Юрий Мамлеев. Мир и хохот
страница №2
... — истерически думала она, — не все".Но прорыв этого безумного спокойствия все же совершился. И от этого
скребло на душе. Вдобавок жалко было своих.
К тому же Лена чувствовала, что дело тут и не в них, а в чем-то до боли
серьезном, огромном, страшном, исподволь вошедшим в невидимый мир.
И мелкая дрожь проходила по телу, но в сердце было жутко и каменно.
Потом исчезало.
Вскоре один случай чуть не добил ее, но в возвышенном смысле, конечно.
На этот раз не надо было шляться по кладбищам, а просто умерла бабка у
подруги со школьных лет. Ну, умерла так умерла.
Гроб с покойной поставили на день в одной из комнат квартиры, где и
жила эта подруга, Ася. Чтоб можно было прощаться с телом, кто хочет. Двери
были для всех открыты. И Лена пришла — из дружбы к Асе, хотя бабку и не
знала. Пришла, посмотрела, поцеловала и ушла. Цветики оставила на гробе.
На следующее утро Ася звонит вся в слезах: гроб с бабулей исчез. Нету
его, и все. И бабули нет!! "Мы туда-сюда, — плакалась Ася по телефону, --
нигде их нет. К соседям заходили. Те ругаются, ничего не знают..."
Ленуся была крайне удивлена происшедшим:
— Что за чертовщина, — пробормотала она.
— Ты все за свое, — обиделась Ася. — Никакая не чертовщина, а просто
сперли, сволочи...
И бросила трубку.
Дня через три Лена перезвонила и спросила:
— Ну как?
Сам веселый голос Аси говорил о том, что все в порядке.
— Нашли, — радостно объявила она. — На даче.
— Но почему и кто увез?
— Неизвестно. Да мы и не допытывались. Не нам знать, кто и для чего.
Нашли, и слава Богу. Уже похоронили. Как гора с плеч. А то совсем дико бы
получилось. Милиция уже стала вмешиваться. Орать. Целую.
— Подожди. А старушку-то хоть поцеловали? — слабым голосом произнесла
Лена.
— А как же! Вообще расцеловали. Вся в цветах ушла под землю.
И Ася повесила трубку.
Но странность перемещения гроба и внешняя ненужность этого события
навеяли на Лену самые противоречивые мысли. Глубоко она задумалась, одним
словом.
Однако жить все равно надо было. Больше всего ее парализовывал и
поражал какой-то нездешний и в то же время безумный покой на лицах
мертвецов. Этот покой внутренне походил на сумасшествие. Она чувствовала,
что созерцаемый мертвец вот-вот проснется и дико закричит. Во всяком случае,
покойники казались ей на грани крика, даже визга, но никто не переходил эту
грань.
И она стала избегать мертвых. Только однажды попала на похороны
старичка. Но тут произошел конфуз: ей показалось, что старичок подмигнул ей,
весьма лихо и непонятно. "Невидимый мир ошалел", — подумала она тогда.
Здесь как раз Нил Палыч и подвернулся.
Глава 7
Вот и дверь, ведущая в квартиру Лены Дементьевой. Алла подошла к ней,
забыв о своем существовании. Но Ксюша все помнила. И она была рядом.
Алла чуть-чуть не ущипнула Ксюшу.
— Помни, Ксю, что Нил не хочет, чтоб мы исследовали... и искали. Но не
мы будем искать, а попросим Лену или кого-нибудь из ее окружения. С нас и
спроса по большому счету не будет — нас как бы и нет.
Ксюша сморщилась.
— Это их нету, а мы есть.
Алла нажала на звонок, словно это был мозг мертвого Станислава. Леночка
открыла.
— А, это вы... Входите, родные. Но у меня кавардак.
— А что?
— Увидите.
В передней этой огромной квартиры послышалось шуршанье. Откуда-то
высунулось существо, похожее на девочку лет тринадцати-четырнадцати.
Тут же хлопнула другая дверь и вызвалась из тьмы старушка в халате.
— Не твори, Дашка, не твори, — зашипела она, довольно громко. --
Зачем ты предсказала, что дядя Валя проведет ночь в канаве? Но ведь так и
случилось! Все, что ты ни болтаешь, сбывается, дрянь ты этакая.
— Она не дрянь, а вещунья, бабушка, — сухо вмешалась Лена и
обратилась к сестрам — Даша племянница моя. Ясновидящая. Но ясно видит
только быт. Остальное — пока не дано.
Бабуля чихнула:
— Только быт! А то, что кошка моя во сне меня укусила — это она
накаркала! При чем же здесь быт.
— Я не каркаю, баб, а говорю правду, ту, что будет, — закричала Даша.
— Помолчали бы! А то еще такое предскажу! Все будущие дни у меня на ладони.
И про училку все знаю. Она мочится в постель по ночам! Хи-хи-хи!
И девчонка скрылась за дверью. Леночка улыбалась.
— И вот уже шестая неделя, как у нас так. С тех пор как Даша здесь
отдыхает.
Ошалев, но не очень, сестры прошли в столовую. Ленуся предложила
выпить. Алла мрачно согласилась:
— Самое время.
— Забавно, не правда ли, — сказала Лена после первой рюмки коньячка.
— Мамаша ее, Ухова Антонина Семеновна, считает, что из девчонки вырастет
пророчица. И на деньги надеется... Нелепо и смешно, Даша каждый завтрашний
день по полочкам раскладывает с вечера: кто там будет чихать, болеть, кто
запьет, кто на работе поскандалит, где кошка напроказит, молочко прольет...
Никогда не ошибается. Кассандра эдакая на всякую чушь. Но жизнь Уховых,
родителей и родственников, превратила все-таки в сумасшедший дом. Чуть не до
драки, до мордобоя доходит. Главное, что каждый день все сбывается...
Изнемогли они и сейчас отдыхают, а Дашку — нам сунули. Я сказала Сергею --
пусть, невидимый мир тоже смешон. Посмеемся... И даже великие пророчества --
всего лишь сон...
Ксюша вздохнула в ответ.
Алла вступилась, однако:
— Чушь-то чушью, но суть-то в этих способностях — считывать
будущее... Сейчас на Руси, говорят, детки пошли такие, чуть не с
младенчества знают, что у ихних мамаш на уме. Так ведь действительно все
перевернется.
Ксюша махнула рукой:
— Плюнь, Алка... И так уже все давно перевернулось. Перевернется еще
раз, ну и что?
Лена засмеялась:
— Это по-нашему.
Но тут дверь отворилась, и ввалился дядя Валя — отменный человек лет
около сорока.
— Дашку только не пускайте, а то еще предскажет чего-нибудь при
всех...
— Знаю, знаю, — дядя Валя (брат матери Лены) расселся на диване. — А
где Юрка, кстати? Я его сегодня не видел, хотя всю квартиру обыскал.
Юрка был сынок Лены, пятилетка еще.
