Павел Лукницкий. Ниссо
страница №10
....- Правильно! Зачем нам такую? - подхватил с другой стороны пустыря
Исоф. - Зараза она - наши жены не повинуются нам, Не собаки мы, хозяева мы
наших жен! Азиз-хону отдать ее!
- Отдать! Пусть уходит! - выкрикнул еще какой-то ущелец, перешагивая
через толкнувшуюся в его ноги овцу.
- Камнями бить!
Решающий момент был, казалось, упущен. Но тут сама Гюльриз легко, как
молодая, выбежала вперед.
- Довольно волками выть! - перекрывая все выкрики, возгласила она. -
Меня, старую, слушайте! Кто слушает змеиные языки? Лжет Рыбья Кость,
одержима она, наверно! Не мужчины взяли к себе Ниссо. Я сама взяла ее в дом,
моей дочерью сделать хочу, нет дочери у меня! Пусть живет у меня, пусть
посмотрят все, какой она будет! Силой взял ее себе Азиз-хон, не была она
женою ему, ничьей женой не была. Не ханская у нас власть, новая у нас
власть, какое нам дело до Азиз-хона?
Уронившая лицо на ладони, оскорбленная, полная смятения, ужаса, Ниссо
теперь подняла голову, следит за старой Гюльриз. А Шо-Пир, зная, что дело
решится голосованием, понимает, что расчет на Жен Пастбищ все-таки
провалился; он обдумывает, что надо сказать ему самому, простое, самое
важное. Он знает: ущельцы в своих настроениях переменчивы, язвительная
насмешка и короткая острая шутка сразу всех расположат к нему...Ему
вспоминается комиссар Караваев. Если бы, живой, он был сейчас здесь!..
А Гюльриз все говорила, рассказывая собравшимся о своей трудной жизни,
в которой ни один человек не мог бы найти дурного поступка. Это было
известно ущельцам. Даже самые враждебные Бахтиору люди относились к ней с
уважением и потому сейчас слушали Гюльриз, не перебивая. И когда Гюльриз
кончила говорить и воцарилось молчание, Мирзо-Хур испугался, что уже
подсчитанные им будущие барыши могут выскользнуть из его рук. Он поспешно
встал.
- Ты, Мирзо, молчи, - тихо сказал ему Кендыри. - Не надо тебе говорить.
- Скажу, не мешай, - махнул рукой купец и закричал собранию: - Пусть
так! Как старый соловей, пела нам Гюльриз! Может быть, и красиво пела! Может
быть, эту ханскую жену можно ставить здесь. Может быть, проклятие не падет
на нашу землю. Я чужой человек, я пришел из Яхбара. Там власть одна, здесь -
другая. Но для честных людей повсюду один закон! Вы забыли, Азиз-хон платил
за Ниссо сорок монет. Если у человека убежала корова и прибежала в чужое
селение и чужие люди оставили ее у себя и не хотят вернуть тому, от кого она
убежала, что скажет хозяин? Он скажет: "Отдайте мне деньги, которые стоит
она, иначе вы воры!" Кто же из вас хочет славы: все живущие в Сиатанге -
воры? Дайте мне сорок монет, я отнесу Азиз-хону, тогда не будет беды! Так
сказал я. Что ответите мне?
Довод купца снова вызвал волнение ущельцев: кто мог бы найти у себя
сорок монет?
Снова поднялся Науруз-бек:
- Большинством решать будем! Поднимайте руки. Считать будем руки!
- Считать! Считать! - закричали ущельцы.
И тут с места поднялся Кендыри. До сих пор он держался незаметнее всех.
Но он ясно ощущал: старики говорили то, чего ждал он от них, что ему было
нужно. Но результат ему был нужен другой. Людей здесь, в Сиатанге, для него
не существовало: в затеянной им тонкой игре он относился к ним, как к
фигурам на шахматном поле; Ниссо представлялась ему пока только одной из
пешек... Но именно этой пешкой рассчитывал он кончить большую игру...
Уверенный в себе, встав с места, он очень спокойно потребовал:
- Я говорить хочу!
Казалось бы, Кендыри был всего-навсего брадобреем. Почему бы
приверженцы Установленного захотели внимать ему? Но, услышав его
требовательный возглас, Науруз-бек закричал:
- Пусть говорит! Слушайте Кендыри все!
И покорные Науруз-беку старики мгновенно примолкли. В наступившей
тишине Кендыри не торопясь подошел к Шо-Пиру, улыбнулся ему, молитвенно
сложив на груди руки, обратился к ущельцам.
- Я маленький человек, - тихо начал Кендыри. - Я живу здесь, да простит
меня покровитель, но раньше я жил за Большой Рекой... И теперь хожу туда по
милости Мирзо-Хура. Доверяет он мне свои торговые дела. Маленькие люди любят
слушать разговоры о больших людях. Азиз-хон - большой человек во владениях
своих, и большие о нем идут разговоры. Слушал я, почему не послушать? Так
говорят: купил он себе молодую жену и жил с ней. Жена Азиз-хона была как
лепесток цветка. Но женщины подобны воде; пока стенка кругом, вода
неподвижна, чиста, и в ней отражается небо. Если стенка сломается, вода
убегает из водоема, бежит бурная, мутная, бьется по камням, не находит себе
покоя и сама не знает своего пути: куда наклон есть, туда и бежит, все
ниже... Не закрыл ворот дома своего Азиз-хон. Убежала его жена. Вот она: вы
все ее видите! Разные здесь говорились слова. Говорили, что солнце погаснет,
если в Сиатанге останется женщина, принесшая грех. Но не эта женщина решает
судьбу миров. Что она? Жена, неверная мужу! А разве мало в мире неверных
жен? Разве перестает от этого расти хоть одна травинка?.. Нет! Судья
Науруз-бек был не прав. Он принял пылинку за гору. И Бобо-Калон был не прав.
Гюльриз хочет взять Ниссо в дочери? Старой женщине нужна в хозяйстве
помощница... Жалко нам этого? Нет. Может женщина жить одна? Я слышал о
законах советской власти: по этим законам женщина может жить одна; пусть
живет здесь и пусть работает. Ей тоже можно участок дать: захочет сеять
пшеницу, пусть сеет... Мирзо-Хур говорит: Азиз-хону надо сорок монет отдать?
Ха! Нужна ему жена, которая покрыла себя позором! Не нужна, плевать ему на
такую жену. Он уже купил себе новую - моложе и красивее Ниссо, и заплатил за
нее сто монет. Азиз-хон - богатый человек и могущественный, каждый день он
может покупать себе новых жен! Что ему эти сорок монет! Он может их бросить
под копыта ослу, он может их бродячим музыкантам отдать... Он не вспомнит о
них... А если нужно их отдавать, разве Ниссо сама не может вернуть? Пусть на
ней лежит долг. Что ж? Кто живет без долгов? Разве все вы не должны
Мирзо-Хуру? Разве вы воры, что до сих пор не отдали долгов купцу? Купец
доверяет всем. Дело купца - кредит. Мирзо-Хур уже сказал свое слово, он уже
поверил Ниссо, что она может вернуть долги. Вот она сидит в новом платье!
