Анатолий Приставкин. Солдат и мальчик
страница №2
... понял, что к чему, и, вываливаясьв дверную щель по пояс, крикнул:
- Эй, красавицы! Что за странная деревня - хлеба не на что купить!
Та, что была пониже, круглолицая, чернявая, оглянулась и охоткой
произнесла:
- Город, дяденька! А вас откуда везут? - Отсюда не видать, - отвечал
Воробьев, оскаливаясь. - Построили нас, говорят, надо помочь люберецким, а
то они без нас не управятся с делами...
- Ваши дела не тут! - - выкрикнула девушка, а другая, что покрупнее и,
возможно, постарше, потянула ее за руку. Мол, нашла время беседы разводить.
Но младшая еще добавила: - Вы бы там помогли! - И указала рукой в
пространство, предполагая, конечно, фронт.
- Для того и едем! - орал Воробьев вслед. - Вы-то где живете?
Девушка повернулась и махнула рукой:
- Мы, дяденька, из поселка Некрасовка... Поля фильтрации, слыхали?
- Как же! Как же! - перевешиваясь, едва не выпадая, кричал Воробьев. -
Значит, приглашаете?
- Мы не жадные, приходите. У нас танцы в клубе...
- Придем! - завопил вдогонку Воробьев, улыбаясь и показывая зубы.
Старшая снова дернула за руку, и девчонки побежали, перепрыгивая через
рельсы, лет им было не более шестнадцати. Вот, хоть и война, а у них свои
небось девичьи дела и свое молодое счастье в отпущенный короткий срок.
Андрей, как и остальные, смотрел на них и неожиданно для себя подумал о том,
что мог бы, не случись войны, оказаться в некрасовском клубе, желтом и
длинном, встретить эту круглолицую, а может быть, и познакомиться с ней. А
сейчас выходило по-иному. Где-то, как чужие, оставались его Люберцы, с
одноэтажным домиком, в котором он жил, с улицами, прудом, городским садом,
кинотеатром, школой, все свое, родное, а он проскакивал мимо, уезжая
неведомо куда, А если он не вернется?
Сожаления не было, он, настроенный к предстоящему и скорому фронту, не
готовился и не думал, что сможет увидеть свой город, дом. Но странное
чувство недоумения, жалости, растерянности оставалось. Именно потому они и
были, что эшелон волей случая не проскочил мимо, а стоял здесь. Небось стоял
час, сколько еще простоит?
Дело же, видимо, затягивалось, наступил вечер и ночь, а потом утро.
Никаких команд дано не было. Дважды кормили их щами и пшенной кашей, уже
некоторые успели сбегать на станцию, посмотреть и купить семечек. Но никто
ничего не знал. Пожалуй, один Гандзюк, неутомимый как радио, продолжал
утверждать, что привезли их на парад. Андрей не пошел на станцию, чтоб
понапрасну не расстраиваться. Решил для себя, что лучше для него ничего не
увидеть, а так и проехать, промахнуть мимо - как не родное. Легче будет оно,
спокойнее потом. Решить-то он решил, а сердце тихо прибаливало, щемило.
К обеду следующего дня велели взводу построиться у вагона. Старший
сержант Потапенко подал команду:
"Смирно! Равнение на середину!" - и доложил лейтенанту Сергееву о
наличном составе.
Лейтенант Сергеев ехал в командирском вагоне. Он был молод, едва ли
старше своих красноармейцев, и по молодости улыбчив и добродушен. Он велел
стоять вольно. Прошелся вдоль строя и сказал:
- Вот, товарищи, мы прибыли в столицу нашей родины. Находимся мы в
пригороде Москвы, но, как вы успели заметить, здесь ходят электрички.
Наверное, многие не видели города, хотели бы побывать на Красной площади
около Мавзолея Ленина...
- Так точно! Интересно посмотреть! - подал голос Гандзюк, но Потапенко
строго взглянул на него и произнес:
- Разговорчики в строю!
- Да ладно, - отмахнулся лейтенант Сергеев и добавил: - В ожидании
дальнейших действий и приказов нам разрешено съездить в Москву. Разумеется,
в организованном порядке. Какие будут вопросы?
И Потапенко спросил вслед за ним:
- Какие будут вопросы? - но именно с такой интонацией: вопросов быть не
могло. Андрей Долгушин подал голос:
- Есть вопрос, товарищ лейтенант. А кто не захочет ехать?