— К деду отправили, — прозвучал тихий ответ. И все вдруг замолчали.
Дядя Валя, отведав порцию коньячка, рассердился.
— Лена, Дашку надо в тюрьму, там ее место. Я отроду в канаве не спал,
а она накаркала, пригвоздила событие. Я человек хотя и занятный, но в запое
всегда серьезный, без дураков. Мы с Андреем, который Стасика брат...
Дядя Валя вдруг остановился:
— Мне в канаве сны снились. Будто Дашка старухой стала и пророчицей
насчет душ в аду. И еще ее обвинили в манихействе и сожгли. И дымок, дымок
такой шел, ух, я даже проснулся.
— Дядя Валечка, до чего ж ты милый, — ласково проговорила Ленуся.
За лаской и простотой прошло еще несколько минут. Потом в коридоре
раздался полукошачий визг, и в столовую выскочила бабуля — Анна Ивановна.
— Ох, изведет Дашка нас, изведет, — заохала Анна Ивановна. --
Поверишь, Лена, подходит она ко мне, показывает язык и брякает: "А теперь я
знаю, когда ты умрешь".
— Ого, это уже серьезно, — ответила Лена.
— За такое бить надо, — вставил дядя Валя.
— Я ее и двинула малость тряпкой по харе, по пророческой... Ты извини,
Лена, но сколько же можно терпеть?!
— Она ведь и правда знает... — мрачно произнес дядя Валя.
— От правды-то и весь мрак пошел, — уверенно вставила Ксюша.
Лена встала и вышла. Когда вернулась, все разом:
— Ну что?
— Я ей сказала, что, если о смерти кого-либо слово молвишь, маме
скажу. А она это очень не любит и здорово выпорет тебя. И что же? Дашка в
ответ завизжала: "Буду, буду, все узнаю и всем, особо когда близко, в глаза
буду говорить, когда и как помрешь. Что, мне уже гадости нельзя делать?!"
Вот такая наша Даша, — закончила Лена.
— А еще ребенок, отправить ее обратно, — прямо-таки заскулил дядя
Валя. — Хватит с меня канавы.
— Да черт в нее вселился, и все, — сказала Анна Ивановна.
— Не всегда талант чертом объясним, — возразила Лена. — Бабуленька,
ты лучше подремли здесь после напряга, а я уж с ней разберусь.
Бабуленька согласилась. Дядя Валя сказал, что уйдет в запой. Алла
наконец встрепенулась:
— Леночка, а представь, что много таких будет, уже по большому счету.
Будут заранее знать и про смерть свою родную, и когда бомбежка будет, и
когда власть сменится, и про тайные действия, конечно. Вот жизнь будет.
То-то сумасшедший дом! А обычные люди в дураках будут сидеть.
— Если масштаб будет такой, то государство под контроль таких типов
возьмет, — ответил дядя Валя.
— Государство само-то с придурью, — вставила Ксюша. — Государство-то
из людей состоит.
— Ну, я пошел, — заключил дядя Валя.
И сестры остались одни наедине с Леной.
— Ну, а теперь о чем-нибудь великом надо поговорить, — усмехнулась
Лена.
— Не до величия сейчас, Ленусь, — вздохнула Алла. — Мы к тебе как к
старшей и мудрой эзотерической сестре пришли. Муж мой исчез, совсем пропал.
Помоги.
Лена помрачнела.
— Слышала об этом. Расскажите подробней. И Алла рассказала — не так
уже надрывно, как раньше, но не без тоски.
— Нил Палыч не хочет, чтоб мы влезали в эту историю, но тебе он
перечить не будет, — заключила Ксюша. — Никто ничего не знает. И Нил Палыч
в том числе. Пуглив стал. Хотел нам что-то важное еще сказать, но и сам
куда-то пропал. Одни пропажи кругом. Я сама боюсь провалиться...
— Нежная ты слишком, Сюнька, вот и боишься, — прервала ее Алла.
— Аллочка, ты просто для облегчения души ко мне обращаешься, что ли?
— спросила, помолчав, Лена. — Ты же знаешь, что я в таких делах не
мастерица. Другие у меня наставники были, и не этому я училась. А теперь уж
сама по себе вроде иду... Могу только посоветовать.
— Про что? — спросила Алла.
— Раз Нил Палыч скис, то кто же? — задумалась Лена. — Это ведь
глобальное исчезновение, Алла. Ничего не поделаешь. Фундаментально Стасик
исчез, а если вернется, то будет ли это Стасик?.. Единственное могу сказать,
дамочка тут одна есть, ох потайная, ох потайная... От всей Вселенной может
скрыться, не то что от милиции... Но доступ к ней у меня есть, в моих
беленьких, нежных ручках...
— Они у тебя, Лен, на мои похожие, — с удовольствием вставила Ксюша.
— Только у меня попухлее.
— Чайку, что ли, выпить теперь, — вздохнула Лена. — Дядя Валя ведь
заварил — от запоя им спасается в будущем.
— Хороший чай, лучше водки, — заметила Ксюша. — Потихонечку только.
И что же?
Разлили чай. Печенье отсутствовало.
— Я все возьму на себя, — начала Лена. — Как и что — не
спрашивайте. К Самой зайти нельзя. Но я дам телефончик и адресок, посидите
там, поговорите келейно, по-семейному с ними, а потом и Сама возникнет.
Незаметно так.
— Не опасно? — тревожно спросила Ксюша.
— Обижаешь. Что ж, я своих к опасности подведу?
— Опасность, она сама по себе, а друзья и родные — они тоже сами по
себе, — вздохнула Ксюшенька. — Опасность, она помимо нас идет.
— Ладно, Ксюш. Я Стасика теперь не то что люблю, но не брошу, --
заметила Алла, допивая чай.
— Правда, один сучок в глазах есть, — продолжала Ленуся. — Парень
один там есть. В сущности, мальчик лет шестнадцати, но тертый калач. Я
попрошу — его приберут к вашему посещению. С ним встречаться нельзя. Пусть
себе в другом месте будет.
— Что ж это за тип такой? — спохватилась Алла. — Его, выходит, и
видеть нельзя!
— Ни в коем случае. Еще хуже, если он вас увидит.
— Ну и ну. Наверно, хорош.
— Аллочка и Ксюшенька, родные мои, только не беспокойтесь, я вас в
обиду не дам, — улыбнулась Лена. — Когда еще я своих подводила? Никогда.
Все будет тихонечко. Что за парнишка и в чем его беда, они сами вам скажут.
Но его не будет.
— Ну, если его не будет, то хорошо. Главное, что мы будем, — ласково
пропела Ксюша.
— Будем, будем!
Ксюша и Алла повеселели. Леночка просветлела, глядя на них.
— Еще скажу, — добавила она. — Если Сама не найдет, то и искать
нечего. Тогда только на высшую волю положиться — и присмиреть...
Разговор об этом закончился. Но посидели еще с часок, попивая чаек и
размышляя вслух о бессмертии.