Его дал Ниссо в долг сам Мирзо-Хур. Он дал ей шерсть, чтобы она вязала
чулки, она уже вяжет их, работает, чтоб отдать долг Мирзо-Хуру. Пусть
работает дальше. Пусть два года работает - она отдаст все долги и те сорок
монет, что Азиз-хон заплатил за нее. Мы знаем: Шо-Пир хочет помочь ей,
Бахтиор тоже хочет помочь, иначе разве решила бы Гюльриз взять себе Ниссо в
дочери? Вот я о себе скажу: я нищим пришел, теперь все есть у меня. Спасибо
купцу, помог мне. Знал он: тот, кто пришел сюда, не уйдет назад. Я не ушел и
все долги ему отдал. Кто из нас не отдаст свои долги купцу? Разве мы не
честные люди? Я вам скажу: он немножко обижен, торговля его не идет, он даже
хочет отсюда уйти, признаюсь вам, он говорил мне. Зачем обижать его? А если
он, правда, захочет уйти? Все долги ему тогда сразу отдавать! Разве можем мы
это? Я спрашиваю: кто мог бы сразу отдать все долги?
Кендыри замолк. Ущельцы молчали. Озадаченный неожиданной речью Кендыри,
не понимая, что заставило его встать на защиту Ниссо, Шо-Пир тоже молчал.
Шо-Пир видел, что речь Кендыри не вызывает ни у кого возражений, Бобо-Калон
молчит, Науруз-бек молчит, и все старики молчат. Шо-Пир чувствовал, что за
словами Кендыри скрывается нечто, совершенно ему не понятное, но вместе с
тем было ясно: Кендыри требует оставить Ниссо в селении. Его доводы вовсе не
так убедительны для тех, кто с таким ожесточением требовал изгнания Ниссо,
однако никто ему не возражает, все как будто согласны с ним... И ведь почти
все, что сказал Кендыри, мог бы сказать и сам Шо-Пир... Во всяком случае,
Кендыри говорил не как враг. Черт его разберет, что тут происходит!
А Кендыри уже оборачивается к Шо-Пиру, открывая свои желтые зубы:
- Ты хотел, Шо-Пир, чтобы все поднимали руки? Считай! Вот моя первая -
за то, чтобы Ниссо осталась. Пусть живет среди нас, свободной будет пусть!
Кто еще поднимет руки за мной?
Кендыри глядит на толпу. И - странное дело - первым поднимает руку
Науруз-бек. Старики в недоумении глядят на него, он кивает им головой, и,
слепо повинуясь ему, они медленно тянут вверх руки. Поднимаются руки
Гюльриз, Саух-Богор и всех пришедших с Верхнего Пастбища женщин... Поднимают
руки бедняки, получившие сегодня участки. Шо-Пир, не веря глазам, видит, что
голосующих за Ниссо уже явное большинство. Бобо-Калон встает и, глядя под
ноги, медленно уходит с собрания. Мирзо-Хур царапает свою бороду, но
молчит...
Ниссо стоит выпрямившись, на лице ее красные пятна.
- Что скажешь, Шо-Пир? - то ли с торжеством, то ли с насмешкой
улыбается Кендыри. - Народ решил: она остается здесь!
Шо-Пир не отвечает ни словом: да, народ так решил, и это хорошо, но
Шо-Пир недоволен собой, - случилось что-то, чего он не может понять. Одно
ясно ему: над приверженцами Установленного Кендыри имеет необъяснимую
власть. Нищему брадобрею, пришельцу из иного мира они повинуются слепо. Кто
такой Кендыри? В чем тайная сила его? Каковы истинные его намерения?
Шо-Пир поднимается и устало заявляет, что собрание окончено. Ущельцы
расходятся медленно, перешептываются. Науруз-бек успокаивает негодующего
купца.
67
ГЛАВА
СЕДЬМАЯ
С тех пор как три зерна взросли, -
Ячмень, пшеница, рожь, -
Других найти мы б не могли
В опаре всех хлебов.
Три страсти в жителях Земли -
И больше не найдешь -
Страх, вера и любовь легли
В основу всех основ.
Но мы без страха век иной
Основой укрепим двойной!
Встающее солнце
1
Конечно, Бахтиор все это сделал бы гораздо быстрее, но его уже не было
в Сиатанге, а у Ниссо еще не хватало сноровки: ведь ей до сих пор никогда не
приходилось выкладывать каменные стены! К тому же приготовленные камни были
разной величины, и, прежде чем выбрать подходящий, приходилось перебрасывать
всю кучу, наваленную в углу. Выбрав камень, Ниссо вертела его, прилаживая то
так, то иначе, - ей казалось, что камень не лег достаточно прочно и что под
тяжестью других он обязательно упадет.
Пока день за днем она таскала в корзине камни от подошвы осыпи и месила
глину, - ей представлялось, что выложить стену - самое пустое и легкое дело.
Конечно, эта - третья - стена пристройки будет ничуть не хуже двух первых,
поставленных Бахтиором. Сегодня Ниссо трудилась с рассвета, но к полудню ей
удалось поднять стену не выше, чем до своей груди, и работа становилась
тяжелей с каждым часом, потому что камни приходилось поднимать все выше...
Ниссо работала без передышки: ей хотелось как можно скорее увидеть
комнату готовой, покрытой плоскою крышей, вровень с крышей всего дома. Надо
будет посередине обязательно сделать очаг, хотя Шо-Пир и говорит, что
никакого очага не нужно, зачем, мол, в одном доме два очага? Будь дом
Бахтиора таким же, как все дома в Сиатанге, - одно помещение для всех, -
можно бы и не спорить. Но ведь сам Шо-Пир хочет, чтоб здесь каждый жил в
своей комнате, и если у Ниссо теперь тоже будет отдельное жилье, то как же
не сделать в нем очага!
Ниссо вся измазалась, глина кусочками засохла даже в ее волосах. Если б
Ниссо работала и дальше одна, ей к вечеру не удалось бы выложить стену выше
чем до уровня своих плеч. Но вот сейчас, после того, как Шо-Пир вошел сюда и
укладывает камни сам, а Ниссо только подносит ему те, на которые он
указывает, работа идет с изумительной быстротой. Как ловко он все делает!
Тот камень, который Ниссо несет, сгибаясь, охватив двумя руками и прижав к
животу, Шо-Пир принимает на ладонь, - подбросит его на ладони, чтоб он
повернулся как нужно, и сразу кладет на раствор глины с соломенною трухой. И
камень ложится так, будто местечко поудобнее выбирал себе сам.
- Вот этот теперь, Шо-Пир? - спрашивает Ниссо, дотрагиваясь до
надтреснутого валуна.
Шо-Пир оборачивается.
- Не этот. Вон тот, подлиннее.
- Этот?
И, приняв от Ниссо камень, Шо-Пир продолжает разговор:
- Значит, там, говоришь, трава хуже была?
- Наверное, хуже. Голубые Рога никогда так за лето не отъедалась.
- Может быть, она больна была?
- Нет, не взял бы ее тогда яхбарец у тетки... Там у нас все коровы были
очень худые... А эта... Когда я первый раз ее чистила, я удивлялась: ни
одного ребра не нащупать... И такая большая!
