Юрий Мамлеев. Мир и хохот
страница №6
...но меня не обманывает".Лена опять подробно и с некоторым надрывом обрисовала историю со
Станиславом, ничего не тая. Даниил, стараясь быть математически точным,
рассказал о мнении Загадочного, о зазоре и о выпадении за пределы Вселенной,
в бездну вне Всего...
Дальниев слушал внимательно, иногда закрывая глаза, но прихлебывая
чаек. Где-то из-за двери мелькнул порозовевший сосунок. Ростислав заметил
взгляд Данилы и, наклонившись к нему, шепнул:
— Сейчас я отключился от тела. Ну его... Ушел в неисчезающее бытие...
Но сосунок накормлен в последний час перед уходом.
Данила ласково кивнул головой. Глаз сосунка еще раз мелькнул где-то в
щели, и Данила вздохнул про себя: "Антивампиры мои... антивампиры".
Наконец печальная повесть об исчезновении Станислава была рассказана.
Филипов погрузился в транс, не любил он мрак. Но после некоторого
медитативного молчания Дальниев заговорил. Заговорил вдруг просто и ясно,
хотя сам — сознанием своим — находился Бог знает где:
— Начнем с начала. Нил Палыча я, слава Богу, знаю почти с детства.
Копуша он в нижних водах[*]. Но многое знает. Насчет патологии в ближнем
невидимом мире и ее связи с исчезновением из своей квартиры Станислава — он
прав. Но это только один из пластов. Бедный ваш друг действительно влип,
по-серьезному, даже мистически. Второе, история с изменением прошлого — в
данном случае блаженны неверующие в это. Маловероятно. Вы же сами, Лена, это
чувствуете. Такое возможно, но не для людей. Так бы каждый изменял, и очень
веселое тогда бы мироздание получилось. — Дальниев захохотал чуть-чуть. --
Иные бы и конец мира отменили. Впрочем, как единичные случаи, такое нельзя
полностью исключить и в мире людей, по их воле. Не исключаю, не исключаю. --
Дальниев опять хохотнул. — Но, скорее всего, он попал в лапы людей,
исследующих аномальные и необычные состояния сознания. Есть такие, и
институты есть, не только официальные, но и закрытые, полуподпольные тоже
всякие. Порой там работают тихие такие, проникновенные ребята, чудеса на
своем уровне творят. Вот вам второй пласт. Но третий тоже проглядывает --
это криминал. История с похожим трупом, документы, морг и так далее. Что за
криминал — конкретно пока трудно сказать...
[*] Нижние воды — мир низших духов.
— В общем, этот вариант мы тоже имели в виду, — прервал Данила. — Но
вы говорите более определенно, как бы вне сомнений...
Дальниев съел пирожок.
— Самое трудное, — продолжал он, — это распознать сейчас то
состояние души Стасика вашего, по причине которого он вылетел не только из
своей квартиры, но и из своего прежнего мира вообще. Одной патологией в
невидимом — это не объяснить. Очень важный симптом — что экстрасенсы и
прочие провидцы, к которым вы обращались, дружно отвечают: ничего не знаем,
субъект закрыт, он защищен от ненужных взглядов. Значит, за вашего парня
крепко взялись какие-то силы или сам он окреп. И теперь главное: версия
Ургуева.
Если бы такое высказал не Ургуев, а кто-то другой, я бы хихикнул.
Невероятно, что можно так влипнуть. Шанс-то слишком мал, куда меньше, чем
одна миллиардная. Такой же, как ни с того ни с сего, например, умереть от
поцелуя родной матери.
— Значит, вы убеждены, что такие случаи выпадения из Всего все-таки
бывают? — не удержалась Лена.
— Бывают, но редко, — скромно пояснил Дальниев. — Короче, виденью
Загадочного примерно на девяносто процентов можно доверять даже в таком
кошмаре. Хотя подобное выпадение после смерти, происходящее в какие-то
роковые моменты космологической драмы, обычно не предчувствуется существом.
Существо не в состоянии предвидеть такое. Но здесь, видимо, нечто иное:
Стасик, конечно, не сознает всей ситуации, что происходит, однако на уровне
видений души в целом, в том числе и скрытой ее части, разверзается
неповторимая драма. Или просто его душа захвачена вихрем, потоком той силы,
которая ведет его к выпадению. Скорее всего, так — или и то и другое
вместе. Он не осознает, куда его несет, но факты Ужаса и Забвения налицо.
— Патология в ближнем невидимом мире, опыты в Институте по
исследованию необычных состояний сознания, криминал, не исключено далее
изменение прошлого, то есть один раз Стасик уже умер, и плюс ко всему
грядущее выпадение из мироздания, а сейчас непонятные явления в психике в
связи с этим — не слишком ли много для всего лишь одного существа, как вы
выразились? — спросила Лена.
Дальниев отмахнулся:
— Хорошего никогда не бывает много... Оглядел присутствующих и
добавил:
— Но самое главное: я абсолютно не доверяю словам Загадочного, что из
полного выпадения из мироздания нет выхода. Вот уж это — невозможно. Если
есть вход, значит, есть и выход. "Оставь надежду всяк сюда входящий" — эти
слова Данте относятся только к такому эфемерному чувству, как надежда.
Надежды, может быть, и нет, а выход есть. Конечно, мы не знаем какой. Но,
наверное, очень убедительный и вне нашего ума. Да и сама идея о выпадении, о
бездне вне Всего известна пусть хоть из многоуважаемых источников, но
все-таки теоретично. У нас нет свидетелей этого тотального падения и
возврата — естественно, и не может быть. Мы — не те.
Лена остановила взгляд на мелькнувшей тени сосунка, словно эта тень
хотела познать тайну исчезновения.
— Антон Георгиевич, — резко начала Лена. — Все это — объяснения,
расклад, гипотезы... Для нас главное — найти Станислава.
— Вот в этом плане мы и возьмем быка за рога, — громогласно ответил
Дальниев. — Здесь я могу обещать: я найду путь к нему. Не через
экстрасенсов, конечно. У меня есть иной вариант. Какой — я умолчу пока, вы
будете судить по результату. Человеку надо помочь, это наш гуманный долг.
— Все смеетесь, — упрекнула Лена.
— Но чуть-чуть юмора просто полезно даже в самом потустороннем лесу,
— удивился Антон Георгиевич и развел руками.
— Угощайтесь, угощайтесь, — пробормотал вдруг Ростислав сквозь транс,
и все повернули к нему голову. — Главное, угощайтесь собой, пейте из себя
воду близости к себе... Беспредельную воду... Торжествуйте. Вы — есть.