— Моя кошка прямо стонет, когда я ей на ушко о смерти говорю, --
заключила Ксюша. — Кошечка, а ведь тоже страдает от своей смертности.
— Мнимой, естественно, — заметила Лена.
— Однако для нее, может быть, полумнимой все-таки, — вставила Алла.
— Сергей скоро придет. С новостями, — объявила Лена.
— Но не о бессмертии же, — вздохнула Ксюша. — Нам все-таки идти
пора. Ишь, как время-то пролетело за разговором о вечности. Так не заметишь,
как и смерть придет.
— Бог с ней, со смертью. Не наше это дело как будто. Надо идти --
идите. — Леночка встала. — Попрощаемся чуть-чуть, родненькие, и пусть
будет все по-нашему.
Глава 8
Мутный ужас овладел вдруг Ксюшей, когда она подходила к дому,
указанному Леной. Содрогалась почти. Из головы не выходил парень, которого
нельзя видеть. Но Алла была спокойной. Да и голоса хозяев, к кому они шли,
предварительно согласовав с ними по телефону, были на редкость мирные, даже
до ненормальности мирные и обычные. Алла, увидев, как волнуется Ксюшка,
стала успокаивать ее:
— Стыдись, ты что же, в Лену не веришь?
— В Лену-то я верю, сомнений у меня на ее счет нет, — бормотала
Ксюша, — но вот как бы Господин Случай не подвел. Шкуронькой своей я не
люблю случайностей, сестренка. Жизнь-то одна, а случаев много.
— Ты же не знаешь, что такое случай, по высшему счету говоря, --
резонно ответила Алла. — А все равно боишься. Потому что твой разум не
может совсем совладать с твоими нервами и нежностью к себе. Возьми себя в
руки, Ксения, метафизика должна проникнуть не только в твой разум, но и в
кровь. Так говорит Лена, и она права.
— Разум уходит из мира, Аллочка. Даже высший. На время, конечно.
Надеюсь, — пробормотала Ксюша. — Но я возьму себя за нервы, не думай...
...И наконец они постучали в дверь. Почему именно постучали, а не
позвонили — неизвестно, скорее всего, они просто позабыли о звонке.
Открыло им дверь семейство Потаповых: хозяйка, Евдокия Васильевна, ее
муж Петр Петрович (были они уже в более чем средних летах) и бабушка Любовь
Матвеевна, еще постарше их. Где-то прятался дед Игорь, точнее Игорь Михеич.
Семейство улыбалось.
— Мы вас ждем, хорошие наши, — прошамкала Любовь Матвеевна, --
квартира большая, все разместимся по-доброму.
— Леночка нам все объяснила, идите туда тихонечко себе, — молвила
Евдокия Васильевна, указывая в некое пространство.
Прошли.
В стороне мелькнула тень деда Игоря.
Расселись на креслах и диванах — но за столом.
— Мы вас угощать не будем. Сама не велела, — уютно и с искренностью
произнес Петр Петрович.
— А она где? — быстро спросила Алла.
— Она будет, — ответили ей.
— Да мы кушать и не собирались вовсе. Не до того, — вставила Ксюша.
— Другой раз побалуемся.
Затихли.
И вдруг тонкий слух Аллы уловил далекий вой.
— А это кто? — нервно спросила она.
— Это тот, с кем вам встречаться не велено, — строго заметила бабушка
Любовь Матвеевна.
Сестрам становилось понятней, но холодок прошелся по спинкам.
— Кто он? — выдавила Алла.
— Раз вы от Лены, мы все скажем, — проговорил Петр Петрович. — Это
сын наш.
— Сын?! И что?
— Говори, говори, Петр! — взвизгнула Евдокия Васильевна. — Раз от
Лены, может быть, и помогут чем-то!
— Миша, сынок наш, — со слезами в голосе проговорил Петр Петрович, --
убийца наш, вот кто он...
— Говорите яснее все-таки, — раздраженно и чуть истерично прервала
его речь Ксюша.
Евдокия Васильевна тоже вспыхнула:
— Пророк он у нас, вот в чем дело... Тьфу ты... Не пророк, а хуже...
Года три назад, сейчас ему шестнадцать, мы все поняли, что про кого он плохо
подумает, с тем обязательно несчастье произойдет. Даже невольно, со зла
какого-нибудь, подумает, а то не дай Бог скажет, так у того все может быть,
и на следующий день причем, на худой конец дня через два-три. То руку
сломает, то упадет, то побьют его, то болесть. Больше всего нам, домашним
его, доставалось. Посмотрите на мои ручки, на ноги! — мамаша перешла на
крик и обнажила даже ногу перед гостями.
Все было в синяках, в кровоподтеках.
— А муж мой, Петр Петрович, видеть из-за него плохо стал! — вскричала
Евдокия, указывая на супруга.
— Что-то я не так сделал недавно, — вставил Петр Петрович. — Не
понравилось ему. Ругнулся с досады. И уже к вечеру у меня глаз — не глаз, а
черт-те что!
Только сейчас ошалевшие Алла и Ксюша обратили внимание, что Потаповы
действительно, хоть и приоделись, но физически потрепаны, как-то пришиблены,
смотрятся побитыми и смирными, даже во время крика.
— Неужели так уж установили причинную связь? — спросила Алла, приходя
в себя.
— Да что мы, сумасшедшие, — внятно прошептала бабушка, — уж сколько
лет тянется. Проверяли. Приходили сюда, эксперименты ставили, Лена знает
кто. Да он сам зйает. Последнее время переживает очень, плачет, как птичка,
— умилилась старушка.
— А злую мысль остановить не может, пыхтит, возится, но редко
получается, — развел руками Петр Петрович. — Мы уж и туда и сюда. Врачи от
нас бегом тикают. Знатоки, экстрасенсы всякие хотят помочь, но в пустоту.
Говорят, мы в нем не вольны. Если б не Сама, то Мишка давно б с ума сошел.
От совести...
Ксюша, погладив себя по коленке и мысленно выпив полстаканчика
смородинной наливки (на столе ничего не было), спросила:
— А запирать его вы давно стали?
— От гостей вообще мы его, почитай, с годок прячем. После случая с
Витей, — объявила Любовь Матвеевна полуневнятно, но до всех дошло.
И тут супруги неожиданно завелись. И стали вдруг странно похожи друг на
друга и почти кричали, как из одного гнезда, одинаково и истерически.
— Невозможно это было перенесть! — кричала Евдокия Васильевна.
— В суд на нас хотели подать! — в ту же секунду выкрикнул Петр
Петрович.
— Как сейчас помню, Витя вот тут сидел, рослый и сильный, лет
семнадцать ему, где вот вы сидите, Ксения.
— И черт его дернул Мишу обидеть. И сказал-то так резко — из таких,
как ты, как Мишка, значит, ничего не выйдет. Ты, говорит, был ноль, сейчас
ноль и таким и останешься!
— Может, он видел: Миша тихий, застенчивый и какой-то однообразный
долгое время был, — вставила между криков старушка.