- Положим, больших коров ты и не видела! Вон тот теперь дай... Этот
самый... У нас в России такие коровы есть, - эта теленком показалась бы! Как
в раю, Ниссо, ничего у вас тут хорошего нет... Бревен для крыши и то не
найдешь подходящих.
- А те, Шо-Пир, что вчера принес?
- Это тополевые жердочки-то? Да у нас из таких и дрова нарубить
постыдятся. У нас вот бывают деревья! - Шо-Пир широко развел руки. Затем,
кинув глиняный раствор. Размазал его по кладке.
- Все хорошее у вас, - задумчиво вымолвила Ниссо, подавая новый камень.
- Почему же ты живешь здесь?
- А вот хочу, чтоб у вас все тоже было хорошим! Тебя вот, красавицу
хочу сделать хорошей.
- Меня? - серьезно переспросила Ниссо и умолкла.
Несколько минут они работали в полном молчании.
- Шо-Пир! А как же у вас бывает, если у вас не покупают жен?
- Как бывает? А просто: если кто любит, то и говорит ей: "люблю". И
если она тоже скажет "люблю", то и женятся.
- И все?
- А что же еще? - улыбнулся Шо-Пир. - Свадьбу играют. В книгу запишут,
что муж и жена. И все.
- Сами пишут?.. Вот возьми, этот годится?
- Годится, давай! Сами и пишут: имя свое... И ты будешь замуж выходить
- напишешь.
Ниссо опять замолчала. Слышалось только постукивание камней.
- Никогда замуж не выйду! - решительно сказала Ниссо.
- Почему же так, а?
- Потому, что никто меня не полюбит... Плохая я?
- Чем же плохая ты?
- Конечно, плохая!.. Из-за меня солнце на землю может упасть... Все
люди умрут, я умру, ты умрешь... Я не хочу, чтоб погасло солнце!
- Эх, ты! Только и дела солнцу, что на землю падать из-за девчонок.
Глупые люди болтают, а ты слушаешь!
- Разве Науруз-бек глупый? И Бобо-Калон глупый? Все говорят: он
мудрейший! Я неверная жена, я зараза для всех, очень я, наверное, плохая...
Разве ты не слышал, что про меня говорили? Помнишь, что про меня закричала
Рыбья Кость? Зачем ты мне дом строишь, Шо-Пир? Почему не гонишь меня? Я,
наверное, зло тебе принесу... Знаешь, Шо-Пир, я все думаю... Вот возьми еще
этот камень...
- Эх, Ниссо, ты, Ниссо! Ну, о чем же ты думаешь?
Ниссо нахмурилась: может быть, в самом деле не говорить Шо-Пиру, о чем
она думает? Может быть, он рассердится, если она скажет ему, что ей хочется
умереть? Зачем жить ей, когда она такая плохая? Зачем приносить людям
несчастье? А главное, зачем приносить несчастье Шо-Пиру? Нет, лучше не надо
ему говорить.
- Опять замолчала! Ну, о чем же ты думаешь? Что в самом деле очень
плохая? Да?
- Конечно, Шо-Пир! Так думаю...
- А скажи, кому и что плохого ты сделала? Убила кого-нибудь? Или
украла? Или с утра до вечера лжешь?
- Не знаю, Шо-Пир... Нет! А слушай, правду тебе скажу... Хочу я
убить... Вот так - нож взять и убить, сразу ножом убить!
- Ого! Кого это? Ну-ка дай камень, вон тот... Не меня ли уж?
- Тебя? Что ты, Шо-Пир, нет! - Ниссо кинула такой изумленный взгляд,
что Шо-Пир в этом забавлявшем его разговоре почуял нечто серьезное. - Как
мог ты подумать? Тебя я... - Ниссо чуть не сказала то самое слово, которое
поклялась себе не произносить никогда. - Тебя я... не хочу убивать...
- А кого же?
Ниссо бросила обратно в груду поднятый ею камень, подступила к Шо-Пиру,
с удивлением наблюдавшему за ее вдруг исказившимся лицом, и сказала тихо,
внятно, решительно:
- Азиз-хона я хочу убить... И всех, кто против меня...
- Ну-ну! - только и нашелся, что ответить, Шо-Пир. - Давай-ка лучше,
Ниссо, дальше работать.
Ниссо снова стала подавать камни. Стена уже была высотою по плечи
Шо-Пиру, и он работал теперь, занося руки над головой. Это было неудобно, он
подложил к основанию стены несколько крупных камней, встал на них.
- Нет, Ниссо! - наконец сказал он. - Ты совсем не плохая. Самое главное
- ты, я вижу, хочешь работать; это очень хорошо, что ты никогда не сидишь
без дела. Гюльриз очень довольна тобой. Ты ей помогаешь во всем.
- Конечно, помогаю. Она одна... Ты по селению ходишь, Бахтиор ушел...
Скажи, Шо-Пир, почему так долго нет Бахтиора?
- А ты что, соскучилась?
- Я не соскучилась. Гюльриз говорит: почему его нет так долго?
- Значит, караван еще не пришел в Волость. Бахтиор ждет его там,
наверное...
- Шо-Пир!
- Ну?
- Я не понимаю, скажи...
- Чего ты не понимаешь?
- Не понимаю, почему здесь все люди говорят, что голодные... Вчера -
тебя не было - Зуайда приходила сюда, с Гюльриз разговаривала, со мной тоже
вела разговор: плачет и говорит - голодная. Почему голодная? Яблоки есть,
ягоды есть, молоко есть... Разве это плохо? Когда я в Дуобе жила, мы вареную
траву ели, только вареную траву, и говорили: ничего, еще трава есть! Жадные
в Сиатанге люди! По-моему, тут хорошо!
- Да, конечно... Здесь хорошо... - медленно проговорил Шо-Пир, и ему
вдруг вспомнилось сочное жареное мясо с картошкой и луком - с поджаренным,
хрустящим на зубах, луком, без которого не обходились и дня в
красноармейском отряде. Отряд водил за собой отару скота. Каждый вечер, едва
раскинут палатки... Э!.. Шо-Пиру так захотелось есть, что он провел языком
по губам... Здесь вот, когда Шо-Пир глядит на барана, он забывает, что этого
барана можно зажарить и съесть. Раз в год, не чаще, ущельцы решаются
зарезать барана, - ох, эта каждодневная гороховая похлебка! Да яблоки, да
тутовые сушеные ягоды и кислое молоко... Раз бы пообедать досыта, котелок бы
борща со сметаной, черного хлеба с маслом!
- Конечно, Ниссо, - повторил он, - здесь хорошо. Погоди, вот привезет
Бахтиор муку, станет еще лучше... А помнишь, я тебя спрашивал... Скажи,
Ниссо, почему ты не хочешь вернуться в Дуоб?
- Зачем? Там все люди чужие.
- Но ведь ты там родилась?
- Злые все со мною были там. Азиз-хону тетка меня продала.
- А в Яхбаре тоже все чужие?
- Тоже. Чужой народ.
- А здесь?
-Здесь? Сначала думала: тоже чужие...
- А теперь?
- Бахтиор, Гюльриз, ты... Еще Зуайда, Саух-Богор... Нет, не чужой
народ.
- Как же ты говоришь - не чужой? А я вот русский?
