разбежалась, ударилась в дверь. Дверь
сразу распахнулась. Ниссо выскочила из башни. Мариам сделала шаг, упала...
С криком: "Э-э! Держи!" - два сидевших за дверьми басмача кинулись к
Ниссо. Она опрометью помчалась дальше. Впереди пылал огромный костер,
окруженный сидящими басмачами. Басмачи сразу вскочили, схваченная ими Ниссо
забилась, царапаясь, кусаясь, стараясь вырвать у кого-нибудь из них нож...
Держа Ниссо за руки, за плечи, за горло, ворча в ярости и ругаясь
вполголоса басмачи мгновенно скрутили ее и, обмотав всю веревками, поволокли
к башне. Другие втащили в башню накрепко связанную Мариам.
Дверь захлопнулась. В башне стало темно. Лежа ничком на каменном полу,
Ниссо плакала. Мариам опять была без сознания и чуть-чуть стонала.
5
Полдня продолжалось пиршество. Несколько раз Азиз-хон посылал гонцов к
выходам из долины, - туда, где стояли дозорные. Гонцы возвращались и
сообщали, что ничего нового нет. По ущельной тропе вниз и вверх разъезжали
патрульные.
От одного к другому передавалась весть о местонахождении каравана.
Караван уже подходил к устью реки Сиатанг, во второй половине дня должен был
вступить в ущелье и остановиться на ночь на той единственной площадке, где в
реку впадал маленький приток.
Прийти в селение караван мог поздним утром следующего дня. Гонцы
сообщили Азиз-хону: караван состоит из тридцати вьючных лошадей и тридцати
девяти ослов, с Шо-Пиром идут еще двое русских - один маленький, тощий,
другой толстый и большой, все время подсаживающийся то на лошадь, то на
осла; у каждого из русских есть ружья, и еще одно ружье есть у главного
караванщика. Девять других караванщиков безоружны. В караване никто ни о чем
не подозревает.
Получив эти сведения, Азиз-хон приказал риссалядару с наступлением ночи
поставить в ущелье засаду.
Пиршество кончилось. Басмачи насытились жирной пищей. Азиз-хон объявил,
что всем надо поспать, ибо большие дела нельзя решать, не отдохнув
хорошенько с дороги. Самые почетные люди расположились в палатке на
принесенных из селения подушках и одеялах. Остальные басмачи, кроме
дозорных, разлеглись спасть на кошмах и на коврах, а то и просто на камнях
под стенами. День был тихий и солнечный, небо безоблачно, беспокоиться было
не о чем, и скоро в крепости послышался мирный храп десятков басмачей.
Левый глаз Азиз-хона совсем заплыл. Азиз-хон надвинул на него край
повязки хотел было тоже лечь спать, но решил сначала взглянуть на Ниссо.
Вышел из палатки, медленно пересек двор, не обращая внимания на басмачей,
торопливо вскочивших на ноги, чтоб дать дорогу своему хану: они почтительно
склонились, один услужливо распахнул дверь, - солнечный свет ворвался в
помещение башни. Азиз-хон остановился на пороге, увидел Мариам и Ниссо,
лежащих рядом и обмотанных веревками от шеи до ног. Обе девушки зажмурились
от яркого света.
Азиз-хон молча смотрел на Ниссо одним прищуренным, немигающим глазом.
Не поднимая головы, сжав губы, Ниссо встретила взгляд Азиз-хона, и он,
разглядывая девушку, лежащую перед ним, не мог понять, есть ли в ее глазах
страх, - они горели лихорадочным блеском. На груди, на боку, у бедра платье
Ниссо было разорвано. Заметив синие рубцы под веревками, Азиз-хон пожевал
губами, обернулся к часовому и негромко сказал:
- Развяжешь ее, принесешь воду и плов!
Часовой услужливо поклонился и побежал и риссалядару. Не взглянув на
Мариам, Азиз-хон повернулся, вышел из башни, и второй часовой сразу же
закрыл дверь. Медленной поступью направляясь к палатке, Азиз-хон
сосредоточенно думал. Он все еще не решил, как поступить с Ниссо. Он думал о
том, что всего правильнее было бы ее убить, и не просто убить, а долго и
мучительно истязать, но что это успеется, а сначала он все-таки ею
потешится, пока ему не надоест. И если она перед всем народом покается и
станет молить о милости, - может быть, он и увезет ее к себе. Но там он
прикажет вырыть для нее яму, чтоб только один солнечный луч проникал сквозь
щель крышки, на которую навалят камней; девчонка будет жить в этой яме и
думать только о нем, и плакать, и молить о пощаде или о смерти, и пусть это
длится годами, пока он не умрет. Конечно, женой его ей уже не быть, она
опозорила его, и этого простить нельзя, но пусть все Высокие Горы знают, как
он наказал ее, даровав ей жизнь, пусть все почитают его и устрашаются.
Но сначала ее надо судить, судить перед всеми и добиться ее покаяния -
угрозами, страхом, чем угодно добиться, чтоб видели все, что он милостив,
даруя ей жизнь.
Войдя в палатку, в круг спящих стариков, Азиз-хон лег на приготовленное
для него ватное одеяло, но, единственный из всех, так и не мог заснуть.
Пролежав в раздумье часа два и раздражаясь от боли, причиняемой раной,
Азиз-хон толкнул ногой спящего рядом Зогара и, когда тот поднял голову и
лениво протер глаза, произнес:
- Скажи риссалядару, пусть зовет сюда весь народ. Решать дела будем!
6
Настал час, когда сиатангцы и Азиз-хон со всем его воинством
встретились лицом к лицу. Величественный, в пышных одеждах, скрестив ноги и
сложив на животе руки, Азиз-хон восседал на груде подушек перед своей
палаткой. По левую его руку небрежно развалился, поджав бескровные губы,
Зогар - единственный юноша среди стариков. Справа от Азиз-хона в глубокой
задумчивости сидел прямой и строгий Бобо-Калон. Он был в дарственном ханском
халате, расшитом по вороту золотом и серебром. Вся остальная знать вместе с
вернувшимися мирами и сеидами расположилась на коврах тесным полукругом. За
ними и по концам полукруга сидели и стояли с винтовками воины риссалядара.
Напротив, вдоль крепостной стены, молчаливо теснились жители Сиатанга;
впереди, на паласах и на коврах, - приверженцы Установленного, за ними, на
камнях, нарушители древних законов - факиры с женами и матерями. Басмачи
согнали их всех поголовно, в селении остались только дети да те избитые
накануне ущельцы, которые не могли ходить.
Десять воинов расхаживали по крепостной стене, держа наготове винтовки
и следя за ущельцами.