- Как так? - сказал, поворачиваясь, Потапенко. И лейтенант удивился:
- Почему? Вы уже здесь были?
- Я здесь родился, - ответил Долгушин.
- Вот и прекрасно! Вам повезло побывать в своем городе. Я бы вот тоже,
перед фронтом мечтал, но... Не судьба, как говорят.
- Мой город - Люберцы, - произнес Долгушин почти виновато. Старший
сержант прямо-таки ел его глазами. - Я жил здесь, совсем недалеко.
- Понятно, - произнес лейтенант. - Потом подойдете ко мне. Разойдись!
- Разойдись! - крикнул следом Потапенко и почти без паузы приказал
красноармейцу Долгушину подойти к нему.
Но Андрея умело прикрыл Воробьев, который, четко откозыряв, как любил
Потапенко, спросил:
- Разрешите обратиться, товарищ старший сержант?
- Ну, давай, давай, - сказал тот. - Чего там сочинил?
- У меня тут родственник, товарищ старший сержант. Проживает в поселке
Некрасовка в системе люберецких полей орошения. Орошает, так сказать.
Разрешите по этому вопросу обратиться к командиру взвода?
- Не разрешаю, - ответил Потапенко. - Съездим в Москву, там видно
будет.
- Слушаюсь - ехать в Москву, - произнес Воробьев.
- Красноармейцу Долгушину тоже передайте мой совет ехать на экскурсию,
а не заниматься фантазией.
- Так точно! - подтвердил Воробьев. - Совет начальника - закон для
подчиненных!
- Вот и идите, - сказал старший сержант.
- Слушаюсь! - отвечал Воробьев. Все-то выходило у него ловко, быстро.
Смотрел в глаза, заученно произносил привычные слова, и только в лице
где-то, в губах, во взгляде, таилась вовсе неприметная ухмылка, к которой
придраться было никак невозможно.
- 5 -
Стоял теплый день. Около насыпи в луже купались воробьи. В поле за
кладбищем сжигали прошлогоднюю траву, и запах дыма доносило до станции. В
этот апрельский полдень он казался мирным, почти родным.
Долгушин оглянулся на вагон, откуда смотрели ему вслед друзья, а
Воробьев кричал:
- Помни солдатскую геометрию: всякая кривая короче прямой, проходящей
мимо начальства!
- Стой! - крикнул маленький Гандзюк и, пошарив по карманам, извлек
пачку папирос, наверное, самую большую свою драгоценность. Поглядел на нее и
швырнул Андрею. - Держи! Пригодится! - И почти вслед: - В штабе когда
будешь, закуришь, вот когда пакет передашь. Мол, мы тоже не лыком шиты, а
"Беломор" потягиваем!
- Ладно! - отмахнулся Андрей, но папиросы спрятал и при этом еще раз
пощупал, на месте ли и хорошо ли схоронен на груди пакет для штаба. Никогда
не держал он ценных бумаг в конверте, жестко шелестящем под рукой. Сдать по
форме, расписаться и получить отметку о сдаче. При этом помня, что при
оружии и, значит, такая штука, как сопровождение пакета, не мелочь, а факт
значительный. Может, от него зависит путь и направление всего эшелона?
С вещмешком и винтовкой Андрей стоял посреди путей, и сердце его громко
колотилось. Он постарался улыбнуться, но махнул рукой и пошел, будто вообще
ходил первый раз, до того неуклюжи, робки были его шаги.
Вот и деревянная платформа, и деревянный мост, а за мостом рыночная
площадь с одноэтажной, тоже деревянной кассой пригородного сообщения и еще.
всякими торговыми точками. Все это Андрей фиксировал мимолетно, как во сне,
а в голове его, как апрельский ветер, проносились легкие мысли: "Мой город!
Ведь мой город, который я помню весь до последней дырки в заборе и в то же
время отвык и забыл. Потому что казался он недосягаемым, и вдруг я
здесь..."Вроде бы Андрей Долгушин сам по себе, со своей скаткой и со своим
оружием, со старшим сержантом Потапенко, со своим поездом, со своим
фронтом... А город лежал за пределами этого, даже за пределами войны. Был
он, как в мирное время, в золотом солнце, веселый и праздничный, как из
нестареющей сказки детства. И не нашлось бы фантазии представить его другим.