- Ты, Шо-Пир? Ты, наверное, смеешься? Ты и есть самый мой народ!
- А кто же не твой народ?
- Азиз-хон - не мой, Науруз-бек - не мой, Бобо-Калон - не мой, Рыбья
Кость - не мой. Все, кто зла мне хотят, - не мой!
Шо-Пир улыбнулся и даже перестал укладывать камни.
- Ну, я согласен. Только вот Рыбья Кость - не чужая.
- Она не чужая? Что она про меня говорила!
- Ну, глупости говорила, ты еще с ней помиришься.
- С ней? Никогда! - со злобой выкрикнула Ниссо. - Вот чужая, вот
ящерицын язык! Крысу ей в рот!
Шо-Пир опять рассмеялся. Ниссо обиделась.
- Ты не знаешь, Шо-Пир. Она не любит тебя и Бахтиора не любит... Она
Бахтиору даже осла не дала, когда он уходил.
- Как не дала? А где же ее осел?
- Видишь, Шо-Пир! Ты ничего не знаешь, Бахтиор по всему селению ходил,
ослов собирал, так?
- Так.
- К ней пришел тоже. Я же знаю! Ты на канале был, а я с Бахтиором
вместе ходила - помнишь, ты сам сказал: помоги ему согнать всех ослов...
Рыбья Кость не дала. Карашир больной был, опиум курил, мы пришли. Рыбья
Кость нас прогнала, сказала: не дам своего осла. Бахтиор ругался. Мы ушли.
Не дала!
- Почему же он мне ничего не сказал?
- Не знаю. Ты сказал - двадцать пять ослов, мы двадцать четыре собрали.
Когда Рыбья Кость нас прогнала, мы в другой дом пошли - к Зуайде мы пошли.
Брат ее, Худодод, дал последнего... Ничего, он хороший человек тоже... А
Рыбья Кость - как змея, ненавижу ее!
- Ну, насчет нее мы с тобой еще разберемся. Давай-ка дальше работать.
Только вот что: полезай наверх, мне уже не достать, теперь я тебе камни
подавать буду, а ты укладывай. Если я полезу, пожалуй, стена обвалится.
- Не влезть тут, Шо-Пир, камни могут упасть.
- Давай подсажу!.. Э-эх!
Подхватив Ниссо, Шо-Пир вдруг впервые почувствовал силу и гибкость
девушки, безотчетно прижал ее к себе. Но сразу же высоко поднял ее на
вытянутых руках... Она уцепилась за камни и села верхом на стенку. Уловив в
растерянных глазах Ниссо необычный блеск, Шо-Пир сказал себе: "Глупости! Она
же еще девчонка!" - и, резко наклонившись над грудой камней, выбрав самый
увесистый, подал его Ниссо:
- Держи крепко, не урони... Тяжелый!
Ниссо ухватила камень, втиснула его в раствор глины.
Продолжая работать, они молчали. Стена была уже выше роста Шо-Пира.
2
Отдав купцу своего осла, Карашир так накурился опиума, что трое суток
подряд находился в мире видений. Давнишняя мечта о счастливой жизни томила
его. Ему казалось, что он идет посреди реки, по плечи погрузившись в золотую
воду. Вода приподнимает его и несет вниз с невероятною быстротой. Он
взмахивает руками, и золото волнами разбегается из-под его рук. Он делает
шаг - и целые страны проносятся мимо. То перед ним страна из прозрачных
фиолетовых гор. Карашир видит женщин, живущих внутри этих гор, они движутся
в фиолетовой толще, как рыбы в глубинах озера, - они спешат к берегу, чтоб
увидеть его, могучего и знатного Карашира; он устремляется к ним, но чем
ближе подходит к берегу, тем плотнее становится вода, - и Карашир не может
передвигать ноги; ему кажется, что он увязает в этой золотой и страшной
трясине; он кидается обратно к середине реки, а женщины на берегу смеются...
Течение вновь подхватывает его, он делает шаг, и - проходит, может быть,
вечность - перед ним уже другая страна: горы покрыты коврами, вытканными из
разноцветной шерсти, он приближается к ним и видит: песок по берегам реки -
совсем не песок, а россыпи белого вареного риса, и людей кругом нет, и,
кажется, весь этот рис приготовлен для него одного, стоит только нагнуться;
но едва он приближался к берегу, ковровые склоны гор покрывались полчищами
зеленых крыс, они сбегались к реке и начинали пожирать рис, и Карашир
слышал, как чавкают и хрустят зубами эти неисчислимые полчища... Он в страхе
снова кидался к середине реки, и течение подхватывало его, и по берегам
открывались новые страны... Время исчезло в этом беге по золотой реке,
тысячи стран уже промелькнули мимо, надежды сменялись самым страшным
отчаянием. Карашир то радовался, то кричал от ужаса... Карашир выбрался из
золотой реки только на третьи сутки, когда вода в ней вдруг стала не
золотой, а обыкновенной и очень холодной. То Рыбья Кость, которой надоели
крики и бормотанья мужа, вылила на него три больших кувшина холодной воды.
Но и очнувшись, Карашир долго еще пролежал на каменных нарах, не в
силах приподнять голову, которую раздирала невыносимая боль. Однако он
затих, и Рыбья Кость знала, что теперь, пролежав еще полдня, он, наконец,
придет в себя.
Когда сознание окончательно вернулось к Караширу, он увидел, что Рыбья
Кость сидит на полу и, катая между коленями большой круглый камень,
перемалывает в муку сухие ягоды тутовника. А вокруг нее сидят восемь детей,
ждут, когда мать сунет им по горсти этой сладкой муки.
- Дай мне тоже, - чуть шевеля губами, цедит Карашир и протягивает с нар
волосатую руку.
- Опомнился? - злобно глядит на него Рыбья Кость и отшвыривает его
руку. - Где мука?.. Ну-ка, скажи теперь, где мука?
- Ты... оглашенная! Какая мука? У тебя под носом что?
- Не эта, собачий хвост! Пшеничная мука где? Ну-ка, вставай! - Рыбья
Кость дергает Карашира так, что он падает с нар. - Три дня валяешься... Где?
Карашир садится на полу, припадая к каменным нарам, потирает ушибленный
бок, силится вспомнить.
- Не понимаю, - нерешительно говорит он.
- Не понимаешь? Черви мозги твои съели. Пусто у тебя там, пусто, а?
Потянувшись к Караширу, Рыбья Кость больно долбит его кулаком по лбу.
Карашир отстраняется, он чувствует себя виноватым, он не хочет ссориться с
женой и сейчас боится ее.
- Не помню, - бормочет он, - болит голова...
- Осел где? Где осел наш? Я спрашиваю... Где?
- Осел?
Ага! Теперь Карашир сразу все вспомнил. Как же это было в самом деле?
Он шел на свой новый участок и вел осла. Зачем он повел с собой осла? Ах,
да, он ходил за глиной, чтобы подправить края канавки, потому что вода
просачивалась между камнями. Когда он проходил мимо лавки, купец окликнул
его; он не хотел отвечать, но купец окликнул его еще раз... Он остановился.