Дальниев уверенно кивнул головой и захохотал. Но смешок быстро
оборвался, а в глазах загорелось и одобрение тайного смысла этой речи, и его
отрицание одновременно. И Даниил и Лена мгновенно, точно пронзенные
невидимой иглой, почувствовали это.
"Велик Дальниев, ох велик, — поспешно подумала Лена. — Ишь, чего
хочет... Бытия ему мало... А я сейчас не хочу никаких верхних Бездн, никаких
входов в Божественное Ничто — только Бытие, Бытие, хоть здесь в форме
жизни, хоть где угодно, лишь бы быть — и осознавать свое Я. — Белые нежные
пальчики ее судорожно сжались, словно она хотела поглотить самое себя и
превратиться в птицу бессмертия. — Пусть Ростислав Филипов поможет, он --
практик, но смогу ли я?"
Данила лее сохранял полное спокойствие и молчал.
Дальниев прошептал:
— Пусть медитирует о бытии, пусть погружается, он может это делать и в
присутствии других... Пусть будет таким, какой он есть. А мы лучше закончим
на этом. Я свяжусь с вами, Лена и Даниил, очень скоро — по поиску
Станислава.
Дружеское посещение закончилось.
Тем временем, когда свидание с Дальниевым наметило дрожащие в небе нити
к Станиславу, у Аллы произошел взрыв. Она снова влюбилась в своего
потерянного мужа. Влюбилась, полюбила — все вместе. Она жила почти
взаперти, в своей квартире, в которой и протекли эти патологические видения
в зеркале, иногда заставляя себя работать — в основном переводы.
В остальное время в ее уме был только Станислав. Началось все со
вспышки в сознании, когда она проснулась рано утром.
Все было прощено: и странности, и бредовый уход из дома, и морг, и
появление в живых. Время их первоначальной любви вдруг вернулось. Она
вспоминала его слова, провалы в ночь, движение и покой глаз, потаенную
ласку, ранимость перед Богом... Он опять стал ее центром, она чувствовала,
что вдруг душа Станислава (прежняя душа!) переселилась в ее сердце. Она в
своем воображении видела в себе его голову, ставшую ее сердцем, голову,
которая не только билась и заменяла ей сердце, но даже шептала ей --
непонятные слова, правда, одно слово было ясно: покой, покой, покой...
Потом все это успокаивалось, и она уже начинала говорить с ним, потому
что он здесь, он — рядом. Она чуяла его дыхание на своей коже. И хотела его
видеть во плоти — все, что в нем было высше-человеческим,
достойно-человеческим, и нежность, и прощение, доводило ее до слез... А
порой человеческое стиралось, и оставался гнетущий своей тайной призрак,
однако теперь уже навсегда любимый...
Но в зеркало она смотреть боялась.
Глава 10
В морге, где исчез предполагаемый труп Станислава, сразу же после
связанных с ним событий произошла смена начальства. Но это не помогло. Как
раз незадолго до встречи Лены и Аллы с Гробновым там случилось нечто
совершенно непредвиденное. Работник морга, тот самый человек с тихим и
смрадным голосом, по фамилии Соколов, который довел до бешенства Андрея и о
котором создавалось впечатление, что он знает о жизни и смерти все,
отпраздновал свадьбу с неким женским трупом. Когда утром в морг пришли
служащие, то его обнаружили около трупа молодой женщины, которую он одной
рукой обнимал за талию, а в другой руке — держал бокал шампанского. Более
того, он вовсю кричал сам себе: "Горько, горько!" Женщина, разумеется,
молчала, но оказалась в сидячем положении — видимо, с помощью Соколова.
Рядом сияла бутылка шампанского, один бокал стоял около трупа. Соколов же,
после крика "Горько, горько!" тоже замолк, только широко улыбался. В глазах
его никакого знания не было. Глаза были холодные, как у смерти.
Тотчас же вызвали скорую психиатрическую помощь, и Соколова отправили в
больницу.
На следующий день он сбежал оттуда. Скандал никак не удавалось замять.
На этот морг вообще стали смотреть с подозрением. Один сотрудник даже
уволился от испуга. Другой был на грани и твердил, что он "ничего" не
допустит. Бабки-уборщицы поговаривали, что после всего приключившегося под
видом трупа сюда якобы хотят внедрить агента.
Между тем Соколов через день после своего бегства вернулся в
сумасшедший дом как ни в чем не бывало. Подтянутый, в хорошем костюме и с
добродушной улыбкой на лице. Его коллеги просто не узнали бы его. Тихий
смрадный голос куда-то делся. Пропало и знание о жизни и смерти. Перед всеми
возник разумный, даже деловой человек, не чуждый карьеристским побуждениям.
Врачи окончательно обалдели, слушая его речи. Он прямо-таки светился
одним здравым смыслом.
На вопрос о своей свадьбе в морге он не без иронии отвечал, что все это
клевета, его просто не поняли, к тому же его ближайшие сослуживцы уже давно
чуть-чуть спятили от долгого и нудного служения в морге.
Главный врач, толстый и полуугрюмый, так неистово хохотал во время
речей Соколова, что, когда они остались наедине, предложил ему выпить на
брудершафт.
Вообще, здравому смыслу не было конца. Соколова бы и отпустили
подобру-поздорову, если бы не шум в СМИ по поводу злополучного морга и
происшествий там.
Соколова задержали для обследования, но главный врач подмигнул ему и
шепнул, что это лишь для вида, его скоро выпустят.
Правда, некоторые врачи, хотя и удивленные разумом Соколова (он и
впрямь вел себя вполне корректно), все же сомневались в добром здравии
пациента и полагали, что у него, возможно, скрытая форма паранойи.
Много раз с ним заводили провокационные разговоры о трупах и смерти, но
Соколов твердо уверял, что смерти то ли нет, то ли он ее не боится. И вообще
с сексом у него все в порядке.
Дело шло к выписке. Особенно способствовал этому главный врач,
прямо-таки восхищавшийся Соколовым. А сам человек в прошлом с тихой и
смрадной улыбкой сиял радостью, веселием и надеждой. Приятно было смотреть
на счастливого человека.
Все было бы хорошо, если бы рано утром медсестра не обнаружила на
тумбочке Соколова записку: "Прошу прощения, но я умер. По собственному
желанию, но не насильственно. Никого не виню, наоборот. До свидания. Ваш
покойный слуга Соколов".
Сестра взвизгнула и толкнула Соколова в бок. Толкнула раз, другой, но
он как был мертв, таким и оставался.