Теперь это был другой город, как бы двойник того, который Андрей знал.
Он повторял внешними чертами свой довоенный облик, но категорически
отличался от самого себя, в чем именно, сразу понять Андрей не смог. Он
оглядывался, схватывая внешние перемены, внезапно озадачиваясь и теряясь.
Исчезли деревянные заборы, ограждения, даже скромный штакетник вдоль
тротуара, ромбовидный, крашенный всегда зеленым. Пропади деревца, их спилили
да дрова.. Зато вся полезная земля была перекопана под картошку. Грядки были
повсюду - посреди города, вдоль насыпи железной дороги, в бывших садиках и
скверах.
Невероятно разросся рынок: черная кровь города. Он занял прилегающие
улицы, даже ту пристанционную площадь, где сейчас стоял Андрей. Оттого,
может быть, несколько раз глянули на него искоса: чем он тут барышничает?
Потом подкатились прямо: "Что есть, солдат? Хлеб, тушенка? Сапоги? Нательное
белье? Сукно шинельное? Махорка?"Андрей повернулся и пошел в сторону,
противоположную рынку, срезая наискось площадь и выходя на просторную
Смирновскую улицу, которую он помнил и любил из-за магазина "Три поросенка".
Тогда, в довоенное время, украсили витрины, непривычно большие, стеклянные.
тремя поросятами, держащими на подносах вкусную снедь. А маленькие
ребятишки, тот же Андрей, всегда останавливаясь, глядели на поросят и,
показывая пальцем, кричали: "Три поросенка! Три поросенка!" Так магазин и
прозвали, люди говорили: "Вы где покупали колбасу? В "Трех
поросенках"?"Стеклянных витрин не оказалось, все глухо забито досками. Но
сам магазин работал, и Андрея с удивлением услышал, как пожилая женщина
произнесла: "В "Трех поросенках" крупу отоваривают". А тут же, за
перекрестком, штаб, куда, собственно, Андрей и направлялся Пробыл он тут
недолго. Сдал пакет и заторопился домой.
Со Смирновской Андрей повернул налево, мимо пожарной команды и большой
каменной школы, выстроенной почти перед войной, он прошел к кинотеатру,
возвышавшемуся в глубине двора и круглым фа&адом напоминавшему некую
крепость.
Это был его, Андреев, кинотеатр, тут были просмотрены все прекрасные
фильмы детства, эти фильмы, спроси про них, он помнил наизусть. За
кинотеатром простирался также его, Андреев, городской парк, почему-то
называемый "глазовским". И прудик мелкий за садом, а дальше одноэтажные
панковские домики, и с левой стороны - двенадцатый по счету - родной дом
Андрея.
Ему стало вдруг душно от волнения. Он сел на камень, расстегнул
воротничок, сдавивший шею. Винтовку он поставил рядом, прислонив к камню, но
так, чтобы чувствовать ногой. Но все равно не мог успокоиться, сердце
колотилось как шальное.
Тетка Поля бы сказала: "Весенние штучки". Когда по весне начинается
сердцебиение, когда кружится голова, тетка любила повторять: "Весенние
штучки". После смерти матери Андрей воспитывался у тетки, отца он не помнил
знал только, что был его отец летчиком и разбился на самолете в тридцать
втором году. В доме у них висела фотография, где был снят отец, молодой еще
парень, в кожаной куртке, в шлеме с поднятыми летными очками.
Как из-под земли вынырнул патруль. Андрей вскочил, подхватив рукой
винтовку, другой в это время пытался застегнуть пуговицу на гимнастерке.
Из-за этого промедлил с приветствием. Лейтенант с солдатом быстро подошли и
потребовали документы. Лейтенант тщательно и, как показалось Андрею,
подозрительно изучал бумажку, в то время как солдат, рыжеволосый, конопатый,
с веселой острой мордочкой, спросил негромко:
- Табачком не отоваришь?
Андрей молча вытащил пачку "Беломора", так щедро отданную Гандзюком.
Рыжий уважительно, двумя пальцами, взял папироску, достал самодельную
зажигалку в виде снарядика и с первого же движения зажег пламя. Андрей
закуривать не стал, он и не курил в общем. Папиросы нужны были на случай
встречи с кем-нибудь из дружков, так, для шика.