Тут-то все и произошло: купец потребовал у него осла за долги, последовала
ссора, а потом купец сказал, что, получив осла, даст в долг до весны целый
мешок муки. А перед тем Рыбья Кость ругалась и требовала, чтоб свое
собственное зерно Карашир размолол на мельнице, а он не согласился, потому
что на собрании решили не трогать зерна, - и Шо-Пир так велел, и Бахтиор, и
все так решили. И купец сначала тщетно уламывал Карашира, а потом как-то так
получилось, что в руках Карашира оказался кулек с опиумом, и он отдал купцу
осла и только просил, чтобы купец дал ему довезти на осле мешок муки до
дому. Купец сказал, что лучше сделать это ночью, чтоб в селении не было
пустых разговоров. Он согласился и, сбросив глину, оставив осла купцу,
вернулся домой и сказал жене, что осла пришлось отдать, но зато ночью они
вместе сходят к купцу и возьмут у него мешок муки... А потом... Что же было
ночью? Нет, он не помнит, что случилось ночью, и вообще больше ничего не
помнит.
- Ты за мукой к Мирзо-Хуру ходила? - спрашивает Карашир, потирая
ладонью разбитый лоб.
- Ходила.
- Где мука?
- Это тебя, собачье племя, надо спросить, где мука! Не дал мне купец
муки.
- Почему не дал?
- Сказал: "Твоя мука твоей и останется, но будет пока лежать у меня. У
тебя сейчас есть свое зерно, когда не будет его, тогда дам".
- А ты объяснила ему, что...
- Что ему объяснять? Смеяться стал, кричал: "Постановление, для дураков
постановление!.. Просто власть хочет себе все зерно забрать, советским
купцам, наверное, его продали, ждут, когда за ним явятся. А вы верите!" Вот
что он сказал! Еще сказал: "Мельница в крепости есть, идите и мелите свое
зерно, пока Бахтиора нет. Ночью, - сказал мне, - иди, чтоб ни Шо-Пир, ни его
прислужники не увидели..." Я ему сказала, что для посева тогда не хватит, он
мне: "Пять лет каждую весну тебе для посева даю, неужели на шестой год не
дам?"
- Дает? Так дает, что теперь и молоть нам нечего!
- Молчи ты, дурак! Он правду сказал: дает все-таки... А теперь я больше
голодной не буду. Тебя ждала, когда дэвы выйдут из твоей головы. Сегодня
ночью снесем наш мешок на мельницу.
- Смеешься? - привстал с нар Карашир. - Против постановления я не
пойду!
- Пойдешь!
- Не пойду!
- Пойдешь! - прошипела Рыбья Кость. - Довольно... Я Бахтиору осла не
дала, боялась, что пропадет! Ты отдал купцу его, пропал он. Теперь молчи,
или уши я оторву тебе! - и она вцепилась ногтями в ухо Карашира. - Пойдешь?
Карашир молча старался оторвать пальцы Рыбьей кости от своего уха. Она
ударила его по щеке и, рассвирепев, стала лепить оплеуху за оплеухой.
Ошалелый, он вырвался, наконец, и, отмахиваясь, пополз на коленях в глубину
нар. Соскользнув с них, опрометью кинулся к выходу, нечаянно наступив на
руку дочки. Девчонка пронзительно взвизгнула, заревела. Рыбья Кость кинулась
к ней, а Карашир тем временем выбежал во двор и, проскочив его, оказался
среди беспорядочно нагроможденных скал. Здесь, слабая от паров опиума,
голова его закружилась, он опустился на землю в расщелине между скалами,
уронил голову на руки, замер в отчаянии. Затем, света не видя от головной
боли, заполз поглубже в расщелину и, скрытый от посторонних глаз, завалился
спать.
Успокоив ребенка, Рыбья Кость вышла искать Карашира. Но, не найдя его
во дворе, вернулась в дом. "Увидит, что я успокоилась, придет сам!" Карашир,
однако, не возвращался. "Надо его найти, - подумала Рыбья Кость, - а то еще
накурится снова!"
Пересекла двор и, углубляясь то в один, то в другой проход между
скалами, добрела до круглой площадки, где ущельцы недавно молотили хлеб.
Здесь Карашира тоже не оказалось. Рыбья Кость повернула обратно и неожиданно
увидела невдалеке стоящую на коленях Ниссо.
Рыбья Кость, крадучись, приблизилась к ней и, скрытая углом скалы,
остановилась. Раздвигая руками щебень, Ниссо собирала в мешок оставшуюся от
обмолота и занесенную ветром соломенную труху. "Вот как, - со злобой
подумала Рыбья Кость, - за чужой соломой охотится!" - и подошла вплотную к
Ниссо.
Ниссо резко обернулась, не поднимаясь с колен.
- Это ты? - едко произнесла Рыбья Кость. - Я слышу шорох - думаю, не
курица ли моя сюда забежала... Что делаешь?
- Крышу обмазывать надо, глина есть, соломы нет, вот собираю, - холодно
вымолвила Ниссо.
- Твоя, наверно, солома?
- Ничья, по-моему... труха это, ветер занес...
- Добрый ветер! От своих отнимает, чужим приносит... Покровитель да
поможет тебе! Слышала я, Бахтиор для своей батрачки выстроил дом? Хорошо
властью быть, можно батрачку взять - никто ничего не скажет... Жалею тебя,
ездят теперь на твоей спине!
Возмущенная Ниссо вскочила:
- Глупости говоришь! По своей воле работаю!
- Для себя или для людей?
- А хотя бы и для людей? Для хороших людей не жалко!
- Это кто хороший? - подбоченилась Рыбья Кость. - Бахтиор, что ли? Был
факир, как мы, власть взял, белый халат надел, теперь разбогатеть хочет?
Из-за него мои дети голодны, сама голодна. Свой хлеб и есть нельзя даже!
- Ничего ты не понимаешь! Шо-Пир объяснял...
- Собака твой Шо-Пир! Для тебя он хороший, для меня собака. Бахтиор
тоже для тебя хороший... Одного мужа мало, еще двух завела! Дрянь ты...
- Я дрянь? Ах ты, змеиная кожа! - вдруг рассвирепела Ниссо, кинулась к
Рыбьей Кости и вцепилась ей в волосы. - Скажи еще - дрянь?!
Рыбья Кость, в свою очередь, вцепилась в косы Ниссо, крича:
- Дрянь, воровка, чужую солому крадешь! Убирайся отсюда!
Таская одна другую за волосы, обе повалились на землю. Если б камни не
были острыми, драка продолжалась бы долго. Но, ободрав себе бок, Рыбья Кость
вскочила первая и с пронзительным криком: "Убить меня хочешь, убить!" -
схватила с земли острый камень, швырнула его в Ниссо. Ниссо уклонилась,
рванулась к Рыбьей Кости, но та, продолжая ругаться, уже скрылась за углом
скалы.
3
Ниссо вернулась домой злая и недовольная собой. Стоило ей, в самом
деле, связываться с этой полоумной? Рыбья Кость исцарапала руки и плечи
Ниссо да еще разорвала платье. Впрочем, ей тоже досталось. Ниссо с
удовольствием вспомнила нанесенные Рыбьей Кости удары. Уж конечно, Рыбья
Кость теперь по всему селению будет говорить о ней гадости. Пусть! Ниссо
покажет всем, что ей плевать на подобные разговоры. А для Шо-Пира... ну и
для Бахтиора, Ниссо будет делать все, все!