— А сын-то покраснел весь, руки дрожат, и говорит ему, Вите: а ты
завтра вечером подохнуть захочешь, да не сможешь. Вскочил и убежал. А Витя
нам: да он у вас ненормальный. Мы и Витю этого выгнали за ненормальность
эту...
— А назавтра к вечеру пошло, — совсем уже взвизгивая и почему-то
потея, начала Евдокия Васильевна. — Витек этот, нормальный, пухнуть стал
головой и вообще. За ночь разуродился так, что не узнать.
— Весь красный стал, глаза бегают, и слова птичьи, нелепые произносить
стал, а русские слова забыл почти. Но родителям успел рассказать о случае...
Петр Петрович остановился, вздохнул и попросил жену не перебивать
дальше. Та сникла.
— Отец не поверил, а матушка сначала с ним, с небожителем таким, к нам
заявилась: вот мол, что вы наделали. А потом, говорят, в милицию побежала,
так, мол, и так, сына замуровали в ходячий труп и заколдовали. Сделал это
Миша, пятнадцати лет отроду, ученик средней школы. А начальник-то и так от
естественных дел зол был, а на это так рассвирепел, что схватил матушку
Витьки за шиворот и сам выставил ее на улицу, в дождь...
Ксюша охнула.
— И много было у Миши таких случаев?
— Такой один, кажется. А там кто его знает, — включилась старушка. --
Через месяцок-другой Витек поправился. Сошло с него. Но уважительный такой
стал, особенно по отношению к младшим — Мишук же младше его был. Даже,
говорят, иной раз какого-нибудь пацана в садике увидит, так в ноги ему
бросается, а уж кланяется, бают, всегда. Но учиться хорошо стал, на космос
стало тянуть после такого случая.
Ксюша с трудом сдерживала эдакое утробное хихиканье внутри себя.
— В школе его уже начинают бояться, особенно учителя, — мрачно
добавил Петр Петрович. — Одна говорит мне: "Как ваш-то нахмурится на меня,
у меня и дочка, и кот заболевают. Но разбираться с Мишей не буду — как бы
на том свете мне хуже не было. Неизвестно ведь, кто он, ваш сын". А он-то,
Миша, плачет, сам не свой.
И опять донесся приглушенный, не похожий ни на что вой.
— Ничего страшного, — махнул рукой Петр Петрович. — Он сам просится
в чулан. Это у нас маленькая комнатушка без окон. Там он и сидит. Почему-то
любит, чтоб его там закрывали. Но сейчас он чем-то обеспокоен...
— Вы не бойтесь, — вставила бабуся. — Ему надо видеть и озлиться на
человека, чтоб на того нашло. Тех, которых он не видит, — тем ничего. На
дочку ту перешло, так это ж он мать фактически обогрел. Странный он, хоть и
внучок мне. Мы его жалеем, но боимся. Да он и сам себя боится, правда, Петя?
И старушка обернулась к сыну.
Петя угрюмо молчал. Но зато из-за какой-то занавески выскочил вдруг дед
Игорь и мимоходом крикнул:
— Мишук-то хочет наружу. Гости ему понравились!
Все переглянулись. Повеяло холодом. Но Алла знала — ничего не
случится. Ксюша испугалась, вздрогнула спинка, но только потому, что всегда
внутренне наслаждалась своим страхом. И еще больше нежнела к себе, да и к
другим, близким... "Где сейчас Стасик? — тоскливо подумала Аллочка. — И
все-таки не мог меня по-хорошему разлюбить, все со скандалом надо, да еще
метафизическим. Впрочем, умом ничего не понять. А здесь выпить-то и то не
дадут..."
— Игорь Михеич, не шали! — строго оборвал ситуацию Петр Петрович.
Ксюша вдруг рассердилась:
— Хаоса у вас мало! И смерть свою вы не любите!
Потаповы обомлели, как будто даже ростом стали помельче. А дед Игорь
убег.
— Если бы вы не были от Лены, мы бы вас выставили за такие обидные
слова, — произнес Петр Петрович, и губы его скуксились.
— Они, наверное, намекают, что Миша-де может смерть наслать, если он
людей уродами от своей мьтсли делает, пущай и на время, — разволновалась
бабуся Любовь Матвеевна. — Стыдно вам, в смерти Миша наш не волен, смерть,
она от Бога, а не от Миши. Ми-шуня только на жисть влияет, а не на иное.
Образованные, а таких вещей не понимаете...
Алла расхохоталась, почти не надрывно.
— Да все мы понимаем... Сестричка моя имела в виду, что нет в вас
сексуального влечения к смерти. Оттого вы и ординарные, несмотря на вашего
Мишуню.
Петр Петрович далее привстал. Побледнел так и опять произнес:
— Если бы вы не от Лены, то попросил бы вас уйти из нашего дома.
Остальные Потаповы не привстали, а как-то опустились вниз. Но Алла
успела шепнуть Ксюше: "Я одурела от этого Мишуни, я больше не могу, к тому
же он подвывает взаперти, мы же не за этим воем пришли, Ксю".
Алла знала, что может здесь многое себе позволить, ибо у Потаповых они
защищены именем Лены Дементьевой. А почему так — это, в конце концов, не
важно.
Старушка, впрочем, при словах "сексуальное влечение к смерти" поджала
губки и покраснела, как девушка. А вслух прошептала: "Ну и сестрички".
Алла встала и, посмотрев на несчастную и ставшую как бы меньше ростом
Евдокию Васильевну, сказала:
— Ну извините вы нас, если что не так. Мы к вам с добром пришли.
Ксюша вступилась за сестру:
— Конечно. Мы только добра и ждем. Зачем нам зло?
Постепенно все как-то улеглось. Евдокия хотела предложить даже чаю, но
вспомнила, что Сама не велела.
Старушка невзначай и буркнула:
— Сколько раз Леночка предлагала Мишуню к батюшке одному, в церковь
сводить, но родители, — и старушка взглянула на Петра Петровича, — не
хотят, говорят, все равно не поможет, мол, дело Мишуни особенное. Но Леночка
говорила им, почему же не попробовать...
Алла заметила:
— Конечно, Лена права, попытка не пытка, в Средние века, когда вера в
людях была на уровне, Мишу, может быть, и спасли бы. Хотя, конечно, прорывы
его, думаю, не от дьявола, дело еще мудреней и сугубо личное, но помочь до
какой-то степени все равно бы смогли.
Ксюша не удержалась:
— Оно-то конечно, но если только не попался бы в объятия какому-нибудь
чересчур любвеобильному инквизитору, из Испании к примеру... Костер из
плохих мыслей пылал бы тогда.
Алла сделала Ксюшеньке знак: помолчи, в конце концов.
Глава 8
Сама вошла незаметно, тихой сапой. Просто возникла за столом, где
сидели Потаповы и родные сестры.
Потаповых тут же как бензином смыло. Гуськом, гуськом, друг за другом,
они исчезли словно в тумане.