Срочно собрали всех оказавшихся под рукой психиатров, и те решили, что
нечего ломать голову над диагнозом мертвого человека, охать что и как,
шлепнуть паранойю и похоронить... но за чей счет? Соколов вроде бы был
одинок.
Но один не очень близкий родственник все-таки нашелся, и с деньгами к
тому же. Когда-то помогал криминалу и за то был награжден.
...Соколова мирно похоронили на отшибе.
А на следующий день, уже вечером, у его безлюдной могилы появился
человек средних лет в черном костюме и некоторое время молча стоял около
погребенного Соколова.
А потом произнес:
— Дорогой друг, великая секта непредсказуемых благодарит тебя за твой
подвиг. Мы надеемся, что и на том свете ты будешь так же непредсказуем,
каким ты был на этом. Слава тебе, наш друг!
О секте непредсказуемых в потаенной Москве ходили самые дикие слухи.
Одни уверяли, что непредсказуемые — это те, кто обладает способностью
совершать поступки, которые человек совершить вообще не может. Другие
шептали, что это те, чьи поступки просто выходят за пределы человеческого
разума. Третьи — что эта секта состоит из шпаны, хулиганов и даже
террористов, которые всего-навсего пугают людей ради испуга. Находились и
такие, которые считали, что эта секта находится под крышей Института
исследования необычных состояний сознания. Одна дама даже твердила за чаем,
что в секте, в сущности, проходят тренировку люди, которые рано или поздно
пригодятся государству и криминалу.
Были и гораздо более глубинные гипотезы. Трудность еще состояла в том,
что в самом обществе, в самой обыденной жизни многие люди вели себя
настолько непредсказуемо, что трудно было распознать, состоят ли они в секте
или совершают все это от души.
Например, некто Ветров отрубил и съел свой палец — почему? по идее или
просто так? Человек этот вовсе не голодал к тому же. Подобных случаев было
довольно много, но в этом хаосе какая-либо система явно не проглядывала.
Корней Семенович Небредов, тот самый человек, который вечерял у могилы
Соколова, принимал в своей квартире в Москве юношу, называя его по-простому:
Левушка.
Небредов сидел в уютном вольтеровском мягком кресле в своем кабинете,
по стенам стояли шкафы с книгами на многих языках, а напротив него в таком
же кресле робко расположился молодой человек.
— Левушка, — тихо говорил Небредов, — один момент хочу подчеркнуть.
Вы знаете, конечно, что одна из наших внешних целей — расшатать психику
человека так, чтобы он, собственно, даже не походил на человека. Мы
осуществляем это, как вам известно, путем внедрения в сознание ученика
доктрины и практики непредсказуемости. Когда психика наша расшатана
непредсказуемыми поступками и особенно мыслями, начинается второй этап.
Учтите, что непредсказуемость наша включает идею контроля. Но это особый
контроль, способствующий непредсказуемости и в то же время предохраняющий от
банального безумия. В этом парадокс.
Молодой человек хихикнул и порозовел.
— Мы можем быть разумными, когда надо, — продолжал Небредов. — Хотя
это в высшей степени омерзительно.
— Меня тошнит от одного упоминания о разуме, — решительно высказался
Левушка.
— Отлично. Но расшатывание психики путем непредсказуемого, вы, кстати,
прекрасный практик в этом отношении, Лев, у вас это глубоко получается...
Молодой человек взвизгнул от радости и на мгновение стал совершенно
женственным.
— Так вот, расшатывание психики и ума до крайних пределов, — вздохнул
Небредов, и в его зеленоватых глазах появилась тоска, — явно недостаточно.
Надо еще кое-что расшатать в самом себе. Глобально и окончательно! — почти
выкрикнул он последние слова.
Левушка слегка подпрыгнул в кресле и сладостно говорнул:
— Что еще надо расшатать?
— Чистый ум и сознание, — угрюмо сказал Небредов. — Это следующий
рывок, и он до агонии ужасен. Последствия могут быть настолько
ошеломляющими, что я сам, откровенно говоря, боюсь...
— Боитесь? Вы? — сладострастие ушло с Левушки, и вместо этого лицо
стало озабоченным.
— Вы еще и близко не подошли к такому перевороту... Вы мой
родственник, хоть и дальний, и кроме того, я хорошо знаю вашу карму — и
потому даю вам намеки на то, от чего вы безумно далеко. А теперь помолчим.
Левушка погрузился в думы.
Но вскоре Небредов взорвался. Он встал и заходил вокруг съежившегося на
кресле Левушки, как разъяренный полумамонт.
— Поймите, Лев, мы разрушим все в человеке, включая саму нирвану.
После этого глобального разрушения — что останется в так называемой
человеческой душе?.. Ничего! — холодно разъяснил Небредов. — И вот тогда
освободится пространство для взрывной тотальной трансформации, превращения,
а точнее, возникновения вместо человека уже совершенно иного существа.
Гадина, осквернившая и Бога, и землю, исчезнет навсегда. Достаточно
внимательно взглянуть, исследовать так называемую мировую историю — и вам
станет ясно, что судьба этого самопожирающего рода людского предопределена.
Но мы вмешаемся, наша цель — возникновение иного существа взамен человека.
А метод — нами уже разработан. Однако основное — в тайне. Те, кто не
смогут трансформироваться, просто распадутся в прах, как помойные мухи. Увы,
таких большинство...
Левушка, несмотря на свою предыдущую практику, слегка обалдел.
— Это слишком грандиозно, и такое невозможно осуществить, --
пробормотал он невзначай.
Небредов продолжал медленно ходить по полузамкнутой в самой себе
гостиной.
— Все это вполне возможно, но со временем. Предстоит исторический
процесс. Если мы, непредсказуемые, его не ускорим, и не спасем путем
тотального преображения тех, кто способен на это, и не осуществим весь план
в целом — конец этого рода будет немыслимо чудовищен и несравним с нашим
сценарием. В конце концов они сами пожрут друг друга в своих войнах и
мировых проектах. Земля сбросит их с себя в небытие как нечисть... Я уже не
говорю о других традиционных откровениях типа Апокалипсиса.
Левушка вдруг чуть не заплакал.
— Жалко все-таки, Корней Семенович, — неестественно всхлипнул он. --
Ведь были же молитвенники, мудрецы, святые, пророки, создатели великих
культур, писатели, композиторы... просто чистые люди, наконец...
— Вы, Левушка, следите за собой, — прервал Небредов. — Вы сказали
"были" — те, кого вы имели в виду, уже давно в лучшей ситуации. Нечего о
них беспокоиться. Зато некоторые из тех великих, кто будут, — по нашему
сценарию у них появится невиданный ранее, неслыханный шанс сбросить с себя
груз человеческого бытия...