Замешивая принесенную соломенную труху в жидкой глине, Ниссо с
нетерпением ждала Шо-Пира, чтоб вместе с ним обмазать крышу пристройки.
Бахтиор и Худодод, отправляясь в Волость, обещали вернуться не сиатангской
тропой, ведущей от Большой Реки, а более коротким, хоть и трудным путем, -
через перевал Зархок. Тропинка к перевалу, идущая мимо дома Бахтиора,
поднималась зигзагами прямо по склону встающей за садом горы. С утра в этот
день Шо-Пир ушел вверх по тропинке, чтобы где-то на пути к перевалу починить
тот висячий карниз, через который Бахтиору и Худододу будет очень трудно
провести груженых ослов. И вот уже скоро закат, а Шо-Пира не видно!
Не дождавшись Шо-Пира, Ниссо подняла на крышу плоское корыто с
раствором. Подоткнув платье, ползая на корточках, она ладонями размазывала
глину по крыше. Время от времени поглядывала на уходившую вверх от сада
тропинку, - воздух был чист и прозрачен. Тропинка видна издалека; Шо-Пир все
не появлялся. С тех пор как исчезла луна, ветра не было, - осень, казалось,
выпросила себе у зимы еще немного покоя и из последних сил держалась в
сиатангской долине. Но даже и в безветренную погоду дни были холодными.
Ниссо зябла и, думая о Шо-Пире, досадовала, что до сих пор не связала ему
чулки, - ведь там, на пути к перевалу, сейчас еще холоднее. Ведь он не
прожил всю жизнь в Высоких Горах, не привык, наверное, плохо ему!
"Только кисточки сделать осталось, - думала Ниссо. - Домажу вот этот
угол, возьмусь за чулки, завтра ему подарю, не то еще выпадет снег..."
Но и домазывать угла ей не захотелось. Бросив обратно в корыто
зачерпнутую было пригоршню жидкой глины, Ниссо обтерла руки, спустилась с
крыши во двор. Наскоро обмывшись в студеном ручье, направилась к террасе,
чтобы выпросить у Гюльриз моточек синей шерсти.
Подойдя к террасе, Ниссо увидела Гюльриз, стоявшую неподвижно, спиною к
ней. Запрокинув голову, старуха глядела из-под ладоней на зубчатые, облитые
снегами и в этот час окрашенные густым потоком заката вершины горного
склона.
- Что смотришь, нана?
Тут только Гюльриз заметила девушку, потерла ладонью напряженную шею,
тяжело вздохнула:
- Если Бахтиор не придет завтра или сегодня, пропала наша богара.
- Какая богара, нана?
- Вот желтое пятнышко, видишь? - Гюльриз протянула жилистую руку к
горам и повела худым пальцем по очертаниям горящих в закате склонов. - Там
посеял Бахтиор богару. Видишь?
- Вижу теперь, - произнесла Ниссо. - Ничего не говорил он мне. Почему
так высоко?
- Где найдешь ближе землю? Просила его сразу после собрания пойти
принести хлеба, а он: "Некогда, мать! Успею. Сначала в Волость надо
сходить!" Все о других думает, о себе думать не хочет. И Шо-Пиру сказал:
"Ничего, долго еще не пропадет богара". А я знаю - пропадет. Завтра сама
пойду туда; старая я теперь, как взобраться, не знаю. Молодой была - ничего
не боялась.
- Не ходи, я пойду! - не задумываясь, сказала Ниссо.
Старуха оглядела девушку, будто оценивая ее силы. С сомнением покачала
головой:
- Носилки длинные, длиннее тебя. Ты ходила с носилками?
- Никогда не ходила, - призналась Ниссо.
- Тогда как пойдешь? Качаться на скалах надо, на одном пальце стоять,
другой ногой - дорогу искать. Ветер дует, тяжелые носилки за спиной, с ними
прыгать нельзя... Много лет надо ходить с носилками, чтоб научиться лазить в
таких местах. Упадешь - мертвой будешь! Бахтиор подкладки из козлиного рога
к подошвам привязывает, когда ходит на богару. Он взял их с собой, других
нет... Шо-Пир хотел пойти туда, я сказала ему: нельзя, не обижайся, русский
не может так ходить, как мы ходим по скалам. Послушался, не пошел. И ты не
ходи. Я тоже не пойду. Один Бахтиор мог бы, но нет его. Пускай богара
пропадает.
- А что весной будем сеять?
- Не знаю. Шо-Пир сказал: не беспокойся, будем... Откуда мне знать, что
Шо-Пир думает? По-моему, траву варить будем!
- Нана! - горячо воскликнула Ниссо. - Я много ела травы, я могу жить
травой, ты тоже, наверное, можешь... Шо-Пир - большой человек, руки большие,
ноги большие; хорошо есть ему надо, что будет с ним? Пропадет, если траву
есть будет. И Бахтиор тоже - мужчина!
- Вот я и говорила Шо-Пиру! Смеется. Говорит: Бахтиор муку привезет.
- А как ты думаешь, нана, привезет он?
- Не знаю, Ниссо. Мужчины сначала выдумают, потом своим выдумкам верят,
у мужчин всегда в уме надежд много... Я думаю: может быть, не привезет...
Они поговорили еще, делясь сомнениями. Старуха вспомнила прошлые
тяжелые зимы и свою жизнь: как трудно ей приходилось, когда Бахтиор был еще
маленьким, а муж ее, отправившись зимой на охоту, бесследно пропал в снегах.
Ниссо слушала Гюльриз, и в душе ее поднималась острая жалость и к старухе, и
к Бахтиору, и к самой себе. Вот Шо-Пир рассказывает о стране за горами, где
люди совсем не так - очень хорошо живут. Нет, этого, пожалуй, не может быть!
Пожалуй, правда, даже такой человек, как Шо-Пир, просто придумывает сказки!
Хороший он, жалеет Ниссо, хочет развеселить ее!
Гюльриз рассказала, что прошлой весной Бахтиор не захотел взять зерно в
долг у купца, ходил в Волость, принес оттуда мешок зерна, а потом вздумал
лезть вот на эти высоты. Все смеялись над ним, говорили, что он сумасшедший,
а он все-таки полез и расчистил там площадку, засеял, а теперь вот убрать
надо было, а он не убрал - о других заботится, а где слова благодарности?
Недружные люди в селении, как цыплята без курицы! Под крыло бы их всех да
пригреть!
- А ты думать об этом не смей, - старуха показала на зубцы вершин. - У
нас и носилок нет.
- А с чем Бахтиор пошел бы?
- Бахтиор? У Исофа брал он, мужа Саух-Богор.
- Знаю. Ходила к нему с Бахтиором, когда ослов собирали... Нана?
- Что, моя дочь?
- Дай мне немного синей шерсти... На кисточки к чулкам не хватает.
Получив моток, Ниссо отправилась в пожелтевший сад, к излюбленному
камню, но не месте ей не сиделось. Спрятав работу, она выбралась из сада и
побежала в селение.