Сама между тем впечатляла. Чуть-чуть низенькая, сухонькая, возраста от
сорока до семидесяти, на чей вкус, лицо потаенно-живое, но в морщинах,
глазки твердые, волевые, но вместе с тем бегающие. Недоступность, но
обычная, в ней тоже, конечно, была, однако где-то внутри.
Пронзенно взглянув на сестер, она вдруг тихонько спросила их о
здоровье. Те удивились и помолчали. Почему-то оказалось, что трудно было
начать конкретный разговор — о Стасике. Говорили, что Сама была мастерица
на исчезнувших. Некоторые даже возвращались.
— Мы о вас столько наслышаны от Лены, — вздохнула Ксюша. — А почему
вы нам покушать-то не разрешаете?
Сама, оскалив молодые зубы, дружелюбно рассмеялась.
— Всего лишь для дисциплины, всего лишь. Хватит вам нежиться в пуху,
— она бросила взгляд на Ксюшу.
— Нам Стасика, мужа моего, жалко до ужаса, — внезапно перешла к делу
Алла.
— Я осведомлена о вашем Стасике. "Через Лену, наверное", — подумала
Ксюша.
— Мы искали, искали, звонили, — еле сдерживаясь, начала Алла. — И
милиция, и косвенно, в основном через третьи руки, к тому же всякие
экстрасенсы...
Сама пренебрежительно махнула рукой.
— Надо было бы на особых контактеров выйти, — произнесла Алла.
У Самой поползли вверх брови.
— Не по делу, — сказала она. — Настоящие, высшие контактеры, милая
моя, имеют дело с силами и существами, о которых наше убогое человечество не
имеет никакого представления. Зачем этим силам Стасик?
Легло молчание.
— Кроме того, — Сама даже сверкнула просветленным взглядом, — многие
контактеры сходят с ума. Это банально, но это факт. Они просто не
выдерживают даже отдаленного присутствия тех существ, которых они пытаются
хотя бы чуть-чуть понять. Они раздавлены, их человеческая гордость попрана
более могущественными существами, их ум превращается в круговорот безумия.
Немногие выдерживают...
Алла и Ксеня не знали даже, как зовут Саму (если ее вообще как-то
звали), но Алла обошлась с ней без имени-отчества.
— Вы знаете, мы обо всем этом прекрасно осведомлены. Мы же из круга
Лены.
— А вы знаете, кто стоит за ней? Метафизически?
— Придет время, узнаем.
— Ого!
— И мы знаем, каким образом могут быть полезны контактеры, если
говорить о Станиславе.
— Будя, — ответила Сама. — Приступим к делу. Вы руку Стасика
принесли?
— Конечно. Мы предупреждены. Отличные изображения линий на всех двух
ладонях.
— А изображение личика, о чем тоже говорилось, есть?
— И это есть.
Сама разложила три листа (две ладони и лицо) перед собой, и
сосредоточилась, и оцепенела вдруг, неподвижно рассматривая эти изображения.
Замогильная, но наполненная энергией тишина овладела комнатой. Замерли
даже мыши.
"Решается судьба Стасика", — подумала Ксения.
И внезапно Сама завизжала ни на что не похожим голосом. Тишина
разорвалась.
Сама посмотрела полубезумным по силе взглядом на сестер.
— Вы что, с ума сошли! — каким-то лаем выкрикнула она.
Алла и Ксения онемели.
— Кто вы?!! — голос женщины срывался, а взгляд метался из стороны в
сторону, как пойманный демон. --Да вы что?.. Да ведь это... Кто?!! Что?!!
Потом взгляд ее потерял всякую связь с речью, и она опять завизжала. Из
маленького рта выступила пена, она вскочила и разорвала в клочья листы.
"Она нас убьет", — мелькнуло в уме Ксюши, и сердце ее превратилось в
живой комочек сладкой любви к жизни.
Но блуждающий взгляд Самой твердил о другом, о том, что она просто вне
своего ума.
Внезапно Сама зашипела и с этим звуком выбежала в коридор.
— Чтобы все провалилось, наконец... Ха... ха-ха! — взвыла она
непонятно, подняв голову к потолку, точно увидела там свой предел и страх. И
с этим завыванием выскочила из квартиры.
— Надо бежать отсюдова! — воскликнула Ксюша.
Но в комнату всунулась голова деда Игоря:
— Не убежите так просто... Не убежите!
Сестры рванулись в коридор. Но там у двери на выходе стояли Потаповы,
похожие на разбушевавшихся гномов.
— Это вам так не пройдет, — сказал Петр Петрович, пошатываясь.
— Да мы на вас Мишу сейчас выпустим! — закричала его супруга.
Из чулана донесся хохот.
— Только через мой труп! — с криком возразила бабуся.
— Да что вы сделали с Самой, что произошло, где ваш Стасик, кого он
довел?! — Петр Петрович затопал ногами.
— Да они на Саму посягнули, — прошамкала Любовь Матвеевна. — Теперь
нам не жить.
Из чулана донесся оглушающий стук: это Миша ломился в дверь. Алла,
схватив за руку Ксюшу, юрко проскользнула между хозяином и бабусей и
выскочила с сестрой за дверь.
— Уши бы у вас отвалились! — услышали они на прощанье.
Алла и Ксюшенька еле отдышались на улице.
— Могли умереть, — сказала Ксюша.
— Надо срочно позвонить Лене, а потом выпить, — решила Алла.
...Голос Лены был спокоен как никогда.
— Встретимся через час в нашей стекляшке у метро "Парк культуры", --
предложила она.
"Стекляшкой" оказалось кафе у радиальной линии "Парка культуры".
Взяли гору пирожков, кофе и по рюмочке каждой.
— Я вот что хочу сказать, сестрички, — начала Лена, лихо опрокинув в
себя рюмашечку. — Все прошло как по маслу. Теперь надо сделать выводы.
— Какие там выводы?! Миша мог ворваться, и что тогда?! — слегка
нервно воскликнула Ксения.
Лена укоризненно на нее посмотрела.
— Во-первых, я была на сто процентов уверена, что его не выпустят.
Во-вторых, ничего бы вам Миша не смог причинить, если бы даже проклял вас со
всей лошадиной силой... Вы защищены, — резко заключила она. — Иначе я бы
не рекомендовала вам этот эксперимент. Такие типы, как он, ничего не могут
причинить тем, кто из нашего окружения, например...
— Естественно, Леночка, — зря мы, что ли, погружались в метафизику,
но нежное женское "эго"... все-таки встало на дыбы, — закончила Алла. — А
Сама — мощный и дикий фрукт, ничего не скажешь.
— Отчего она словно в ад полезла? — рассуждала Ксюша, откусывая
пирожок. — Надо же, чтоб данные Стасика так довели эту жуткую бабу с
глазами пугливого льва.