Небредов остановился и мрачно взглянул на несколько сентиментального
родственника.
— Вы заметили, Лев, — продолжал он, — что я имею в виду не
становление иного человека, человека иных высших циклов, а прощание с
человеком, с самим архетипом человека в принципе.
Левушка соскочил с кресла и стал чуть-чуть бегать по гостиной.
— Все же это слишком... Зачем такой радикализм... Да и как это
возможно! — залепетал он. — Я понимаю: человек нашего времени непременно
доиграется. Но человек вообще, других восходящих циклов... Других
манвантар... Это уже немыслимо.
— Иное существо, появившееся взамен, сделает бессмысленным продолжение
рода человеческого и его космологического и небесного существования. Иное
существо будет неизмеримо выше человека как архетипа.
Левушка плюхнулся в кресло и замер.
— Экий вы революционер, Корней Семенович, — процедил он. — Даже
теоретически такой расклад вообразить жутко...
Небредов расхохотался.
— Успокойтесь, Лев. Конечная цель далека. Сейчас у нас более скромная
задача: обнаружить одного человека и дать мне знать о нем.
Левушка встрепенулся.
— Это по мне, Корней Семенович, по мне... Я не залезаю сколько-нибудь
далеко, я люблю нашу тихую, безумную практику... Его надо расшатать? — с
улыбкой умиления произнес Левушка.
Небредов вздохнул так, словно он в душе разговаривал с Богами.
— Нет, это совсем из другой оперы. Я видел его, немного поработал с
этим человеком. Но потом он исчез. Кстати, не исключено, что его духовное
состояние поможет нам в смысле путей-дорожек к иному существу, которого еще
нет во всем творении. Не он сам — этот путь, нет, нет, просто с ним связаны
некоторые моменты... Кстати, его зовут Станислав, по фамилии Нефедов, я
потом опишу вам его... По моим данным, он находится сейчас в одной из
деревень между Москвой и Тверью. Я дам точные данные района. Обследовать
надо всего пять-шесть деревушек. Его фото, признаки, вообще все, что нужно
для этой поездки, — будет дано, разумеется. После его обнаружения вы по
мобильному отрапортуете мне, где он...
— И всего-то! — воскликнул Левушка. — Вы знаете, Корней Семенович,
как я предан вам. Почему же вы посылаете меня на такой пустяк?
— Это вовсе не пустяк, Лев, — Небредов поудобней устроился в кресле и
посмотрел на восторженного Льва. — Прежде чем отправить вас в этот путь, я
должен вам сообщить кое-что о черной ветви нашего движения непредсказуемых.
О раскольниках, о секте внутри нас...
— О Волкове? — насторожился Лев.
— Именно о нем. Его люди — великие практики разрушения. Но их
конечная цель — не возникновение иного так называемого существа, а
тотальное разрушение человека, расшатывание его сознания. Разрушение ради
разрушения. Может быть, есть и еще какая-то тайная цель, но она наверняка
негативная. Я о ней конкретно не знаю. Исходя из цели, и методы разрушения у
них несколько иные, хотя есть, конечно, и схожие.
Лева как-то неуютно хрюкнул и бормотнул:
— Поспать бы мне, Корней Семеныч. Небредов среагировал холодно:
— Когда-нибудь и где-нибудь отоспишься. А теперь слушай. По Волкову --
в конце процесса так называемое человечество будет представлять из себя
расшатанное большинство, то есть людей внешне непредсказуемых, а по существу
полубезумных. Может быть, всего один процент истинно непредсказуемых, то
есть тех, которые, во-первых, обладают техникой самоконтроля и остатками
позитивного разума. А во-вторых, которые владеют истинной
непредсказуемостью. Ведь непредсказуемость нельзя путать с социальной или,
скажем, сексуальной неожиданностью. Подобное — просто проявление
бессознательного, тайных желаний. Если вы дернете своего начальника за нос
посреди рабочего дня — то какая же это непредсказуемость, это значит, что
вы потеряли контроль над своими комплексами, и так далее. Сфера психоанализа
— одного из самых убогих и примитивных учений о человеке. Такие действия
элементарно предсказать. Истинная непредсказуемость — это то, чего вы сами,
даже в тайниках души, никак не ожидаете, что приходит неизвестно откуда, как
озарение, и она прежде всего непредсказуема для вас самих. Это — высший
класс, и где-то это уже переход к иному существу, потому что такое озарение
намекает уже на то, что пора прекратить доверять себе как такому нелепому
созданию как человек, по крайней мере как современный человек. В практике, к
сожалению, истинная непредсказуемость часто смешивается с
непредсказуемостью, имеющей чисто психологический, а значит, человеческий, а
не метафизический источник. Но есть и чистый высший класс. Вы, Левушка,
далеко не чистый, но теоретически вы все это знаете. Я говорю об этом,
потому что хочу обратить ваше внимание на следующее. Фактически до этого
пункта мы с волковцами почти едины. И вот с одним из волковцев вам придется,
вероятно, столкнуться в ваших поисках Станислава. По нашим данным, Влад
Руканов, волковец и очень мощный практик, тоже ускоренно ищет Станислава.
Руканов — изощрен, метафизически циничен, воздействие на людей — высокое.
Говорят, что в прошлом воплощении побывал в аду. Конкретно, с адом знаком
детально, а уж откуда... Ладно. Дело в том, что волковцы разработали
рассчитанный на десятилетия и столетия глубоко квалифицированный, секретный
план расшатывания и разрушения психики человечества в историческом масштабе.
Они ведь международная организация, и мы, кстати, тоже. Очень многое Волков
взял у меня, когда мы были вместе. Ведь и у нас есть такой план, но с другой
окраской и не как конечная цель. Этот план учитывает всю тупость и слабоумие
современного человечества. Люди воображают, что если они, словно придурки,
будут летать из стороны в сторону на своих самолетах, то они уже владеют
миром, пространством по крайней мере. И так далее, и так далее... На самом
деле их так называемая наука — наука профанов, которые подходят к природе с
черного хода и не знают даже того, что знали о природе не такие уж давние
древние. Все это неизбежно плохо кончится, хотя временные периоды золотого
сна могут быть. А ментальность современных людей рано или поздно доведет их
— одних до полного автоматизма и отупения, других — до безумия. И вот в
этом мы им серьезно поможем, подтолкнем, а тем, кому не помогает, к тем
применим более радикальные способы воздействия на психику. Планы эти хорошо
продуманы и рассчитаны также на иллюзорность их глупых надежд.
Лева вовсе и не думал спать. Его глаза вдруг расширились, и он согнулся
на кресле крючком.