Середина крепостного двора оставалась пустой, и только в самом центре
его, на большом квадратном ковре, разложив перед собою свитки рыжеватой
бумаги, сидели халифа, Мирзо-Хур, Науруз-бек и риссалядар.
Под правым скатом палатки, в своей цирюльне, отдельно от всех пребывал
в невозмутимом спокойствии Кендыри, и никто не обращал на него внимания. С
холодным интересом постороннего наблюдателя оценивая происходящее, Кендыри
подумал, что важностью приготовлений к предстоящим церемониям Азиз-хон хочет
поразить воображение сиатангцев.
Среди факиров были Зуайда, Рыбья Кость и Гюльриз. Голова Гюльриз была
обмотана белой тряпкой, под ввалившимися глазами набухли тяжелые синяки. Она
до сих пор ничего не знала о Бахтиоре и, хотя верила, что он жив, не могла
избавиться от мучительной тревоги.
В глубине двора, вдоль канала, на длинной коновязи стояли расседланные
лошади басмачей. Несколько коноводов, расхаживая вдоль натянутого аркана,
подсыпали лошадям прямо на камни зерно, - то заветное, хранимое ущельцами
всю долгую зиму посевное зерно, которое на рассвете было перевезено
басмачами из разграбленного дома Бахтиора. Еще не тронутые мешки его
навалены высокой кучей над стеной мельницы, превращенной басмачами в ханскую
кухню. Перед мельницей валялись требуха, копыта и окровавленные шкуры
зарезанных ханскими поварами овец и баранов...
Ущельцы угрюмо смотрят на остатки своего скота, на рассыпанное зерно,
из-за которого целый год было столько споров и разговоров. Уцелевший скот
ущельцев согнан в старый загон выше крепости, но ущельцы понимают: ни одной
кровы, овцы и козы им уже не вернуть. Каждый из факиров думает теперь о том,
что напрасно было так скупиться в еде, так выхаживать самого маленького
козленка, беречь малую горсть зерна. Лучше было бы не голодать всю эту
тяжелую зиму, лучше было бы самим съесть все это, чем видеть, как их
богатство в один день уничтожается ненасытной оравой насильников... Каждый
из факиров вспоминает сейчас свой тяжелый многолетний труд, свои разговоры с
Шо-Пиром и Бахтиором, и ссоры в семье, и рухнувшие надежды на большой
урожай, на спокойную - наконец-то сытную - жизнь... В один день, подобный
внезапному урагану, все пошло прахом. Больше надеяться не на что. Прежняя
жестокая жизнь вернулась. Вот сидят перед факирами бежавшие от них сеиды и
миры, которые ничего не простят им, ничего не забудут, мстительности которых
не будет конца...
Перешептываться больше не о чем. Факиры думают одну думу, поглядывают
на винтовки воинов и молчат. И даже многие приверженцы Установленного
спрашивают себя: станут ли они жить лучше? Зерно и скот, вся утварь, все
имущество уже взяты из их домов воинами и, нет сомнения, возвращены не
будут!
Последователи Бобо-Калона всегда считали его справедливым и мудрым,
знали, что он не любит чужих людей, но почему он сидит сейчас по правую руку
Азиз-хона в подаренном ему дорогом халате? Почему молчит и спокойно смотрит
на все нанесенные ущельцам обиды, на расхищение, на все это беззаконие,
творящееся вокруг? Неужели же этот старец, нищавший на их глазах,
единственный из всех знатных людей не захотевший покинуть Сиатанг, таил в
себе жажду мести? И вот теперь, когда час мести пробил, он торжествует так
же, как все сеиды и миры, как сам, презирающий сиатангцев, по-прежнему
могущественный Азиз-хон? О чем пойдет разговор сейчас? Зачем плетьми и
угрозами согнаны сюда все ущельцы? Каких повелений им надобно ждать? К какой
расплате готовиться?..
Тишина. Только среди шепчущихся воинов слышен сдержанный смех. Чего еще
ждет Азиз-хон?
По стене к покосившейся древней башне пробираются два басмача с кругами
тонкой и крепкой шерстяной веревки. По выступам камней, помогая друг другу,
они карабкаются на башню. Взоры всех ущельцев обращаются к ним, - зачем они
лезут на башню? Что будут делать там? Все выше, с камня на камень, - вот они
уже на верхней площадке, разматывают веревку, возятся там... Кое-кто из
факиров уже начинает догадываться, но еще никто себе верить не хочет...
Вдруг две длинные веревки, развившись, падают с башни, с той стороны, в
какую башня наклонена. Немного не достигнув земли, концы веревок повисли в
воздухе. Третий басмач подходит к основанию башни, хватается за концы
веревок, неторопливо скручивает их в петли. Те двое, наверху, подтягивают их
повыше, - теперь от петель до земли примерно полтора человеческих роста. И
все сразу понятно ущельцам, и шепот волной бежит по испуганной толпе, и у
каждого мысль: "Кого?.." И снова напряженная тишина.
Петли покачиваются. Два басмача наверху разлеглись на тесной площадке,
лениво наблюдают за всем, что происходит внизу, посмеиваясь,
переговариваются.
Неожиданно начинает говорить сидящий в центре двора халифа. Все сразу
поворачиваются к нему. Откинув назад бородатую голову, халифа слегка
закатывает глаза, - вот, мол, я, посланец неба, и само небо ниспосылает
произносимые мною слова.
- Благословен покровитель! Пять раз благословен покровитель! - медленно
тянет он. - Да будет неприкосновенной святость божества, разлитого в душах
творений! От земли и до неба, от праха до солнца, от безглазого стебля до
тайны великого разума прославим, верные, непостижимую волю его!.. И да
обрушится гнев его на неверных, отступников от вечных законов его!.. Ветер
неразумия промчался по нашей земле, неся с собой греховное облако. Но снова
видны звезды и светит луна: я вижу ваши просиявшие души. Возблагодарим же
могущественного владетеля и поборника истинной веры, прославленного в
Высоких Горах Азиз-хона и всех воинов истины за то, что прогнали они
вставшее над вашими душами облако! Ночью случилось это, и все вы видите -
новым светом сияет благословенный день! Счастье вновь касается вас... Вновь
тверды и незыблемы великие достоинства Установленного, еще вчера
попиравшиеся неверными, да опустится на них карающая рука покровителя! По
закону истины, вы, простые, немудрые люди, освобождены от молитв, ибо только
посвященный удостаивается общения с непостижимыми силами. По закону истины,
за всех вас молится только обладающий словами святости, пир, а вы лишь
несете ему десятую долю ваших урожаев и ваших доходов. Каждый год, в прежние
времена, получал я от вас эту священную подать и нес ее пиру. Четыре года
суждено было мне не ступать на тропу, ведущую в Сиатанг, и за четыре года
множество грехов накопилось здесь... Но пир молится за вас, отдавая носителю
живой души бога вместо вашей подати часть своего имущества. Да будет
прославлена доброта пира! Но сегодня настал час, когда все, что отдано
пиром, вы добровольно отдадите ему, ибо кто захочет навлечь на себя гнев
покровителя, когда пир перестанет возносить ему молитвы за вас? За четыре
прошедших года и за один год вперед вы все отдадите сразу - половину
имущества каждый. Бог милостив, оставшаяся у вас половина да разрастется во
много раз, вы станете богатыми и счастливыми! У кого нет зерна - отдаст
скот. У кого нет скота - отдаст халаты и шкуры. Разве вы сами не знаете, что
вам достойней всего отдать? Так ли, верные, спрашиваю я вас? Благословит
покровитель вас, отвечайте!