— То-то и оно, девочки, — ответила Лена, выдохнув. — Но сеанс
окончен. Цель достигнута. Если Сама пришла в дикообразный ужас,
прикоснувшись к ситуации со Стасиком, то вам, Алла, лучше туда не соваться,
и поставьте точку на этой истории. Саму просто так не выведешь из себя...
— Значит, Нил Палыч прав, — задушевно и задумчиво прервала ее Ксюша.
— На то он и Нил Палыч, чтобы часто быть правым, — заметила Лена.
Чашки с кофе уже опустели, но подошла официантка: "Вам еще?" — "Еще",
— был ответ.
— Аллочка, я вам советую: главное, выбросите Стасика из головы. То, во
что он влип, доконало даже Саму. Если он и вернется, он будет не похож ни на
кого и ни на что.
— Конечно, Аллочка, — всхлипнула Ксюша. — На тонком уровне он
столько чудовищ на своей спине принесет, если придет... Какой он муж
будет?.. Зачем тебе такой супруг?
— Не мучь, Ксюша.
— Брось. В тебя столько влюблены, — парировала Ксюша. — Влюблены,
ладно. А вот Саша Смирнов тебя любит. Из нашего круга. И глаза у него не как
у людей. А то куда ни глянь, одни люди и люди. Когда ж Боги-то к нам опять
нагрянут, как во времена Трои?
— Вся эта история со Стасиком не хуже вторжения Богов, — усмехнулась
Алла.
— Ты лапочка. Ура! — воскликнула Ксюша. — Поставим точку!
— Только Андрей точку не поставит. Но это его дело, — тихо произнесла
Алла.
И все они опять выпили за непостижимое. "А я к Стасику хочу", — тайно
подумала Ксюня и оборвала себя.
На Москву лег туман.
Глава 10
К Степану стала подбираться тоска, и тоску он нередко любил,
блаженно-недосягаемой любовью.
Начиналось у него обычно с любимой в этом случае песни:
Шла машина грузовая,
Раздавила Николая,
И на Колю свысока
Смотрит желтая луна.
...
Молвил Федору Максим:
Ну-ка сбегай в магазин.
...
Шла машина грузовая,
Раздавила Николая,
Над его башкой несчастной
Тихо светит месяц ясный.
...
Хорошо Максим играет,
Даже крыша разъезжает,
Федор громко так поет,
Спать соседям не дает.
...
Шла машина грузовая,
Раздавила Николая.
...
Степан видел в этой песне свой собственный перевернутый смысл. И
вообще, когда подступала тоска, он пел членораздельно, а не так, как обычно,
что-то мыча.
"Разъединит нас только жизнь, а не смерть", — блуждающе проговорил он,
закончив внутренне пение. Осмотрел пространство. Ничего в нем интересного не
было. Было интересно только то, что в пространстве отсутствовало.
Степан задумался. Тоска у него была не от ума и не от сердца, а от
тоски. Она спускалась, точно с неба падала, или же выходила изнутри его
самого, из утробы пустоты.
Степан встал со скамейки, захотелось кого-нибудь побить, лучше дерево
или самого себя.
Надо было смотреть вдаль. Тоска вела туда, где было больше всего тоски.
И Степан Милый побежал. Бежал он думая, а когда сидел — обычно не
думал. Не мог он, однако, понять, почему он жил семьдесят лет назад, если
сейчас ему, наверное, около сорока. Может быть, он просто заснул где-то в
поздней юности, точнее просто забылся? Он любил забываться, хотя бы просто
на время.
Мальчик встал на пути бега. Отсутствующе поцеловав его, Милый продолжал
бег. Подпрыгивал от радости: тоска уже овладевала им насквозь.
"Теперь хорошо лечь на траву с пивом и попробовать понять корни моей
тоски", — подумал он вдруг вполне разумно.
Но где взять пиво?
Вдруг взгляд Степана упал на пень. На пне стояла нетронутая бутылка
пива, и вокруг нее по пню бегала мышь. Слегка удивившись, Степан подошел и
взял пиво. Мышь не исчезла, а продолжала бегать по кругу на пне, словно
завороженная. Степан ушел с пивом вдаль, лениво открыв бутылку и отхлебывая
из нее... Вдруг он опустил голову, и ему показалось, что кто-то, окаменев,
глянул на него из глубин падшего мира... Пиво оказалось вкусным.
"А вот и травка", — мелькнуло в его уме.
Кувырнувшись, но не повредив бутылку, он нашел себя на земле глядящим в
небо. Бутылка была во рту.
Тоска поднимала его все выше и выше — только в какие дали?
"Не дай Бог сейчас думать, не думая, — решил Степан. — Тогда и
разгадаешь некоторые корни тоски. А зачем ее разгадывать? Хорошо бы знать
лишь, куда она меня приведет".
Но как познавать во мраке, которым ты сам стал? "Но тоска — это не
мрак, это путь", — кто-то тихо шепнул в сознании Степана. Шепнул нежно, но
твердо.
Степан потерял способность мыслить. На время, конечно. Сейчас бы
попрыгать, барахтаясь в тоске, как в океане. От тоски сердце переставало
быть сердцем и весь он переставал быть человеком или даже существом, а
становился неким сгустком непонятного начала.
В ответ на такое Степан обычно начинал хохотать, и его хохот был одинок
и бесцелен. Но зато порождалось веселье. Так стало и на этот раз.
Его смех разбудил спящих под землей тварей. Лучше бы он так не смеялся.
Разбежались даже мальчишки, игравшие рядом в волейбол.
"Чего же мне не хватает, по чему я тоскую? — снова возникли у Степана
мысли. — Нет, мне всего хватает. Ксюша во мне, и Безымянная тоже. Мне не
хватает тоски. Вот в чем ключ".
И на этом Милый потерял сознание — но не совсем, а в обычном смысле.
При этом существовать физически мог. Другой, потеряв сознание (как кошелек
некий), — лежит, а этот встал и пошел. Далеко, далеко, туда, где за
мерцающим горизонтом светилась страна великой вечной тоски. И веселье все
больше и больше охватывало Степана. "Вот оно, счастье, раз я иду к вечной
тоске", — подумал он. И шел, и шел, и шел. Страна абсолютной тоски манила
его...
Очнулся Степан на диване. Диван был поношенный и кем-то выброшенный в
переулочек.
Степан с надеждой осмотрелся вокруг. "Да вот он, как я не понял", --
воскликнул он про себя. Взгляд его впился в фигуру человека, пляшущего около
ямы.
— Конечно, это он. Как долго я его ждал, — почти вслух произнес
Степан.
И человек откликнулся. Раздвинув руки для объятия, он пошел навстречу
Степану. Они обнялись и поцеловались.
— Ты кто? — спросил Степан, забыв.
— А ты?
— Все понял, — осенило Степана.
— И я все понял, — ответил человек.
И, обнявшись, они пошли в лес, ибо в Москве, несмотря на то что она
город, можно найти лес.
Присели на два пенька. Но потом человек отскочил к дереву.