— А вам не жалко их, Корней Семенович? — высказался он, спрятав
голову.
Небредов подошел к Лемурову (такова была фамилия Левушки в этом мире):
— Волкову не жаль, а может быть, и жаль. Но что значит "жаль"? Ведь
они сами определили себя, кто они есть, определили по своей жизни. И так и
эдак — конец будет не совсем хорош для многих. Видите, я все смягчаю,
значит, мне жаль. Да, в конце концов, этот негатив — только одна сторона.
Ну, отпадут многие, даже большинство, от высшей жизни, рассеются по всяким
вонючим норам, Вселенная-то велика, место для всех найдется, ну, страдания,
ну, будут кувыркаться, тупеть — так ведь это и здесь происходит то же
самое. Ну, погниют — глядишь, рано или поздно, скорее поздно, выскочат
куда-нибудь на солнце... Бог с ними. Не наша это забота, пусть архитекторы
миров и разбираются... У нас — другое... Мы — истинно непредсказуемые,
потенциально иные существа, а они просто расшатанные. Большая разница.
Лемуров, видимо, успокоился, хотя где-то в глубинах чуток всплакнул.
— Все будет хорошо, — по-медвежьи неуклюже сказал Небредов. --
Ночуйте тут в гостиной на диванчике. Белье в шкафу. А я пойду к себе в
спальню.
Вскоре мрак охватил гостиную. Тени словно кидались друг на друга. Часы
на стене тикали ровно, но эта ровность выводила из себя.
Впрочем, Левушка собрался с силами и довольно быстро заснул. Но среди
ночи запел во сне. Левушка любил петь во сне и пел порой долго и настойчиво.
Однако засыпал от пения еще глубже. На этот раз дверь в гостиную отворилась
и высунулась заспанная женщина в халате:
— Лева, что вы поете так шумно и дико? Прекратите, вы не даете спать!
— строго прикрикнула она.
Левушка открыл глаза и прекратил. Все же через час, заснувши, опять
запел, только не на весь дом:
Раскинулось море широко, --
распевал он известную песню.
Глава 11
Деревня Малогорево приютилась на высоком берегу небольшой речушки. С
другой стороны ее окружал среднедремучий лес, зато с берега были видны
необъятные и словно оцепеневшие от вечности просторы. Пространству не было
конца, как будто в нем таились другие миры.
В деревне мало кто бывал со стороны, но в этот погожий летний день мимо
проезжал на потертом автомобиле неопределенный человек.
Этот неопределенный человек, озираясь, вышел из машины и, поскольку она
застряла, решил пройтись по улице за помощью.
В деревушке было, с одной стороны, как-то безлюдно, с другой --
недалеко на длинной скамейке около забора сидели люди, хотя по ощущению
безлюдность сохранялась, даже когда человек брел к людям.
Остановился же он перед ними как вкопанный, хотя никуда его, в
сущности, не вкопали.
Пожилой люд, сидевший на скамейке — старички и старушки — хором
молчали и словно смотрели все разом в одну точку. И вид их был не то что
пугливый, а скорее неестественно задумчивый.
Неопределенный человек гаркнул на всю деревню, помогите, мол, с
машиной, но деревенские на скамейке отрешенно молчали.
Человек подумал: "Не мертвые ли" — и решил для убеждения в этом
стукнуть ближайшего старичка кулаком по голове, но, когда подошел поближе,
старичок соскочил со скамьи и стал бегать вокруг приезжего, называя его
свалившимся с неба.
Неопределенный человек закричал на это мат-ком, но закричал он не
потому, что решился, а потому, что испугался.
— У вас мертвецы вокруг меня бегают, — пробормотал он.
В ответ на такие слова пожилые разом соскочили со скамьи и набросились
на приезжего, но не трогая его.
— Нахал какой, смотреть нам вперед себя не дает! — закричала одна
старушка.
— Да я чтоб тачку мою помогли... — громко зашипел на них
неопределенный человек.
— И не поможем! — прервали его.
— Сначала станцуй вот с нами, тогда поможем! — заорал тот старичок,
который первым соскочил со скамьи и потом бегал вокруг.
От такого предложения неопределенный человек остолбенел. Он подумал,
что перед ним люди с луны, хотя это была неправда. "Совсем они не с луны, --
тупо осудил он свои мысли, — хотя, конечно, все возможно".
Мысли прыгали, как обезумевшие блохи. А в это время как раз подкатила
машина, из которой выскочил молодой человек. То был не кто иной, как Лев
Лемуров.
— Это Малогорево?! — пронзительно спросил он всех.
Неопределенный человек опомнился и отозвал Лемурова в сторону, цыкнув
на бегающего вокруг старичка.
— Как вы сюда попали, такой молодой, — затараторил он в ухо Лемурову.
— В этой деревне все сумасшедшие.
Лемуров хихикнул и глянул в глаза неопределенному. Тот отскочил.
— С машиной хотя бы помогите, — прошипел он.
— Я ненавижу физический мир, — холодно ответил Лемуров. — Идите к
чертям или к духам вашей машины...
Неопределенный так испугался, что почти моментально справился со своей
тачкой. И вовремя: его уже окружили деревенские, которые до этого сидели на
скамейке и глядели в одну точку. Теперь они возжелали, чтоб непременно
станцевать с гостем. Еще немного — и эти старички и старушечки закружили бы
его. Неопределенный, тарахтя тачкой, улизнул. Из-за руля высунулся домовой
автомобиля и подмигнул. Неопределенный чуть не свалил тачку в канаву...
Лемуров все понял.
— Никак сам Влад Руканов здесь поскреб, — решил он.
Лев подошел к старичку, который раньше бегал вокруг.
— А гость какой-нибудь из Москвы в вашем Малогореве сейчас есть? — с
нежной улыбкой спросил он.
— Никак есть, — развел руками старичок. — Только мы его не помним.
Вон в той избе.
И Лемуров, прыгая из стороны в сторону, оказался у двери, постучал и
вошел.
В избушке было непонятно, то ли сейчас зима, то ли лето, такая там была
извращенная обстановка.
За обеденным — по видимости — столом у окна сидела женщина, лет,
может быть, пятидесяти, а то и меньше. Рядом — то ли ее сынок, лет
четырнадцати, то ли еще кто он ей был.
По углам было тревожно.
— Уважаю хозяев, — сказал Лемуров, входя.
— И мы тебя уважаем, молодожен, — ответила женщина.
Мальчик свистнул.
— Говорят, у вас гость? — спросил Лемуров.