Сощурив устремленные на толпу ущельцев глаза, халифа благоговейно
коснулся своей бороды и умолк...
Даже приверженцы Установленного, опустив головы, хранили молчание.
- Отвечайте! - блеснув маленькими глазками, повторил халифа.
Никто, однако, не решался нарушить молчание. Исоф исподлобья взглянул
на рассыпанное перед лошадиными мордами зерно, на ковры, украшающие палатку,
на требуху возле мельницы и шумно, протяжно вздохнул...
- Ты хочешь что-то сказать? - быстро обратился к нему халифа. - Как
твое имя, мужчина?
- Зачем тебе мое имя? Ничего не хочу сказать!
- Разве тебе сказать нечего? - вызывающе произнес халифа. - Разве ты не
считаешь великим для себя счастьем отдать половину твоих богатств носителю
живой души бога?
- Нет у меня богатств, - проговорил Исоф, - воины истины уже взяли моих
овец.
- Разве ты не сам отдал их на угощение хана?
- Взяли! - упрямо ответил Исоф. - Ковер тоже взяли, вот - висит на
палатке. Посуду взяли. Больше нет ничего...
- Скажи, - вкрадчиво произнес халифа, - у тебя жена есть?
Исоф понял, к чему клонится вопрос, и промолчал. Халифа наклонился к
купцу, Мирзо-Хур что-то прошептал, и халифа, кивнув головой, продолжал:
- Ты молчишь? Вижу я - след греховного облака еще на твоей душе!
Ничего, я скажу сам. Разве твоя жена Саух-Богор - не богатство твое? Скажи,
Исоф, где твоя жена?
- Не знаю, достойный! - помрачнел Исоф. - Я верен Установленному, и
жена моя тоже верна. Но сегодня ночью она убежала в горы. Когда воины истины
пришли и было темно, не знала она, кто пришел, испугалась, убежала...
Халифа очень тихо спросил риссалядара:
- Разве кто-нибудь убежал?
- Врут они, достойный! - скрыв злобу зевком, так же тихо ответил
риссалядар; ему не хотелось признаться, что "воины истины" отказались
взбираться за беглецами по склону осыпи.
- Хорошо! - объявил халифа. - С тобой, Исоф, мы еще поговорим после...
Я вижу - другие молчат, я знаю, когда радость приходит, комок в горле бывает
от радости, сразу трудно найти слова... Сегодня вечером вы, верные, начнете
носить свои приношения сюда... Да благословит вас покровитель! С вами хочет
поговорить почтенный купец Мирзо-Хур.
Все было понятно и так. И ущельцы продолжали молчать, когда, водя по
бумаге пальцем, Мирзо-Хур занялся перечислением всех накопленных сиатангцами
долгов: называя ущельцев по именам, он долго читал длинный список, в котором
были отмечены каждая горсть тутовых ягод, щепотки сухих растительных красок,
иголка, каждая мелочь... И чем дальше читал он, тем безразличней становились
лица ущельцев: чтоб отдать халифа и купцу все, что они требовали, факиру не
хватило бы труда целой жизни...
Но когда после купца, встав во весь рост, заговорил судья Науруз-бек и
объявил, что, по закону верных, должники и растратчики своего имущества
должны продать дочерей и жен, - глухой ропот поднялся в толпе ущельцев "Нет
такого закона!" - закричали они. - Давно уже нет!"
Женский вопль: "Воры! Грабители!" - прозвучал пронзительно и дерзко.
Выбежав на середину двора, Рыбья Кость подскочила к купцу и, разрывая на
своей груди рубаху, в ярости прокричала:
- Продавай меня! Бей меня! Убивай меня! Где мой Карашир? Где Ниссо? Где
Мариам? Смерть вам и проклятье на вас, черные псы!
И Рыбья Кость вцепилась в черную бороду купца. Риссалядар поднял руку,
и несколько басмачей кинулись к Рыбьей Кости. Она увертывалась, но не
отпускала бороды Мирзо-Хура. Басмачи оторвали Рыбью Кость от купца, но она,
отбиваясь, плевала им в лица. Ее наотмашь хлестнули по плечам плетью. Она
упала. Выворачивая ей руки, орава басмачей потащила ее через двор. Толпа
ущельцев ринулась вслед, но, увидев стволы поднятых винтовок, смешалась,
отхлынула, медленно отступив, застыла у крепостной стены.
- Отойдите! - в наступившей тишине произнес Азиз-хон, и басмачи,
неохотно опустив винтовки, отошли на прежнее место.
- Вот падаль! - сдавленным голосом сказал Науруз-бек, указывая на
брошенную к подножью башни и уже связанную Рыбью Кость. - Вот зараза
мерзости! Кто не знает ее, кто не знает преступного мужа ее, Карашира?
Таких, как она, мы будем судить, да не осквернится ваш взор, достойные, -
Науруз-бек поклонился свите Азиз-хона, - созерцанием неверной! Время
начинать суд!
Азиз-хон сделал короткий жест. Науруз-бек поспешил к нему и,
склонившись, выслушал тихие приказания. Азиз-хон кивнул риссалядару, и тот
вывел два десятка "воинов истины". Они окружили толпу сиатангцев, взяли
ружья на изготовку.
Науруз-бек вернулся на середину двора. Сел рядом с халифа. Мирзо-Хур,
потирая сильно потрепанную бороду, прошел по двору, со вздохом опустился за
спиною Бобо-Калона.
Дверь башни раскрылась, басмачи вывели Мариам и Ниссо. Руки их были
связаны за спиной. Два басмача держали Ниссо за локти, третий шел сзади,
касаясь ее спины лезвием кривой сабли. Так же вели и Мариам. Бледные, в
изорванных платьях, девушки жмурились от яркого света. Мариам с трудом
передвигала ноги. Ниссо шла, вскинув голову, ступая по земле с такой
удивительной легкостью, будто не затекшие ноги, а одна лишь воля несла ее
вперед. Маленький значок с портретом Ленина блестел на ее груди.