Между тем лейтенант, сухонький, неопределенного возраста, похожий
скорей на бухгалтера, чем на военного, так и эдак вертел документ, глядя то
на него, то на Андрея. Вдруг спросил:
- Из эшелона, значит?
- Пряма из эшелона? Вот здорово-то! - следом повторил рыжий и сильно
задохнулся дымом.
Почему здорово, Андрей не понял, но кивнул.
- Кто посылал? - спросил лейтенант, и Андрею показалось, что он может
сейчас забрать документы и все на этом кончится.
- Комбат, - отвечал Андрей.
Действительно, с лейтенантом Сергеевым сходили в командирский вагон и
лейтенант просил у комбата за Андрея Долгушина, объясняя, что солдат из
этого города и рядом его дом, в то время как они простоят неизвестно
сколько. Комбат был человек в летах, с редкой сединой. Он постоянно
откашливался, закрываясь ладонью. Говорили, что он поморозил легкие в
белофинскую кампанию. Спросил хрипловато:
- А город ты знаешь?
Как же Андрею не знать своего города! Здесь родился, бегал по улицам,
ходил в кино и на пруд, здесь пошел учиться. Не в ту красивую большую
каменную школу, что была, кстати, рядом с домом, а почему-то в другую,
двухэтажную, деревянную, на другом конце города. Не просто знал, город был
как неписаная биография Андрея, каждый кирпичик, камешек еще хранил его
следы. Но об этом ли разговор! Спрошено ведь так, почти попутно.
Андрей и лейтенант Сергеев ждали. Не было в них никакой уверенности,
даже малой надежды на успех в разговоре. Но все спокойнее на душе, если было
спрошено, получен отказ и надеяться не на что.
Но комбат Егоренко не торопился отказывать. Спросил про город и
задумался. Старый кадровый военный, переживший в тридцатые годы много тревог
и переездов с семьей, с малыми детьми порой от границы до границы, через
весь Союз, порой и мимо родных уральских мест (он был родом из Миасса), он
не мог не понимать, что чувствует молодой солдат, проезжая на фронт мимо
дома. Может быть, последний раз проезжая. А солдат, хоть не скажет ничего,
затаит в себе дальнюю неисполненную мечту и через всю войну будет тащить,
как ненужный груз, как моральную обузу, как недобрый знак судьбы. Но кто
сказал, что неисполнимо? Вот посыльного нужно в здешний штаб по поводу
ускорения формирования. Часть-то неполная, и в Саратове было решено, что
дополнят его новобранцы, которых в течение нескольких суток доставят из
Петушков к эшелону. Доставить-то доставят, но вот они тут, а новобранцы
прибудут только послезавтра, да их надо принять, разделить поротно,
повзводно, поставить на довольствие. Обмундировать, вооружить. Это еще
сутки.
Вроде бы все это не имело прямого отношения к Андрею, к его просьбе. Но
и имело. Комбат Егоренко знал, что имело. А через несколько дней, когда
тронется эшелон дальше, прямым ходом на фронт, поймет это и солдат, который
сейчас перед ним. Если и не скажет, то подумает уж обязательно: вот,
несколько дней рядышком с домом, а часа не хватило, чтобы навестить. Было,
было так однажды с майором, тогда он не был еще майором, а они проезжали
Миасс и застряли на вторых путях. Не пара километров, как тут, но тоже
рядом, и мать-старуха еще жива была. А он стоял на шпалах, курил, глядел
вдаль, но не рискнул попроситься. Теперь поздно жалеть. Но мать он так и не
увидел больше. И много раз вспоминал это, как стоял в нерешительности на
шпалах, курил и все не мог пойти попроситься. Сейчас-то решился бы. Как этот
солдат...
Майор Егоренко коротко посмотрел на него. Он уже знал, что скажет.
- Штаб известно где?
- Так точно, товарищ майор, - не сразу среагировал Андрей, уж очень
обнадеживающе это прозвучало. И лейтенант Сергеев понял так и повеселел.
- Доставишь срочный пакет, - сказал майор обычным тоном, хотя по смыслу
ни больше ни меньше повествовал он о вещах почти фантастических, таких, как
встреча с родным домом. - Отнесешь пакет и можешь задержаться. - Он прикинул
еще: - До следующего дня. До восемнадцати ноль-ноль. Достаточно?
- Конечно, товарищ майор!
- Все. Можете быть свободны.
И, глядя вслед солдату, не без легкой зависти подумал опять о своем
доме, к которому вела такая дальняя теперь дорога.