В это время открылась какая-то половица, и из подпола стал вылезать
старый человек. Все молчали. Старый вылез и погрозил пальцем Лемурову.
— Гостей у нас нет, у нас бывают только посланники, — сказал он.
— Так один такой мне и нужен... как вас?
— Терентьич.
— Так где же главный, Терентьич?.. Уж не вы ли?
— Главные в подполе не прячутся, — голубоглазо глядя на Лемурова,
ответил старик.
Лемуров прямо-таки обнял старичка, оказавшегося на редкость легким.
— А от кого же вы прячетесь, такой воздушный? — весело спросил
Лемуров и подмигнул подпольному старичку.
— От тяжелых прячусь, — сумрачным голосом ответил подпольный. — Кто
всю тяжесть земли на себя взял, от тех и прячусь.
— О, от таких не надо в прятки играть, — возразил Лемуров. — Таких
надо пугнуть другой силой. Смотрите.
И Лемуров благосклонно взял старичка за нос и подвел его к столу.
— Разве не хорошо? — спросил Лев. Старичок смирился.
— Может, вы выпить хотите, пока посланник не пришел. Он в лесу, но
скоро будет.
— Не откажусь, не откажусь, — бодро добавил Лемуров. - Да я сам вас
угощу. - И он вынул из своего огромного портфеля бутылку.
Женщина раскраснелась от воспарения.
— А за свой автомобиль не беспокойтесь, — вставила она. — Он рядом,
из окошка виден. У нас народ неозорной. Работы только мало, вот они и
танцуют целый день сами с собой.
— Да чего о такой ерунде беспокоиться, — сказал Лемуров, усаживаясь
за стол. Его диковато-интеллигентное лицо с чуть длинным носом и голубыми,
но пространными глазами было оживлено неким отсутствием.
Леву удивило, как быстро на столе возникла гора овощей на закуску.
Все было бы хорошо, если бы не два-три черных помидора на столе.
Старичок объяснил:
— Это они от тоски почернели, у нас так бывает. Женщина добавила:
— А вообще-то у нас весело. Лес спасает.
— В лесу сейчас леших развелось видимо-невидимо, — строго оборвал ее
старик. — Но особых, теперешних. У нас в лесу дорога и в ней грибники,
например. Люди, бывало, отойдут, ищут, а автомобиль их без них гудит, хотя
он без охраны всякой. Гудит и гудит. Это лешие шумят, тешатся. А потом
хохочут... Много разных случаев с ними у нас. Они с автомобилями любят
шалить. Лешие ведь тоже существа, им веселие ох как нужно!.. Потому
проказят.
— Проказят... Хохочут-то как страшно, — проговорила хозяйка. — От
такого хохота околеешь или запьешь.
Лемуров даже онемел от удивления.
— Что ж вы, деревенские Руси, забыли, как с лешими надо обращаться? --
возмутился он.
— Забыли, сынок, — ответила женщина. — Мы только себя не забыли, а
так все ушло из памяти.
— Правильно, Аксинья, правильно, — прибавил Терентьич. — Весь мир у
нас из памяти выскочил. Одна дыра вместо мира осталась.
— Да ладно, — махнула рукой Аксинья. — Не провалимся. Мы есть, хоть
и в дыре...
— Выпить надо поскорей, — засуетился мальчик.
— Тебе, Коля, четырнадцать лет, тебе много не положено. Так, для души
только, — осадил его Терентьич.
— Да я и не пью вовсе никогда. Так, балуюсь для губы, — разъяснил
Коля.
— Ну, если вы забыли, как с лешими народ раньше рассчитывался, --
продолжил Лемуров, — так я вам покажу другой способ. Вот.
И он вдруг безумно-дико захохотал, и хохот этот показался упадшим со
звезд. Было в нем что-то, от чего старичок Терентьич свалился под стол.
— Ну вот, а вы леших боялись, — сказал Лемуров, поднимая старичка. --
Вы своим хохотом его бейте. Он дико и громово хохочет, а вы еще поодичалей,
похлеще, позагадочней. Чего в деревне на таких просторах стесняться.
— Выпьем, братцы, — проговорила женщина. — За нас.
— И за хохот этот, — по-деловому добавил Коля.
Выпили, старичок, правда, кряхтя.
— Зашиб голову маленько, — пожаловался он. Еще раз выпили. А третий
раз — за черные помидоры.
После третьего раза мальчик Коля вдруг запел, хотя почти и не пил, а
так, пригублял.
Я усталым таким еще не был,
В эту серую морозь и слизь
Мне приснилось дремучее небо
И моя непутевая жизнь, --
пел он на свой лад есенинский стих.
— Классику нельзя исправлять, — нежно вмешался Лемуров. — Но в
данном случае это кстати. "Дремучее небо" — это хорошо. Попал в точку. Чье
же творчество?
— А кто его знает? У нас все творцы, — холодно ответил старик, а
потом, обратившись к мальчику, спросил: — Коля, а отчего ж ты все-таки так
рано устал?
В это время в дверь тихо и потаенно постучали.
Хозяева замерли.
— Посланник пришел, — заметил Лемуров.
— Нет, это не он, — ответил Терентьич, покраснев. — Мы его воще
почти не видим. И он входит и уходит незаметно для нас.
— Так поди посмотри, — проговорила Аксинья. Старичок, сгорбившись и в
то же время слегка приплясывая, пошел узнавать, но быстро вернулся.
— Никого нет, — объявил он, почти про себя. Вскоре на улице немного
потемнело — не то от туч, не то время пошло быстрее. Но тьма была бледная,
будто утренняя. И в этой призрачной тьме за окном возникли, словно выросли
из-под земли, лица деревенских. То были в основном старички и старухи, но
средь них девочка лет двенадцати — точно вышедшая из болота.
— Станцевать, станцевать хотим! — раздались людские голоса. --
Выходите к нам танцевать!
Терентьич ошалело выпятил глаза, но сказал скромно:
— Они всегда так. Зовут нас на ночь танцевать. Стук-стук — так и
стучат в окно. Но мы не идем.
— И слава Богу, — вздохнула Аксинья. — Чего нам торопиться. В аду и
так напляшемся вволю! Нам-то что!
— Она считает, что ад и рай — одно и то же, — хмуро буркнул
Терентьич. — И там и там пение и пляски--в аду от горя, в раю — от
счастья. А по ей, по Аксинье, выходит все равно, что счастье, что несчастье.
Лемуров удивился.
— Ого! Вы тут философы потаенные. Счастье и несчастье приравнять не
каждый может...
Девочка за окном прильнула лицом к стеклу, и глаза ее светились, как
зеленые звезды.