— Этот мир, по сути, — черная дыра. Никто этого не замечает, хотя
помирают все и сквозь смерть можно видеть. Но у нас, в Рассее, к черной дыре
идут лихие люди. Пусть их не так уж много, но они знают, что делают. Они
пляшут у самого обрыва в черную пропасть. И я вот такой плясун. Но есть
которые и прыгают или перепрыгивают — понять нельзя. А как тебя зовут-то?
— Меня Степаном.
— А меня Данилой. Так и зови. Степан загорелся радостью жизни.
— Надо же, — сказал. — Я тебя жду давно. Мы, по-моему, в детском
саде в тридцатых годах вместе учились, а потом разошлись. Не помнишь?
— Да выбрось ты все это из головы. Тридцатые годы, девяностые — для
нас разницы нет. Мы, скорее, где-то еще виделись, но где — определить
человечьим словом нельзя. Подумай о настоящем. Что будем делать?
Степан захохотал. Данила даже вздрогнул.
— Как ты хохочешь, однако, неприятно... Но и я пляшу порой также
неприятно... около черной дыры. Неприятно для самого себя. Эх!
— Давай-ка будем вместе — ты плясать, а я хохотать в одно и то же
время... и где надо.
Наконец Данила и сам рассмеялся.
— Мудрый ты человек, Степан, потому что ничего человеческого в тебе
как будто не осталось, кроме любви. Но то качество не только человека. Я
вот, когда пляшу у края, совсем забываю, кто я есть. Не токмо что, мол, я
есть человек, но вообще... И что плохого? Живу себе.
Степан важно ответил:
— Нам надо научиться быть вместе, не по времени, а по душе. Язык друг
друга мы и так понимаем, но дальше будет трудней. Угу?
— Угу, — ответил Данила. И продолжил: — Для начала лучше не
углубляться. Пора отдохнуть. У меня тут рядом яма есть — там бутыль, а
закусь в карманах. Поговорим о легком.
И они расселись под родными деревьями, около Даниловой ямы. Кусты и
травы по-родственному ласкали их своими взорами. "Все вокруг живое и родное,
— вздохнул Степан. — А вот Стасика мы потеряли".
И он поведал Даниле об исчезновении Станислава.
Данила выпучил глаза.
— Да он, поди, теперь среди нас.
— Среди кого "нас"?
— Среди моих... Потом узнаешь... Расскажи-ка еще поподробней.
Степан рассказывал и рассказывал.
— Ты мне суть Стасика выложи, — увещевал его Данила. — Ты ведь его
хорошо знал.
Степан, как мог, выразил:
— Человек он был малодоступный. То, что непонятно, не скрывал, а то,
что понятно, прятал. И очень самолюбив был, до кошмара самолюбив. Как-то мне
сказал: "Я, Степан, жить не могу, потому что самолюбие не позволяет".
Данила сморщился. Тут же выпил.
— Ты вот мне детальки, детальки... Про исчезновение и другие, --
проговорил он.
И Степан уточнял.
В конце концов Данила покачал головой и заметил:
— В общем, теперь сомневаюсь я, где он сейчас. Но если он тебе так
дорог, буду искать. Поищем и, может, найдем. Отсюда не так просто совсем
исчезнуть. Ишь, распоясались как. Куда ни ткни, одни контактеры. А мы с
тобой иными высшими путями идем!
И Данила поднял глаза, но в какую сторону — Степан не мог определить,
хотя и не выпил почти.
Бутылку припрятали опять. Встали.
Данила вдруг почернел. Мрачен стал до неузнаваемости.
— Но веселье есть, — добавил он, оцепенев на мгновение.
На этом расстались до утра.
Глава 11
На следующий день они, Степан и Данила, распивали бутылочное пиво на
скамейке недалеко от шумного проспекта. Но им ничего не мешало.
— Во мраке есть счастие, Степан, — медленно говорил Данила. — Но я и
свет люблю. Мне везде хорошо — и в свете, и во тьме... Но скажу тебе на
ушко: во мраке лучше. Мрак и есть счастие, Степан. Для меня. Потому я пляшу
радостно. Лихой я человек. И черная дыра меня тянет, но не затянет совсем.
Не прыгун я туда пока. Я от жизни не отказываюсь и от Рассеи тем более.
— Вишь, Рассея-то в каком запустении, — проговорил Степан. — Дух ее
куда-то спрятался...
— Ерунда. Это внешне и рассеется. Впереди — ох как всего много
впереди, Степан!
Степан вздохнул.
— Хочешь, я буду твоим Вергилием, — продолжал его новый друг, --
слыхал про такого?
— Я его сначала во сне видел, — ответил Степан. — А потом мне
объяснили подробней, кого я видел.
— Кто же объяснил?
— Да мои, Ксения и Алла. У которой как раз муж пропал, Стасик.
Метафизическими они себя называют. От них я и в книжке прочел. Я Вергилия в
бане читал.
— Это хорошо, что ты его сначала видел, а потом уже прочел. А со
Стасиком мы попробуем разобраться. Так ты согласен?
— С тобой — почему нет? Я ж тебя вижу.
— Только вести я тебя буду не по загробным лесам и полям, а по
тутошним, но не совсем, далеко не совсем тутошним. Увидишь. Это тебе не
Вергилий. Тоже круги, но какие. И главное, с людьми этими познакомлю. С
обитателями. Но о них ни слова пока. Сам увидишь и должен понять, хотя бы
чуток... Все про них никто не поймет.
Степан обрадовался.
— Да меня хлебом не корми, только дай поискать счастья с такими. А то
я, Данила, в забытье впадаю от тоски. Я, наверно, лет десяток, а то и больше
так забылся. Очнулся, а все по-прежнему. Что тут может меняться, подумал,
одно видение только, видимость. Если б не Алла, Ксюша да Безымянная, я бы
запил. И еще Пустота странная спасает. Увидишь ее в себе — и рад. Свободно
и дико там... Я вот с тобой разговорился, потому как ты иной, а то у меня
сейчас большой провал бы был.
— Ты молодец, Степан, — мрачно ответил Данила. — Сплясать-то
хочешь?..
— Потом, потом...
— Ладненько. Допивай пивко и в путь. С новым Вергилием. Русским
Вергилием. Потому тебе не страшно будет и ты многое поймешь...
— Далеко идтить?
— Для начала на автобусе доедем. Потихоньку, потихоньку будем дверцы
открывать и заглядывать. Вместе. Ты годишься для этого, Степан.
Они встали, нашли автобус и поехали. Автобус качало, трясло, пассажиры
ругались, а водитель в ответ угрюмо молчал.
— Как он ведет, окаянный, — шипела рядышком с Данилой старушка. — В
канаву, в канаву нас сбросит наверняка.
— Не преувеличивай мать, — сурово оборвал ее высокий дядя. --
Трясанет, а потом мозги опять на место встанут. Не бойсь.
Проехали с часок, к окраине.