Тишина в крепостной площади стала полной. Басмачи провели девушек к
ковру, лежавшему посередине двора, и повернули их лицом к Азиз-хону. Тот
кивнул головой, и Науруз-бек велел развязать Ниссо руки. Колени Мариам
подгибались, но один из басмачей, приставив к ее горлу конец сабли, вынудил
Мариам выпрямиться.
- Благословен покровитель! - молитвенно прижав ладони к груди, затянул
Науруз-бек. - Благословен покровитель! Благословенна милость его, карающая
неверных для спасения верных! Вот перед вами две женщины, начнем об одной из
них разговор. Вот она, смотрите на нее все: человеческое имя у нее - Мариам,
дочь Даулета, мы не знаем его, но будет проклят час, когда презренная тварь
зачала от него это отродье дьявола! Зачем она пришла к нам? Кто она? Не
хватит дня, чтобы перечислить ее преступления и грехи. Бесстыдная, она
пришла к нам в мужских штанах! Все видели это! В день после прихода сюда,
вместе с ненавистными Шо-Пиром и Бахтиором, она грабила здесь! Научившись
сама писать на языке неверных, она смущала жен и дочерей факиров, учила их
богопротивной грамоте! Она кричала всем, что она комсомол. Мы не знали
прежде такого слова, теперь знаем его! Не хочу перечислять всех мерзостей,
которые делала стоящая перед вами! Скажу одно: ночью она совершила
неслыханное в Высоких Горах преступление! Убила одного из достойных воинов
истины, да будет священна память его! Выстрелом из маленького ружья убила
защитника веры, нашего воина Лютфулло! Он лежит там, за крепостью, мертвый,
на похоронных носилках. Завтра воины истины в горести и печали понесут его в
Яхбар, чтоб похоронить на родной земле, как святого! Душа Лютфулло - в раю!
Смотрит на нас, ждет справедливости и отмщения. Это отродье дьявола хотело
убить и другого воина истины. Покровитель отвел нечистую пулю от его сердца.
Только руку пробила пуля ему. Иди сюда, Якуб! Покажи свою рану!
Науруз-бек умолк и торжественно простер руку к сидящим перед башней
басмачам. Один из них встал. Все увидели его обмотанную окровавленной
тряпкой руку. Мариам чуть покачивалась, напрягая силы, чтобы не опустить
подбородок, подпертый острием басмаческой сабли. Если б она попыталась
сказать хоть одно слово, острие впилось бы ей в горло.
Ниссо видела перед собой только вздувшиеся синеватые рубцы на шее
Мариам. Бледное лицо Ниссо казалось спокойным.
- Сюда, Якуб! Подойди сюда! - крикнул Науруз-бек.
Нагнув голову, плотный и коренастый басмач медленно подошел к Мариам,
остановился, тупо смотря на нее.
- Возьми, Якуб, нож! - ласково произнес Науруз-бек. - Смерть придет к
ней не от твоей руки, но по праву твой удар будет первым! Смотрите, верные!
- продолжал Науруз-бек. - Пусть видит каждый великую справедливость
милостивого покровителя, смертью карающего нарушителей Установленного...
Этой женщине - смерть, смерть, смерть! Славьте волю покровителя, верные,
радуйтесь! Нет чище святыни, чем гнев его, уничтожающий ядовитые зерна
неверия! Вынь глаза ей, Якуб!
Толпа сиатангцев ахнула. Басмачи подхватили отшатнувшуюся Мариам. Ее
пронзительный, душераздирающий крик замолк под ладонью басмача, сдавившего
ей рот. Другие басмачи сжали руки и плечи метнувшейся к Мариам Ниссо.
Якуб спокойно и деловито проткнул ножом оба глаза Мариам. Кровь,
заливая ее лицо и пальцы зажавшего ей рот басмача, брызнула и полилась на
землю. Два резких выстрела остановили рванувшихся было вперед ущельцев.
Истерические вопли женщин пронеслись над толпой, над крепостью, над всей
сиатангской долиной. А басмачи, забрызганные кровью, уже волокли девушку к
башне. Подтащив свою жертву к болтавшейся веревке, накинула на шею Мариам
петлю...
Науруз-бек, оставшийся посреди двора, махнул рукой. Два басмача
засуетились на верхней площадке башни, потянули веревку.
Мариам взвилась над землей, медленно кружась и раскачиваясь. И когда
безжизненное тело Мариам, вытянувшись, затихло, а веревка перестала
раскачиваться, вновь наступила беспредельная тишина. По окаменевшим лицам
ущельцев струился пот, ни один из них не мог перевести дыхания. Ниссо,
лежавшая теперь ничком на ковре, дрожала мелкой дрожью...
Азиз-хон спокойно сидел на подушках. Бобо-Калон смотрел в землю.
Гильриз, впившись зубами в руку, почти беззвучно стонала. Кендыри,
бесстрастно разглядывал повешенную, брезгливо думал о том, что его работа
сопряжена с необходимостью сталкиваться с непонятными зрелищами, но что в
конце концов до всего этого ему нет никакого дела.
- Так! - словно напоминая о своем существовании, громко произнес
Науруз-бек. - Воля покровителя совершилась... Да возрадуются сердца ваши,
верные!.. Теперь поговорим о другой. Поднимите, воины истины, нечестивую
жену, посягнувшую на честь славного в Высоких Горах Азиз-хона! Встань,
Ниссо! Встань и смотри!.. Перечислять грехи твои мы не будем. Видишь вторую
петлю? Для тебя она приготовлена. Что скажешь ты нам?
Ниссо, поставленная на ноги, дико озиралась.
- Оставьте ее! Оставьте! - вдруг неистово прокричала Гюльриз и, прежде
чем кто-либо успел ее задержать, стремительно перебежала двор, упала плашмя
перед Азиз-хоном. - Оставь ее, хан, убей меня, не трогай ее, зачем тебе ее
жизнь? Я взяла ее себе в дочери. Нет дочери у меня, довольно крови тебе,
возьми мою старую кровь, дай собакам ее, разве ничего в тебе не осталось от
человека? Пощади Ниссо ради красоты ее, посмотри сам - как цветок она.
- Перестань, нана! - раздался окрик Ниссо. - У кого в ногах ты
валяешься? Кого просишь? Встань, пожалей меня в последний мой час! Встань,
не хочу твоего унижения! Пусть смерть, не боюсь ее. Встань, нана, встань,
встань, слышишь, встань!..
Все смотрели теперь на гневное лицо выпрямившейся Ниссо. В ее
презрительной гордости чувствовалась такая сила, что даже державшие Ниссо
басмачи отпустили вдруг ее руки. Топнув ногой, Ниссо резко крикнула еще раз:
- Встань, нана, или я прокляну тебя!