Саух-Богор приняла Ниссо хорошо, как подругу, и обещала дать носилки,
но только чтоб об этом не узнал Исоф:
- Не любит он тебя! Знаешь, после собрания он так меня избил, что три
дня я лежала. - Саух-Богор показала Ниссо припухшие синяки кровоподтеки. -
Только ты никому не говори об этом, иначе поссорюсь с тобой!..
- Хорошо, не скажу, - ответила Ниссо и с внезапной, неведомой к кому
обращенной злобой добавила: - Только я бы... не позволила бы я, Саух-Богор,
бить себя!
- Ночью приходи, - сказала Саух-Богор, будто не услышав Ниссо. - Исоф в
полночь как раз... - Саух-Богор запнулась. - У стены я носилки оставлю.
Спать он будет ночью!
- Хорошо, я приду ночью, - согласилась Ниссо и подробно расспросила
Саух-Богор, как нужно наваливать груз на носилки, чтоб он не нарушил
равновесия и чтоб не сполз набок, когда, может быть, придется пробираться с
ним в трудных местах.
Довольная и уверенная в себе, она вернулась домой. Шо-Пир был уже
здесь, но очень устал и, едва Гюльриз накормила его кислым молоком и
сушеными яблоками, завалился спать, - все еще в саду на кошме, потому что,
несмотря на холодные ночи, не хотел расставаться со свежим воздухом.
Задолго до рассвета Ниссо выбралась из дому, потихоньку прокралась
сквозь сад, спустилась в селение.
Жилье Саух-Богор находилось на полдороге к крепости. Все небо было в
облаках, скрывших звезды и укутавших ущелье так плотно, что тьма была
непроглядной. Ниссо знала: надо ждать снегопада, в горах снег уже, вероятно,
выпал, и идти, пожалуй, опасно. Но об опасностях Ниссо не хотела
задумываться и убедила себя, что путь к богаре найдет...
Подходя тесным переулком к дому Саух-Богор, она вдруг услышала скрип
камней.
- Тише, кто-то идет. Стой, дурак! - явственно послышался в темноте
голос Рыбьей Кости.
"Что она делает здесь?" Сердце Ниссо забилось учащенно.
- Кто тут? - сдавленным голосом произнес Карашир.
Рыбья Кость оказалась смелей - возникла в темноте прямо перед Ниссо.
Ниссо различила и согнутую под тяжелым мешком фигуру Карашира.
- Ну, я! Идите своей дорогой, - загораясь злобой, ответила Ниссо.
- Это ты? Вот как! - отступила в темноту Рыбья Кость. - Что делаешь
тут? Шляешься по ночам? Смотри, Карашир, вот кого они пригрели: люди спят, а
распутница бродит... Как думаешь, к кому она крадется?
Ниссо чувствовала, что сейчас снова кинется на ненавистную женщину. Но
Карашир сказал:
- Оставь ее, жена. Не время для ссоры.
На этот раз Рыбья Кость послушалась мужа. Бормоча что-то себе под нос,
она исчезла во тьме вместе с тихо попрекающим ее Караширом.
Ниссо двинулась дальше, стараясь догадаться, что за мешок нес Карашир и
куда? Ни до чего не додумавшись, потихоньку, прокралась во двор Исофа,
нащупала оставленные Саух-Богор у стены носилки. С трудом взвалила их на
плечи, обвязалась сыромятными ремешками и отправилась в путь. Никто не
заметил ее, пока она пробиралась к подножью каменистого склона.
Добравшись до подножья склона, она медленно начала подъем, цепляясь за
выступы камней, когда порыв ветра грозил сбить ее с ног. Ветер разогнал
облака, Ниссо поняла, что снегопада пока не будет. Она очень хотела
подняться как можно выше, прежде чем наступит рассвет. Только бы Шо-Пир и
Гюльриз не увидели ее с носилками на этих склонах!
Когда красный рубец зари набух над гребнем противоположной горы, а небо
сразу заголубело, Ниссо, исцарапанная, потная, задыхающаяся, была уже так
высоко над селением, что простым глазом вряд ли кто-либо мог ее обнаружить.
Волосы на ветру хлестали ее раскрасневшееся лицо, взгляд был быстрым и
точным, сразу замечавшим именно тот выступ или ту зазубрину в скале, какая
была нужна, а в тонких, плотно сжатых губах выражалась твердая, упрямая
воля. Пальцы босых ног были такими чуткими, что, казалось, видели то, чего
нельзя было увидеть глазами.
4
Перебраниваясь, Карашир и Рыбья Кость медленно подымались к крепости.
Миновав полуразрушенные ворота, приблизились к мельнице и удивились, услышав
тихий, протяжный скрип вращающегося жернова. Отведенная из нового канала
вода, журча, бежала под мельницу и маленьким водопадом рассыпалась с другой
ее стороны. Рыбья Кость, нащупав притолоку входа, пригнулась и первая
вступила в длинное, узкое помещение мельницы, к ее удивлению полное людей. В
дальнем углу мигал крошечный огонек масляного светильника, тускло освещавший
сидящих вдоль стен мужчин. Рыбья Кость, не задумываясь, потянула за собой
растерянного Карашира, сдернула с его спины мешок, кинула его на другие
навороченные у входа мешки.
- Много народу вижу, благословение покровителю! - сказала она,
усаживаясь на мешках и вглядываясь в обращенные к ней лица безмолвствующих
ущельцев. - Карашир, тут и тебе место есть!
Карашир, несмело озираясь, сел.
- Как в доброе время собрались, - продолжала Рыбья Кость, обращаясь к
молчащим мужчинам. - Тебя, Исоф, вижу... Али-Мамата вижу... Здоров будь,
справедливый судья Науруз-бек! Да будет светла твоя борода, и ты здесь,
почтенный Бобо-Калон? Другие мелют, и мы пришли... Позволишь ли нам?
- Круг, размалывающий зерно, умножает блага живущих! - спокойно и
наставительно произнес Бобо-Калон. - Покорный Питателю подобен огню, не
нарушающему законов!
Карашир понял, что, придя сюда, он как бы возвращается в круг
почитающих Установленное и что Бобо-Калон напоминает ему об этом. Встретив
взгляд Али-Мамата, племянника бежавшего в Яхбар мира Тэмора, Карашир заметил
насмешку в его мутноватых глазах. И, чувствуя, что, ожидая его почтительного
приветствия Бобо-Калону, все сидящие смотрят на него пренебрежительно,
уязвленный Карашир молчал. Стоило ли два года идти против Установленного,
ссориться со всеми, кто негодует на новую власть, чтоб сейчас, из-за мешка
муки, снова признать себя презреннейшим из презренных, самым ничтожным из
всех сиатангских факиров?
Карашир мрачно смотрел на огромный круг вращающегося жернова, на
деревянную лопаточку, которой Исоф сдвигал в сторону накопившуюся перед
каменным кругом муку, и не размыкал губ. Если б Карашир повернул лицо к
смотревшим не него осуждающими глазами приверженцам Установленного, он,
вероятно, не удержался бы и произнес то, что от него ждали... Но мысли
Карашира закружились, как этот тяжелый жернов; Карашир представил себе
приветливое лицо Шо-Пира, и улыбку его, и дружеское прикосновение Шо-Пира к
его плечу; только разговаривая с Шо-Пиром, Карашир чувствовал себя достойным
уважения человеком, только в общении с Шо-Пиром исчезало в нем привычное
чувство униженности. И вот сейчас, когда впервые в жизни недоступный и
важный Бобо-Калон сам обратился к нему и ждет от него, от ничтожного факира,
ответа на свои слова, Караширу вдруг захотелось показать, что он не тень, у
него есть своя воля, свой ум. Кровь бросилась в голову Караширу, он знал,
что обида, какую он может нанести Бобо-Калону сейчас, - при всех этих всегда
враждовавших с ним людях, - будет жить в Бобо-Калоне до конца его дней...