— К кому же мы едем-то, а, Данила? — спросил Степан, проснувшись.
— Как к кому? К Парфену Платонычу. С него и надо начать.
— А вдруг его нет дома?
— Он дома всегда. Последнее время. Не хочет нигде быть.
Скоро оказались за пределами Москвы, за кольцом. Ехали по шоссе, вдоль
которого приютились низенькие деревянные домики, мелькнула церковь, потом
все пустее. Но домики попадались.
На каком-то повороте вышли. И пошли прямиком к обычному домику с
садиком и огородом на отшибе.
Долго нажимали кнопку звонка у калитки. Наконец послышались шаги и
мутный шум. Открылась калитка, и пред ними предстал лет сорока пяти
небрежный бородатый мужчина, и рядом с ним — непомерно огромный белый
козел, который не жался, а как бы охранял человека.
— Парфен Платоныч, мы к вам, — буркнул Данила.
— Если ты с собой и с ним, проходи.
И хозяин повел их к дому. Козел неотступно следовал рядом и даже
норовил боднуть Степана.
Вошли в комнату, и Степан ахнул.
К примеру, часы стояли на полу, большая черная собака лежала на столе,
оцепенев, телефон был заброшен на печку, картины на стене были повешены
вверх тормашками, наоборот, и головы изображений там свисали к полу. Кошка
кидалась из угла в угол. За стеной кто-то мычал, но не по-коровьи.
Козла тоже впустили внутрь, как будто он был некий хранитель.
— Где жена? — невозмутимо, по-домашнему спросил Данила.
— В подполе.
Жена у Парфена Платоныча была бельгийка, Бог весть как попавшая сюда.
Она безумно любила мужа, но пряталась от него куда возможно.
— Садитесь, гостями будете, — и Парфен Платоныч указал на стулья
около стола.
Расселись, собака на столе зарычала, но с места не двинулась.
— Как лежит, так и лежит, — задумчиво отметил Данила.
— Угощаю только водой, ты знаешь, Данила. И Парфен поставил на стол
ведро воды с кружками.
Тут даже Степан вопросительно взглянул на Данилу, но тот кивнул
головой: дескать, все идет как надо.
Козел блеял, кошка металась, собака спала, звенел телефон на печке, к
которому никто не подходил.
Из подпола доносился смех жены.
Выпили по кружке холодной чистой воды.
— С чем пожаловали? — спросил Парфен.
— Да не с чем, Парфенушка. — Данила вздохнул. При его мрачности это
было странно. — Просто хотел другу тебя показать.
— Раз друг, то пусть смотрит, — сердито согласился Парфен.
Потом посмотрел в окно и вымолвил:
— Какая темень на дворе, какая темень. Степан вытаращил глаза и
произнес свои первые слова в этой комнате:
— Какая же темень, когда совсем светло, только два часа дня...
Парфен дико посмотрел на Степана.
— Я, наверно, вижу то, что ты, щенок, не видишь. Темень вокруг, а для
вас, для дураков, — светло...
Данила толкнул ногой Степана: дескать, не обижайся.
Но Степан и не думал обижаться. С радостным изумлением, открыв рот, он
смотрел на Парфена.
Парфену его взгляд понравился.
— Дай руку, человек, — сказал он и протянул свою.
— А ты кто? Нетто не человек? — воскликнул Степан.
Парфен ничего не ответил, но с подпола прозвенел нежный, серебристый,
даже музыкальный женский смех.
Никто из гостей, однако, не решался пригласить даму наверх.
Чаепитие воды продолжалось.
Парфен хмурился, глядя в окно, и бормотал:
— Жалко луны, хорошо, когда с луны души мертвых на нас глядят. У меня
тогда на душе спокойно. А сейчас вот луны нигде не найдешь... Вот времена.
Степанушка со всем смирился и только поддакивал. А про себя думал: "На
этом свете мало ли кого можно встретить... А все-таки он хороший человек с
виду..." Данила с удовольствием кивал головой.
И вдруг Парфен встрепенулся. Глаза его загорелись, борода почернела.
— Я клопов в вас вижу, ребята... Клоп в вас растет огромный и с умом,
как у крыс.
— Какой же он из себя, клоп-то? — строго спросил Данила.
— Какой из себя, не знаю, а какой вижу — не скажу. Плохо, плохо
человекам в этом мире стало. Весь земной шар в клопах.
Степан печалил глаза.
Схватив ведро и отпив оттуда, Парфен заревел тихим голосом:
— И вампиры кругом. Вампиры! Кишмя кишат. По всей голубой планете.
Съедят ведь в конце концов... Жадность-то какова, жадность!.. Расплатятся
потом за все... Вампиры, вампиры, упыри! Торжествуют везде! — погромче
закричал он.
Козел встрепенулся и боднул Степана. К Даниле не приставал, ибо любил
его.
Погладив козла, Степан задумался.
Парфен между тем ревел (уже во всю глотку) что-то несусветное, но
жуткое и разумное. В подполе все затихло.
И животные замерли, словно не родились.
Данила слегка толкнул Степана:
— Ты должен у меня все понять. А сейчас уходить надо. Парфен, не дай
Бог, скоро в транс войдет.
Степан кивнул рукой.
— Парфен Платоныч, нам пора, — сказал Данила, вставая.
— Не держу, — угрюмо сказал Парфен и пошел провожать.
У ворот глаза его опять загорелись, так что козел, плетущийся сзади,
заблеял. И у Парфена вырвались слова, хотя он их, видимо, и сдерживал:
— Мир этот создан ошибочно... вкось... вкривь... не так, как надо.
Оттого все беды. А деваться тварям некуда: живи, и все. А жить и по ошибке
хочется, тоже тайна это. Тайна, она даже в маразме есть... Поняли?.. Ну,
покедова, девочки, клопы и вообще любимые... Ты, Данила, заглядывай и
Степана бери, он мне понравился по душе... Неплох, дурень.
Козел хотел было боднуть Степана, но Парфен остановил его за рога.
... Данила и Степан побрели себе переулочком к автобусной остановке.
Ярко и непринужденно светило солнышко, теплынь нежила тела, лесок кругом,
травка, покой. Красивенькие девчата шли за молоком.
Данила со Степаном присели у остановки, под раскидистым ясенем.
— Ну как, Вергилий, что скажешь? — мрачновато спросил Степан.
— Дорогой Данте, — резко ответил Данила. — Забудь о Вергилии, прежде
всего. Вергилий, Данте — это для приготовишек, а вот "Рамаяна" — это
гораздо покрепче. Слышал?
— Поэма. Раза два-три у моих метафизических девчат, — ответил Степан
и добавил удивленно: — А ты ученый, Данила. Вот уж не ожидал.
— Был ученым. В юности. А потом озверел. И стал человеком, пляшущим у
черной бездны.
— Смотри как, — совсем уже развел руками Степан.
— Забудь. Все, что сказано родом людским, может быть, в свое время
станет бредом.
— Не говори так, Данила. Не ...