И Гюльриз медленно встала и, никем не задерживаемая, протянув вперед
руки, как завороженная, подошла к Ниссо. Нежно, как может это сделать лишь
мать, Гюльриз обняла Ниссо, поцеловала в лоб, прошептала: "Благословенной ты
будешь вовеки!" - и так же медленно отошла от нее. Лицо Гюльриз сморщилось,
она закрыла его руками и пошла, не видя перед собою пути, сгорбившись,
шатаясь из стороны в сторону... Ущельцы молча расступились. Зуайда, вся в
слезах, обняла рукой плечи старухи, легким усилием заставила ее сесть на
снятый одним из факиров рваный халат. Гюльриз опустилась, бессильно уронив
голову, и Зуайда склонила эту седую голову к себе на грудь.
Все басмачи и даже сам Азиз-хон безмолвно наблюдали за нею. А Ниссо
стояла теперь, повернувшись к толпе ущельцев, прямая, печальная и невыразимо
спокойная. Все позабыв, Кендыри любовался ею. Только Науруз-бек, теребя
бороду, сердито пожевывал сухими губами. Два басмача снова взялись за локти
Ниссо: она не противилась.
- Что велишь сказать, Азиз-хон? - нарушив тишину, неуверенно произнес
Науруз-бек.
- Пусть она подойдет сюда! - сказал Азиз-хон.
Басмачи толкнула Ниссо. Она повернулась, спокойно подошла к Азиз-хону.
Остановилась перед ним, смотря в его не закрытый повязкой глаз.
Азиз-хон сдвинул повязку с припухших губ.
- Понимаешь ли ты, что достойна только смерти?
- Пусть! - решительно произнесла Ниссо.
- Тебя повесят, как ту.
- Пусть! - с вызовом повторила Ниссо.
- Разве ты жить не хочешь?
Ниссо нахмурилась.
- Тебя ненавижу!
Азиз-хон поморщился, но сдержался.
- Женская ненависть подобна женской любви... Изменчива и быстро
проходит... Посмотри вокруг себя, на достойных и праведных. Посмотри в их
глаза: все решили одно. Ты совершила преступление, за него тебе - смерть.
Нет другого закона перед лицом покровителя. Но ты была одержима безумием, в
твою душу вселились дэвы, и в законе есть истина: дэвов можно изгнать
покаянием и раскаянием. Раскайся и поклянись, что хочешь быть верной, - я
дам тебе жизнь! Сам попрошу святого пира, чтоб он вознес за тебя молитвы
нашему покровителю, может быть, покровитель захочет совершить чудо, вернуть
тебе разум... Пади предо мной и проси!
Ниссо молчала, губы ее дрожали: милость Азиз-хона была для нее страшнее
смерти, она поняла, что случится с нею, если она останется жить.
- Пади! - с тихой угрозой повторил Азиз-хон. - Велика моя милость!
Теперь в Ниссо закипела злоба: вот Азиз-хон перед всем народом почти
просит ее! Пусть скажет еще раз, пусть скажет, - она посмеется над ним!
- Пади! - в третий раз сказал Азиз-хон.
Ниссо продолжала молчать. Глаз Азиз-хона, наливаясь бешенством,
округлился, морщины на лбу сошлись. Он чувствовал на себе взгляды сотен
людей, он и так позволил себе слишком много, - люди станут смеяться над ним.
Тут Зогар, уже давно с ненавистью следивший за каждым жестом Ниссо,
сорвался с места, подскочил к Ниссо и с такой яростью рванул ее за руку, что
она упала прямо на ноги Азиз-хона.
- Повинуйся, проклятая, с тобой говорит сам Азиз-хон!
- Так! Так! - схватив Ниссо за руки и не давая ей встать с колен,
проговорил Азиз-хон. - Когда-нибудь ты научишься послушанию. Отойди, Зогар!
Я вижу, она надумала каяться... А это что, что это у тебя на груди?
Отпустив руку Ниссо, Азиз-хон потянулся к маленькому значку с портретом
Ленина. Ниссо схватилась рукой за грудь.
- Не трогай, достойный! - сзади прокричал Науруз-бек. - Это знак
комсомола. Не прикасайся к нему!
- Покажи, покажи! - отнимая от груди руку Ниссо, медленно произнес
Азиз-хон. - Я вижу лицо человека... На сердце носишь его? Зогар, подойди
сюда, возьми его осторожно, растопчи ногами... Значит, ты, презренная,
комсомол?
Напряжение Ниссо прорвалось. С дикой яростью она вырвала руку из руки
Азиз-хона, схватила значок и, прежде чем Азиз-хон успел отстраниться, с
силой вонзила припаянную к значку булавку в лицо Азиз-хона; если б он не
успел ударить ее по руке, булавка проткнула бы ему глаз.
- Да, я комсомол! А ты... ты...
Но Ниссо уже схватили сразу несколько человек и отшвырнули от
Азиз-хона. Она упала. Зажимая щеку рукой, в бешенстве, с пеной у рта,
Азиз-хон даже не мог кричать; он только взмахнул рукой и, весь трясясь,
указал на виселицу. Науруз-бек, сдержав самодовольную усмешку, кивнул
басмачам. С винтовками наперевес они подбежали к Ниссо и волоком, по камням,
потащили туда, где свисала с башни веревка.
Осыпая Ниссо ругательствами, подняли ее на ноги, набросили на шею
петлю. Шум прошел по толпе ущельцев. Дико закричала Гюльриз.
Вдруг, стремительно перебежав двор, ударами кулаков растолкав басмачей,
Кендыри оказался рядом с Ниссо и ухватился за еще не затянутую петлю.
Рассеченная бритвой петля слетела с шеи Ниссо...
- Подожди! Подожди! - крикнул Кендыри опомнившемуся, взмахнувшему
саблей басмачу. - Слушай, скажет тебе Азиз-хон!
Басмач в нерешительности опустил саблю. Повелительно подняв руку,
Кендыри закричал:
- Мудрый, прославленный Азиз-хон, не предавайся минуте гнева! Эту
женщину надо казнить, но не сейчас и не так... Слишком велики ее
преступления! Ее надо водить по всем селениям твоим, чтобы весь твой народ
плевал ей в глаза. Положи ее в башню сегодня, подумай... Да не покажутся
тебе непочтительными слова бедного брадобрея! Да прольется милость твоя на
меня!
Не привык Азиз-хон, чтобы ему приказывали. Он еще трясся от бешенства и
сейчас хотел только немедленной казни Ниссо. Никому другому не позволил бы
он в эту минуту вмешиваться в его дела, никому... кроме Кендыри... Лишь пять
человек здесь - Бобо-Калон, Мирзо-Хур, халифа, риссалядар и Науруз-бек -
знали о Кендыри то, что было скрыто от прочих. Для остальных слова Кендыри
были дерзкой просьбой нищего брадобрея.