Вскинув голову, Карашир взглянул прямо в лицо внуку хана, тусклый огонек
светильника отразился в его полных ненависти глазах:
- Почтенный шана, как мельник, ждет подаяния от факиров... Сколько
возьмешь за размол, благородный Бобо-Калон?
Если бы Карашир плетью ударил Бобо-Калона, старик, вероятно, не поднял
бы ладони так стремительно, как сделал это, словно отбрасывая нанесенное ему
оскорбление. Рыбья Кость, закрыв рукавом лицо, кинулась ничком наземь и
потянулась рукой, стремясь почтительно коснуться ног старика:
- Прости его, почтенный шана, дэвы свернули ему язык, наверное, опиум
еще кружит разум его... Закрой слух свой, не знает он, что говорит!
Сжатые кулаки Бобо-Калона, остановившиеся в глубоких орбитах налитые
кровью глаза, трясущиеся от негодования губы испугали Карашира, но, поборов
свой страх, он, сам вдруг разъярившись, схватил за плечи распластавшуюся
перед Бобо-Калоном Рыбью Кость, поднял ее и, как куль муки, выволок наружу,
в темную холодную ночь.
- Иди, проклятая, из-за тебя все! Ничего мне не надо - ни муки, ни
зерна! Убирайся, не место нам здесь!..
И когда Рыбья Кость попыталась кинуться на него, он вдруг в бешенстве
схватил ее за шею и тряс, тряс до тех пор, пока она не сомлела в его руках.
Тут он сразу пришел в себя, поволок ее к водопаду, рассыпавшему брызги за
мельницей, сунул ее голову в струю холодной воды и, когда она все-таки не
пришла в себя, положил на мокрые камни. В темноте он не видел ее лица.
Подумал, что, наверное, совсем задушил жену, уронил голову ей на плоскую
грудь, обнял Рыбью Кость и заплакал...
В темноте у дверей мельницы послышались возбужденные голоса. Кто-то
сказал: "Жалко, поделить лучше". Другой сердито крикнул: "Не жалко". Мимо
Карашира прошел согнутый, с грузом на спине человек - это Али-Мамат пронес к
брызжущей воде мешок с зерном Карашира, а за ним по пятам, подталкивая его
палкой, следовал Бобо-Калон.
- Бросай! - приказал Бобо-Калон.
Из распоротого мешка зерно тяжелой струей посыпалось в воду. Али-Мамат,
должно быть, хотел часть зерна утаить для себя, потому что послышался голос
Бобо-Калона: "Все! Все! И это! Да развеет вода нечистое!" Вода в канале
зашипела, все затихло.
Карашир, уткнувший лицо в грудь Рыбьей Кости, слышал это как бы сквозь
сон. А когда Рыбья Кость с протяжным вздохом очнулась, в темноте вокруг
мельницы уже не было никого. Мерно поскрипывал жернов, стучал по камням
водопад, и Карашир, подумав, что не все еще в мире пропало, принялся гладить
мокрые спутанные волосы жены.
5
Утром, проснувшись от холода, Шо-Пир скинул с головы ватное одеяло и
увидел, что горы над самым селением покрылись снегом. Этот снег оставили
стоявшие над ущельем ночью, а к утру поднявшиеся высоко, разорванные ветром
облака. В свежей белизне склонов вырезались черными полосами грани отвесных
скал. Селение, однако, еще не было тронуто снегом - желтые, облетевшие сады
волновались под ветром. При каждом порыве его листья долго кружились в
воздухе, неслись над рекой, над домами, над серой пустошью обступающих
селение осыпей...
Прежде всего Шо-Пир подумал о Бахтиоре и Худододе: положение становится
очень серьезным; если они все еще ждут каравана в Волости, надежды на муку
придется оставить; если же они с грузом вышли и снега застали их в пути,
значит, застрянут под перевалом, и нужно собирать народ им на помощь... Но
кто может знать, где сейчас находятся Бахтиор с Худододом? В одном можно
быть уверенным: застряв в снегах, Бахтиор ослов с мукой не бросит, а пошлет
Худодода в селение за помощью. Но ждать, конечно, нельзя, надо пойти самому
или послать кого-нибудь навстречу.
Шо-Пир отбросил в сторону одеяло. Дрожа от холода, быстро оделся;
взошел на террасу, заглянул в комнату Гюльриз. Сидя на корточках перед
очагом, она раздувала огонь.
Гюльриз обернулась, сказала встревоженно:
- Зима спустилась... Где Бахтиор?
- Придет, - скрывая свои сомнения, протянул Шо-Пир. - Наверное, близко
уже! Что, Ниссо еще спит?
- Не показывалась... Значит, спит.
- Устала, должно быть, - сочувственно сказал Шо-Пир, - пускай спит.
Кипяточку бы мне поскорей, Гюльриз. Дела сегодня много...
Когда вода в кувшине вскипела и Шо-Пир, накидав в пиалу сухих яблок,
выпил кисленького настоя, он велел Гюльриз взглянуть, почему, в самом деле,
так заспалась сегодня Ниссо. Гюльриз вернулась на террасу, сказала, что
постель Ниссо смята, а ее самой нет.
- Ты и утром ее не видела?
- Не видела... Не понимаю... Куда ушла?
Шо-Пир несколько раз окликнул Ниссо - никто не отозвался. Уходя из
дому, она всегда говорила старухе, куда идет. Шо-Пир подумал: не случилась
ли какая беда? Как было не сообразить до сих пор, что, возможно, Мирзо-Хур
или приверженцы Бобо-Калона захотят украсть девушку и за хорошее
вознаграждение вернуть ее Азиз-хону? Чего не случается в этих местах!
Однако никаких следов борьбы в комнате Ниссо не было, ночью тишина не
нарушалась ничем. Шо-Пир всегда спал чутко, - он бы проснулся, если б Ниссо
хоть раз крикнула. И все-таки, обыскав весь сад, Шо-Пир не на шутку
встревожился.
"Пойти в селение, искать ее надо!"
Шо-Пир торопливо идет в свою комнату, распахивает шкаф, хватает
завернутое в тряпку охотничье ружье, поспешно ищет гильзы, пыжи, сыплет на
стол из старой консервной банки порох. Этим ружьем, подарком командира
отряда, он здесь почти не пользовался... Шо-Пир сам не понимает, зачем все
это он делает, куда пойдет с ружьем; руки его дрожат...
И когда, появившись на пороге комнаты, Гюльриз неожиданно окликает его,
Шо-Пир, не оборачивается, чувствуя, что он бледен.
- Шо-Пир! Из головы ушло! Я знаю, где она... Сумасшедшая, пошла на
богару, на нашу богару - пр...