— Танцевать, танцевать, — шептала она, но с каждым словом ее лицо
становилось все бледнее и бледнее.
— Кыш, кыш! — рассвирепел Терентьич и замахал руками сам себе...
К ночи хозяева улеглись, а Лемуров попросил разрешения ждать. "Милое
дело", — ответил Терентьич с постели, углубляясь в подушку.
Примерно через часок раздались тихие скрипы, дребезжанье ключей, и
перед взором Лемурова оказался Влад Руканов. "Я так и знал", — прошептал
про себя Лемуров.
— Лева, еб твою мать! — раскатисто гаркнул Руканов. — Как я рад
такой встрече!
Влад был кудряв, суров по виду, ростом мощен, но в глазах светились
непредсказуемость и хохоток.
— Влад, я тоже всегда рад тебя видеть, — бормотнул Лемуров.
— Иди вот туда. В мою комнатку. Посидим на ночь, попьем чайку с
чем-нибудь замысловатым...
И они прошли в комнатушку, где опять приютились за столиком у уютного
подоконника в геранях. Хозяева и не пошевельнулись при всем при этом --
спали природным сном.
Наконец, когда оба как-то пришли в форму, Лемуров спросил:
— Влад, это твоя работа? Я имею в виду деревенских, старичков-танцоров
и так далее. Это ты их расшатал?
Влад хохотнул.
— Небылица получилась. Конечно, я. Но они и сами были достаточно
тепленькие, по-своему уже шатались...
— А хозяева? — поинтересовался Лемуров, поводя носом.
— Этих я чуть-чуть приобщу. Есть в них что-то нашенское.
Лемуров замолк.
— Да ты не скучай, Лева, так, — опять хохотнул Влад. — Знаю я тебя.
Из одной пещеры непредсказуемых вылезли. Но ты у нас был жалостливый, ишь ты
какой...
Лемуров вздохнул, но сказал:
— Ты меня не так понял.
— А чего тут понимать? Что я, жалостливых баб не видел... Тут все
просто, Лева: им же лучше. Нашими им не стать, а если их не расшатать, то
все эти люди современные, что ли, черт их знает, как их назвать, просто
затвердеют, окаменеют, отупеют в своей тупости. Прямая дорога — в подвалы
небытия. А расшатанными — им веселее на том свете будет. Да они сами это
чувствуют и хотят, пыхтят, как могут, себя расшатать. А я им помогаю. Что в
этом плохого, греховного?
Левушка процедил:
— Больно лихо у тебя получается! Ты ж здесь, наверное, оказался
недавно...
— Лева, — перебил его Руканов, — если говорить по большому счету, ты
всегда был мягкотел, хоть и талантлив. Интеллигент, хоть и дикий немного.
Потому ты и ушел к Небредову, а не к Волкову. И мы разошлись. Я Небредова
чту, педагог он классный, но Волков злее и радикальней...
— Ну как сказать, — возразил Лемуров взъерошенно. — Не тебе судить о
Небредове.
За окном уже была подлинная тьма, и тучи были чернее, чем ночь. В саду
голосила кошка.
— Вот кого я особо чту среди ваших, — размеренно проговорил Руканов,
отпивая квас, — так это Соколова. Крепкий был парень.
Лемуров вздрогнул.
— Да-да, Лева, не вздрагивай. Он с мертвецами и духами профессионально
работал. Он из них веревки вил... А морг, морг, никогда не забуду, что он
там творил. И ведь поэзии не чуждался, все, помню, цитировал:
Но выше всех узоры пустоты
На простыне заснеженного морга.
А какой полет, какая смелость! — Влад только развел руками. — Я лично
к его могиле и подходить боюсь.
— Что там мертвые! — возразил Лемуров. — Он работал по особому
плану, смысл которого кроме самого Соколова знал только Небредов. Я даже
нюансы вымолвить не могу, боюсь, а кроме нюансов, я ничего не знаю...
— Одним словом, Мастер был, ничего не скажешь, — утомленно заключил
Руканов.
Помолчали, глядя в ночь, видя за ночью рассвет.
— Ты мне скажи, Влад, — расслабился Левушка. — Мы ведь друзья, из
одной пещеры, мало ли, ветви разные, скажи прямо: ты ведь Стасика Нефедова
ищешь?
Руканов помрачнел.
— Значит, и тебя Небредов за ним послал. Ну что ж. Признаюсь. Я уже
давно его ищу по этому району--и нет его нигде, не надейся, Лемуров.
— Как так?!!
— А вот так. Бесполезно. Для ясновидцев, экстрасенсов — он закрыт.
Есть, конечно, намеки, есть и сведения другим путем — но все вокруг да
около.
Лемуров усмехнулся.
— Если б ты и знал, то мне бы не сообщил, конечно.
— Да я пустой в этом плане, Лева. Соображай! Если б я его нашел, меня
с ним здесь бы в глуши не было. Он был бы у Волкова, тот уж сразу бы
организовал, прибрал...
— Ну хорошо. Тогда скажи, пожалуйста, что это за человек, по твоему
мнению, почему он так нужен?
— А вот этого я тебе не скажу, — оборвал его Руканов. — Тебе же
Небредов наверняка рассказал кое-что о нем. Ну и оставайся с этим.
Лемуров оглянулся вокруг, особенно на стены:
— Я так и думал, ты не скажешь. Твое право. Спать надо, Влад, спать...
А наутро, как только Лемуров встал и прозрел со сна, он увидел такую
картину: в горнице уже сидели за столом старичок Терентьич, Аксинья и Влад в
распахнутой рубашке.
— А вы были когда-то красивая, Аксинья, — услышал Лемуров. — Я о
вашем прошлом песню спою.
Руканов взял гитару со свободного стула и запел — хрипло, но вполне
по-человечьи:
Эх, Аксиния, небо синее...
Сама Аксинья здешняя, слушая все это, так внезапно порозовела,
помолодев, что чуть не упала со стула.
Терентьич тоже слушал и все приговаривал:
— Я его не вижу, а он поет! Ох, несуетно сейчас все-таки.
— А вы совершенно компанейский человек, Влад, — грустно-насмешливо
сказал Лемуров, подходя к столу.
А через час Влад Руканов исчез на удивление всех, кроме Льва.
Глава 12
Ростислав Андреевич Филипов — властитель бытия, только какого:
бесконечного или конечного — как-то глубинно заинтересовался этим Стасиком
Нефедовым. Да и его великий Друг, Дальниев, подогревал этот интерес своим
молчанием. К тому же Слава сам высоко оценил в духовном плане и Аллу, и
особенно Лену. "Младшей сестрой моей будет", — думал он.