Азиз-хон слишком хорошо понимал свою зависимость от этого человека и
противиться ему не посмел.
- Хорошо! - смиряя себя, сказал Азиз-хон к безмерному удивлению всех. -
Истину слышу в словах презренного бедняка; нет хана, который не прислушался
бы к голосу истины, даже исходящего от червя! Пусть не я один, пусть весь
мой народ плюнет ей в глаза... Отведите в башню ее!
7
Едва Ниссо была водворена в башню, Азиз-хон поднялся с подушек, резко
откинул полу палатки, вошел в нее, оставив воинство и ущельцев.
Науруз-бек в растерянности и даже смущении не знал, что ему делать
дальше. Ущельцы тихо, вразброд выходили из крепости, их никто не удерживал.
Толпа редела.
Среди разделившихся на кучки басмачей возникли приглушенные разговоры.
Шептались и приближенные Азиз-хона.
Риссалядар порывисто встал, вышел на середину двора, приказал часовым
никого из крепости не выпускать.
Все теперь ждали появления Азиз-хона.
Он, однако, из палатки не выходил. Заглянуть к нему не решались.
Тело повешенной Мариам раскачивалось на легком ветру. В камнях за
башней бежала избитая Рыбья Кость. На нее не обращали внимания.
Вдруг на полном скаку в крепость ворвался всадник: он соскочил со
взмыленного коня, закружился, ища Азиз-хона, растолкав всех, нырнул в
палатку.
Азиз-хон выглянул из палатки, жестом подозвал риссалядара, коротко
сказал ему:
- Караван не остановился на ночь. Убери всех. Поезжай туда!
И сразу начался переполох. Басмачи заметилаись по двору, переругиваясь,
размахивая оружием, торопливо седлая коней. Риссалядар вскочил в седло и, на
ходу заряжая винтовку, рысью выехал из крепости. За ним устремились десятка
два всадников. Другие окружили толпу сиатангцев и, яростно крича, погнали
всех к селению.
Пообещав смерть каждому, кто выйдет из дому, басмачи помчались дальше
по пустым переулочкам, вдогонку за риссалядаром.
В одиночку и группами всадники выносились из крепости, нахлестывая
коней, не обращая внимания на камни и рытвины, - всем хотелось как можно
скорее промчаться за первый мыс ущельной тропы, чтобы не опоздать к захвату
верной и богатой добычи. Халифа, Науруз-бек, купец Мирзо-Хур, видимо хорошо
зная повадки басмачей, тоже уселись в седла и во главе с Азиз-хоном выехали
сдержанным шагом. Явно недовольные полученными приказаниями, в крепости
остались лишь несколько басмачей, охраняющих башню и награбленное имущество.
Двор крепости опустел. Мрачный и одинокий, за весь день не проронивший
ни слова, Бобо-Калон остался сидеть среди накиданных перед палаткой подушек.
Кендыри, выйдя из-под навеса своей цирюльни, расхаживал по двору, заложив
руки за спину и поглядывая то на следы пиршества, то на потемневший,
обезображенный труп качающейся в петле Мариам, то на сидящих возле башни
басмачей.
Кендыри размышлял о Ниссо и о том, что заставило его отвести от нее
петлю. Больше всего он был занят сейчас продумыванием дальнейших ходов
искусной, точно рассчитанной и пока безошибочной дипломатической игры.
Обученный целиться далеко, он рассчитывал на живую Ниссо как на весьма
убедительную запасную рекомендацию... Судьба каравана его мало интересовала.
Неожиданно Кендыри заметил за башней, среди камней, нависших над
берегом, взлохмаченную женскую голову. Она тотчас же скрылась, но Кендыри
стал искоса наблюдать, якобы разглядывая вершину горы. Охранники сидели с
другой стороны башни и видеть ничего не могли.
Женская голова в камнях на мгновение показалась опять, - Кендыри узнал
Зуайду, но, заинтересованный причиной ее появления, решил не показывать, что
видит ее. Припадая за камнями, Зуайда осторожно пробиралась все ближе.
Кендыри отошел к палатке, сел на камень и, упершись локтями в колени, будто
бы в крайней усталости, закрыв ладонями лицо, продолжал сквозь пальцы
наблюдать. Он понял: Зуайда пробирается к лежащей у подножья башни Рыбьей
Кости. Конечно, Зуайда подвергала себя опасности: если б кто-нибудь из
оставшихся басмачей заметил ее, разговор был бы очень коротким. Чтоб
добраться до Рыбьей Кости, Зуайде предстояло выползти из-за камней и
пересечь открытое, метров в десять шириной, пространство двора. Выглянув
из-за последнего камня, Зуайда долго и настороженно осматривалась - больше
всего ее, очевидно, беспокоил Кендыри... Но он не вставал с места, не
двигался и, казалось, совсем забылся.
Зуайда решилась. Пригнувшись, неслышно касаясь земли, она подбежала к
Рыбьей Кости. Напрягая все силы, подняла ее на руки, потащила обратно к
камням...
Кендыри, сообразив, что и этот случай может ему пригодиться, порывисто
встал, закашлялся. Зуайда на бегу оглянулась, Кендыри заметил ее испуганный
взгляд. Она споткнулась, вместе со своей ношей упала и замерла, глядя на
приближающегося Кендыри затравленными глазами.
Кендыри изобразил на своем неподвижном лице улыбку, приложил палец к
губам, отвернулся, неторопливым шагом прошел сторонкой. Ему важно было
только, чтоб Зуайда знала: он видел.
Когда Кендыри, обойдя башню, снова вернулся к тому месту, ни Зуайды, ни
Рыбьей Кости среди камней уже не было. Кендыри самодовольно подумал, что в
искусной игре у него появился новый, небольшой, но вовсе не лишний козырь.
217
ГЛАВА
ДЕСЯТАЯ
Перед лицом твоих врагов
Ты в этот час - один.
Ну, что ж! Кто шел на тех врагов,
Все были, как один.
Прибавь к ста тысячам шагов, -
Достойный шаг один.
И осветится весь твой путь
Бессмертием, как Млечный Путь!
Смерть героя
1
Слуга Азиз-хона, Мир Али, - тот самый Мир Али, который когда-то увел из
селения Дуоб мать Ниссо, Розиа-Мо, - вторые сутки дежурил с пятнадцатью
басмачами в скалах, там, где река Сиатанг впадает в Большую Реку. Азиз-хон
велел ему, не обнаруживая себя, пропустить караван на ущельную тропу и затем
незаметно идти за караваном по пятам, чтобы отрезать путь к отступлению.
Мир Али в точности выполнил приказание Азиз-хона: караван спокойно
повернул от Большой Реки на сиатангскую тропу и углубился в ущелье; следом,
крадучись, двинулись басмачи.
К концу дня растянувшийся караван находился примерно на середине пути
от устья реки Сиатанг до селения. Впереди ехал верхом Шо-Пир. Он был доволен
своим путешествием в Волость. Хотя ему и не удалось повидать секретаря
партбюро Гветадзе, который уже с месяц странствовал, знакомясь с ущельями
верхних притоков Большой Реки, караван назначенных для Сиатанга товаров был
составлен отменно: в нем было все необходимое ущельцам. Помог Швецов,
принявший Шо-Пира как старого, закадычного друга. И хотя впервые за
несколько лет Шо-Пир снова стал в Волости Александром, да не Александром, а
Сашей Медведевым, он ясно осознал, что не тот он теперь, - и опытней, и
самостоятельнее, и умнее стал он с тех пор, как пришел в Сиатанг.
То и дело поворачиваясь в седле бочком, Шо-Пир поглядывал на идущих за
ним завьюченных лошадей.
Местами тропа была так узка, что высоко подтянутые вьюки проходили с
трудом. Левая их половина нависала над клокочущей внизу рекой, правая -
цеплялась за отвесные скалы. Лошади, пугливо кося глазом, шли по самому краю
обрыва, камешки из-под копыт сыпались в реку. Шо-Пир останавливал караван,
спешивался, вместе с караванщиками осторожно проводил лошадей через опасное
место поодиночке. Дважды за минувший день на неверных и узких карнизах
пришлось снимать вьюки и, балансируя над пропастью, переносить их на плечах.
Следом за Шо-Пиром на крупном осле ехал зимовавший в Волости дородный
фельдшер Ануфриев. Он не привык к горам, страдал головокружением, охал,
бледнел всякий раз, когда тропа вилась над пропастью. Пешком идти ему было
тяжело, ехать на лошади над такими отвесами он боялся, и потому Шо-Пир еще
три дня назад, отдав его лошадь под вьюк, предложил ему одного из самых
сильных и спокойных вьючных ослов, из тех, что шли в хвосте каравана.
Ануфриев почувствовал себя лучше, меньше жаловался на судьбу и даже вступал
в непринужденные беседы с Шо-Пиром, когда тот шел рядом, закрепив повод
своего коня на луке седла и предоставив коню идти без всадника.
Позади каравана, замыкая его, ехал верхом комсомолец Дейкин, посланный
в Сиатанг, чтоб организовать там первый советский кооператив. К трудностям
пути Дейкин относился с полным безразличием, настроение его было прекрасным,
грозная красота ущелья нравилась ему. Мурлыча себе под нос песенку, он с
удовольствием разглядывал острые зубья гранитных вершин, косматые перепады
реки, камни, на которые осторожно ставил подковы его маленький конь,
растянувшихся перед ним длинной цепочкой ослов, лошадей вдали, то и дело
исчезавших за ближайшим, огибаемым тропой мысом.
Чем больше приближался караван к селению, тем чаще фельдшер Ануфриев
задавал Шо-Пиру бессмысленные вопросы: какую квартиру получит он в Сиатанге;
не будет ли протекать крыша во время дождей; можно ли там достать ковры,
чтобы завесить стены обещанной ему комнаты; одолевают ли там самого Шо-Пира
блохи и комары?.. Фельдшер давно надоел Шо-Пиру, но, думая о том, что,
сбавив жирок, Ануфриев постепенно привыкнет ко всему, чего сейчас опасается,
и не желая ссориться с ним, Шо-Пир отвечал на все вопросы с неиссякаемым
благодушием.
- Так ты говоришь, - спрашивал фельдшер, - Даулетова сама амбулаторию
мне приготовила? А скажи, как с одою там будет: канавку мне подведешь или
ведрами придется таскать? Для больных, знаешь, воды много нужно, ведрами,
пожалуй, не натаскаешься!
- Можно и канавку, - думая о другом, отвечал Шо-Пир, положив руку на
круп шагающего осла. - Напрасно, товарищ Ануфриев, беспокоишься!
- А что, скажи-ка на милость, Даулетова жизнью своей довольна? Не
верится мне, чтоб так уж удобно устроилась.
- А что ей надобно особенного? Довольна, устроилась... Живем душа в
душу.
- Ну, да что ей! - ворчливо соглашался фельдшер. - Девка молодая, не
то, что я... Если б не заработок, разве б я поехал сюда? А она так, от прыти
одной стремилась. Насилу уберегся от нее осенью. Тащит меня к вам - и
никаких!.. Девушка напористая, даже бояться я стал ее! Как еще полажу с ней
в Сива... Сио... Тьфу, черт, никак не запомнить этих названий! Словом, в
Сиютюнге твоем, а?..
Но тропа становилась узкой. Шо-Пир вынужден был выйти вперед, взять
своего коня за повод, внимательно рассчитывать, можно ли здесь пропустить
вьюки без задержки? Снова бледнея, Ануфриев отставал от него, и Шо-Пир
радовался, что болтовня фельдшера оборвалась.
Приглядываясь к местности, Шо-Пир определил: скоро, вот, кажется, за
следующим мысом, будет пещера, где девятнадцать дней назад он расстался с
Ниссо... Все эти дни он думал о Ниссо беспрестанно.
Шо-Пир постарался отвлечься от неотступных мыслей, представил себе
Весенний праздник, который наступит послезавтра. Хорошо, что караван
подоспеет в Сиатанг как раз к этому событию. Конечно, сегодняшний переход уж
очень велик, следовало бы где-нибудь переночевать и прийти в селение завтра,
но единственная годная для ночевки площадка осталась позади. Нет, лучше
двигаться без задержки: вечерняя тьма придется на широкий участок пути, а
потом выйдет луна, лошади чуют тропу, не сорвутся, к полуночи, пожалуй, до
селения дотянутся...
Далеко опередив караван, Шо-Пир смотрит вперед, вдруг останавливается:
ему чудится далекий крик. Действительно, кто-то кричит непонятно где -
впереди, что ли? Или, может быть, Дейкин кричит в хвосте каравана?
Шо-Пир озирается, прислушивается. Сверху на тропу падает маленький
камень, конь Шо-Пира испуганно пятится. Что за чушь?.. Шо-Пир, закинув
голову, смотрит наверх, долго вглядывается в высокие скалы, замечает на
одной из них фигурку человека в халате, - человек размахивает руками, должно
быть, хочет обратить на себя внимание...