Но если с Леной был ясен путь, то Станислав возбуждал Славу своей
непроницаемостью. Все попытки прорваться к его местонахождению с помощью
самых кондовых ясновидящих (некоторые из них работали даже на оборонку) --
не давали результата.
Наконец слегка внезапно раздался звонок от Дальниева, и тот сообщил:
— Слава, ищи среди непредсказуемых.
Это было уже что-то. О непредсказуемых было известно не понаслышке, и
Слава лично знал одного из них: относительно молодого, но крайне, до
нетерпимости крупного и отделенного — Всеволода Царева. Отделенным он
назывался потому, что был единственным независимым непредсказуемым — Царев
не принадлежал ни к людям Небредова, ни к "получертям" Волкова (так их
определяли у Небредова). Однако Царев знал и тех и якобы других, учился у
Небредова, но быстро ушел в независимое непредсказуемое существование.
Филипов был крепко, но недостаточно знаком с Царевым, уж очень он был
обширен и каждый раз казался чуть-чуть новым человеком, даже язык его речи
менялся. Это не пугало Славу, но холодок иногда проходил по спине. Уж очень
ясен был Царев в своей загадочности.
Жил он на задворках Московской губернии, в шатком дачном, но хорошо
отапливаемом домике с телефоном даже. Вообще люди потайной Москвы нового
столетия умудрялись жить так, как будто социально ничего не изменилось и
волчьи законы дикого капитализма их не касаются. У кого-то от советских
времен были квартиры или дачи — которые можно было хорошо использовать.
Другие работали, но необременительно (переводы и тому подобное), третьим --
помогали то ли родственники, то ли неизвестно кто (по разным скрытым
связям). Кто-то умудрился даже быстро заработать путем "бизнеса" в
девяностые годы и потом жить на это — и так далее, и так далее. При всем
при том интерес к деньгам как таковым, естественно, не то что презирался:
это было даже ниже уровня презрения. Не презирают же клопов.
Филипов отправился к Цареву рано утром. И снова перед ним знакомый
садик и великий, завлекающий в свою глубь лес, с тропинками посреди
деревьев, погруженных в свои недоступные людям переживания. А Филипов был
так погружен в верхний (то есть на уровне чистого сознания) поток бытия, что
и не замечал, о чем грезят деревья, хотя мог бы, в конце концов.
Царев встретил его с распростертыми объятиями и с громовым хохотом.
— Славушка! Великий! Сам! Вот не ждал! — вскрикнул он. — Как ты там,
в бытии-то?.. Как Дальниев? — Царев перешел на шепот. — Как Друг, как там
его супруга... Галя, кажется?
Филипов отвечал, учтиво наклонив голову.
И они прошли в хаотичную комнатушку, где в креслах сидели два кота.
Слава осторожно вглядывался в лицо Царева: не новый ли он чуть-чуть
сегодня? "Ведь у непредсказуемого так вполне может быть", — мелькнула
мысль.
Царев отличался крайним мракобесием в своей непредсказуемости. О нем
ходили слухи, что он-де вызывает с того света голодных и неказистых низших
духов и насмехается над ними. Сам Всеволод несколько высокомерно
отмалчивался по этому поводу, только пожимал плечами... Зато о своих
небывалых сновидениях он рассказывал охотно и с тревожными подробностями. В
его снах, видимо, присутствовали эманации, проекции по крайней мере по виду
чудовищных существ, но Царев лихо и непредсказуемо с ними управлялся. "Куда
они денутся от меня, если они во мне, так или иначе", — поговаривал он за
обеденным столом своим друзьям.
Был он человек уже за тридцать, худощавый, с на редкость бледным лицом.
Вид его почему-то пугал порой окружающих, хотя ничего такого устрашающего в
его облике не было. "Милый человек", — говорили про него наиболее тупые
дамы...
В уютную комнатку, где они расселись у небольшого столика, заглянула
миловидная женщина, но Царев отмахнулся: мол, пока не нужна.
Слава сразу начал с дела и описал всю историю со Стасиком.
Царев так стал хохотать в ответ, что Слава чуть-чуть растерялся.
Царев откашлялся и извинился:
— Уж больно смешной случай.
— Почему?
— В принципе. Все люди и все существа смешны. Все, кто имеет тело,
форму. Форма смешна, потому что, во-первых, ограничивает... К тому же
глянешь — и правда смешно. Моя Любка, — он кивнул на дверь, — вообще как
увидит человека, так сразу хохочет. Не может удержаться, нежная.
— А Стасик-то причем?
— Именно потому, что он ни при чем, я и хохочу... Подумать только, --
и Царев ласково взглянул на Филипова. Серые глаза Всеволода были далеки от
этой жизни. — Подумать только, такое маленькое существо, ваш Стасик, ну
клопик просто после всего, и на него обрушилось то, что, может быть, и Богам
не под силу... Ведь то, что им овладело, непонятная мистическая мощь,
которая уносит его, ты же понимаешь, Слава, о чем речь... И почему на такого
таракана и прямо-таки атомным залпом... Вот что смешно... Видимо, кто-то
там, из высших, не в своем уме. Нарушают гармонию.
И Царев опять бледно захохотал. В ответ Филипов тоже захохотал. Не мог
он удержаться, да и бытие разгулялось, по контрасту с пристально-бледным
взглядом Царева. Так и смеялись они некоторое время.
— Ты меня все-таки не смеши, Сева, — наконец резко оборвал Ростислав.
— Ишь, смешун. Я, тебе скажу, вовсе не таракан, а образ и подобие Божие.
— Это в какую дыру посмотреть, — вздохнул Сева. — От позиции
наблюдателя зависит... Ну, чего ж ты хочешь от меня?.. Разумеется, его
найти?
— Конечно. Есть знак.
Царев устало огляделся вокруг, взял на руки сидящего в кресле кота и
поцеловал его.
— Ты попал в точку. Я кое-что слышал. И потому поедем с тобой на
дачу... знаешь к кому?.. к самому Оскару Петровичу Лютову.
Слава изумился, чуть не подпрыгнул.
— К этому авантюристу?! Извращенцу тайных наук?!
— Прежде всего, к знаменитому ученому, — с насмешливой важностью
ответил Царев.
— А к Стасику-то он как?
— Слава, ничего не спрашивай пока. По дороге я тебе на кое-что
намекну, а там сам увидишь. Ишь, любопытный...
От неожиданности Филипов погладил кошку.
— Кошку не трогай, — сурово оборвал Царев.
— Не буду, — совсем растерялся Ростислав.
— Кроме того, — как ни в чем не быв...