"Кого это нелегкая туда занесла?" - соображает Шо-Пир, стараясь
представить себе, как мог забраться человек на эту высь. Зрение у Шо-Пира
прекрасное, ему кажется... Нет, в самом деле... Ну конечно же, это
Карашир... Что ему делать там?
Шо-Пир машет ему рукой.
Карашир кричит во весь голос, но ветер относит его слова. Он снова
кричит, надрываясь, показывает рукой в сторону селения Сиатанг.
- А... а... и!.. А... а... и... А... и... ооо! - слышится Шо-Пиру.
Карашир повторяет и повторяет свой крик, Шо-Пир видит, как Карашир
пересекает себе горло ладонью и жестами старается изобразить, будто бы
держит в руках ружье. Шо-Пир напрягает слух, размышляет и, наконец, скорее
догадывается, чем слышит:
- Басмачи!.. Басмачи!.. Азиз-хон!..
И тогда сам выкрикивает те же слова, и Карашир подтверждает их кивками
головы и взмахами рук. Шо-Пир оглядывается; из-за мыса выезжает на осле
фельдшер Ануфриев, за ним тянется весь караван. Шо-Пир машет рукой, веля
Караширу спуститься, но сразу же понимает: здесь спуститься нельзя.
В грозную весть не хочется верить! Но само появление Карашира на этих
скалах подтверждает ее. Лицо Шо-Пира краснеет, он снимает с плеча винтовку,
полученную им в Волости, заряжает ее. Карашир, убедившись, что его
предупреждение понято, исчезает. Шо-Пир ищет его взглядом, но скалы наверху
пустынны, как прежде.
Шо-Пир сразу становится прежним - быстрым в расчетах, готовым встретить
опасность, уверенным в себе красноармейцем. Он мгновенно оценивает
обстановку: тропа узка, даже повернуть караван в этом месте нельзя; слева -
обрыв к реке, справа - отвесные скалы. Любая засада здесь грозит каравану
гибелью, всякая паника приведет к неминуемой катастрофе, - испуганные лошади
начнут сталкивать одна другую с тропы. Обстрел сверху, камни, сброшенные
оттуда, были бы неотвратимы, но наверху - Карашир, значит, басмачей там нет,
и, очевидно, им туда не пробраться, засада где-то впереди. Значит,
продвигаться вперед нельзя, но если удастся благополучно дойти до пещеры,
люди в ней могут укрыться. Басмачи вряд ли захотят уничтожить вьючных
лошадей, - они предпочтут захватить караван. Укрепиться самим в пещере,
перегородить камнями тропу впереди и позади каравана, - и можно
отстреливаться... Три винтовки - у Шо-Пира, у Дейкина, у Ануфриева;
охотничье ружье, переданное Шо-Пиром старшему караванщику. Патронов
маловато, - по двадцать на винтовку, всего шестьдесят.
Тронув повод, Шо-Пир едет дальше торопливой юргой, снова оставляя
караван позади. Лицо Шо-Пира сосредоточенно, он едет, зорко осматриваясь, ко
всему готовый, решительный. Огибает мыс, - тропа все так же узка. Вот над
тропою в скале зияет пещера, - всего в караване тринадцать человек, пожалуй,
уместятся!
Доехав до пещеры, Шо-Пир соскакивает с коня, перегораживает перед ней
тропу большим камнем, сворачивает другие, строит баррикаду. Караван тем
временем постепенно подтягивается. Шо-Пир видит недоумевающие, озадаченные
лица.
Через несколько минут все в караване узнают новость. Фельдшер Ануфриев
бледен, его пухлые губы дрожат, от испуга он заикается. Бормочет, что надо
бросить караван, самим бежать назад по тропе. Дейкин тоже бледен, но
сохраняет спокойствие; караванщики мрачны и насуплены... Все, однако,
безоговорочно повинуются приказаниям Шо-Пира. Самое главное: хвала Караширу,
нападение уже не будет внезапным! Люди поспешно снимают вьюки, оставляют их
на тропе между лошадьми, - так давки не будет, а если какая-нибудь лошадь и
погибнет, то груз сохранится. Вход в пещеру наполовину заваливают камнями -
прикрытие для стрельбы готово. Оставив людей в пещере и наказав им в случае
нападения отстреливаться, Шо-Пир отправляется на разведку. Бредет вперед по
тропе, ищет малейшей возможности взобраться на скалы - туда, откуда кричал
Карашир; может быть, засада еще где-нибудь далеко, может быть, тропа
свободна даже до самого селения, - сверху ее будет видно, солнце еще не
село.
Но, отойдя совсем недалеко, Шо-Пир слышит позади себя, - там, где-то за
караваном, выстрел, за ним другой, третий... Неужели басмачи оказались
сзади? Шо-Пир поворачивается, бежит назад. Где-то близко, кажется, над самым
ухом, раздается выстрел, проносится пуля, Шо-Пир слышит ее свист... Значит,
они и здесь, впереди!
И пока Шо-Пир бежит к пещере, пули щелкают по камням перед ним и позади
него.
- Скорей, скорей, - кричит Дейкин.
Шо-Пир хватается за протянутые к нему руки, его втягивают в пещеру. В
глубине, забившись в угол, стуча зубами, скорчился фельдшер.
- Бери винтовку! - кричит Шо-Пир, видя, что винтовка фельдшера лежит у
него под ногами.
Ануфриев берется за винтовку, беспомощно вертит ее в руках.
- Эх ты, курица! - кричит Шо-Пир. - Отдай ее Мамаджану, если сам не
умеешь!
Ануфриев охотно протягивает винтовку рослому караванщику. Тот, оскалив
в улыбке зубы, спокойно задвигает затвор, приваливается к камням,
закрывающим вход в пещеру. Из-за мыса впереди вырывается всадник; Шо-Пир
тщательно целится. Взмахнув руками, но не выпуская винтовки, всадник падает
с лошади. Ударившись о выступ скалы, летит дальше и исчезает в реке.
Выстрелы сыплются из-за мыса вдоль тропы: подсеченный конь Шо-Пира встает на
дыбы, пытается повернуться на двух ногах и навзничь валится под обрыв. Снизу
доносится глухой и короткий плеск.
- Не стреляй зря! - тихо говорит Шо-Пир Дейкину. - Береги патроны!
Видишь, не подобраться сюда им...
Тропа впереди пуста. Позади - до самого мыса - стоят лошади каравана,
разделенные снятыми вьюками. Вьючных ослов за мысом не видно.
Следующая пуля сбрасывает в реку стоящего под пещерой осла, на котором
ехал Ануфриев. Басмачи прекращают стрельбу, должно быть, поняв, что
укрывшихся в пещере людей пулями не достать. В тишине слышны только
сдавленные всхлипывания Ануфриева. Забившись в угол пещеры, он лежит, ...