Въедливый бухгалтер-лейтенант из патруля, как окрестил его про себя
Андрей, документы не торопился возвращать, а все выспрашивал, чего-то
добивался. Спросил, где пакет, когда снес и сделал ли отметку.
- Так точно, сдал, на обратной стороне отмечено, - отвечал Андрей,
глядя на короткую щеточку усов, ужасно невоенную, на лице лейтенанта. - При
оружии, как положено.
Тут и рыжий солдат кивнул одобрительно. Мол, так положено. И, обращаясь
почему-то к нему, может, как более понимающему, Андрей добавил, что ему
после пакета разрешено было зайти домой и пробыть там до следующего дня. До
восемнадцати ноль-ноль. Это почти сутки. Сегодня полдня, да ночь, да завтра
время... Это же столько, если подумать!
- Где будете проводить время, красноармеец... красноармеец Долгушин? -
спросил вдруг лейтенант.
- Дома, - отвечал Андрей. - Я здесь недалеко живу. - И указал рукой в
сторону Панков. Лейтенант посмотрел в указанном направлении, будто хотел
проверить, там или не там находится дом Андрея Вернул документ, добавил с
угрозой:
- Запомните - не пить, по улицам не болтаться. Оружие... никому не
доверять, держать при себе.
- Слушаюсь, - сказал Андрей.
- Отставание от части рассматривается как дезертирство.
- Так точно, - кивал Андрей.
Лейтенант еще раз осмотрел Андрея с ног до головы, будто искал, к чему
бы еще прицепиться. Но козырнул и отошел. Рыжий солдатик попросил на дорожку
папиросочку. Андрей протянул ему пачку:
- Возьми.
- Я, знаешь... бросил...
Тот удивился, но пачку взял. И косолапя побежал за своим командиром.
Андрей посмотрел вслед. Только когда они скрылись, облегченно подумал:
"Пронесло". Он повернулся, сделал несколько шагов в сторону дома, все
ускоряя их, и вдруг побежал. Испугался, что кто-то сможет еще помешать ему
дойти эти несколько шагов до дому.
- 6 -
Когда Андрей проходил по городу, ему казалось, что он обязательно
встретит кого-нибудь из знакомых, из приятелей. Городок-то маленький, как
можно не встретить.
Но попадались незнакомые, чужие лица. Отрешенность, вот что было в них.
Прошла мимо старушка, озабоченная отовариванием. Она держала в руках
продуктовые карточки, что-то про себя подсчитывала Инвалид на костылях вел
на веревке козу. Два парня много моложе Андрея, в ватниках и сапогах,
прошагали, оставив за собой запах машинного горелого масла. Проскочил
солдат, попалось несколько женщин с лопатами, тоже в сапогах и телогрейках.
Впервые Андрей подумал- "Война пошуровала здесь" Кто в тылу, или на
трудработах, или на фронте, как он сам .. Остались вовсе непригодные для
фронта старики, инвалиды, подростки. Но и они воевали здесь по-своему,
отрабатывали смены на заводе Ухтомского, ковали общую победу над врагом.
Если прикинуть, война шла целую вечность И хоть каждый, от самого
маленького человечка, знал, что победа будет за нами, но не мог не
осознавать, что и до победы оставалась такая же вечность. Никому не
известно, кто сможет все перенести и выжить. Не знал этого и Андрей, вдруг
необычным образом посреди войны, посреди двух вечностей, вставший перед
своим родным домом.
Дом показался немного чужим, при всех своих родных подробностях. Он
как-то оголился, исчезли заборчик и кусты акации, прикрывавшие дряхлый
фасад. Не было перилец у входа, видать, и они пошли на дрова. Эти перильца
Андрей хорошо помнил: буровато-желтые, вылизанные дождем, отглаженные
многими руками, они были крепкими, как слоновая кость. Андрей на них съезжал
на животе.
Дверь в сенцы показалась ниже, хоть она была та самая дверь, а не
другая, с железной щеколдой и пустой дыркой от бывшего когда-то, еще до
Андреевой памяти, внутреннего замка. Он с силой толкнул эту дверь, и щеколда
отозвалась стуком, а дверь из-за своей косости проскребла по полу, как по
сердцу Андрея. Старый родной звук, он забыл о нем.
Теперь он встал перед другой дверью, обитой грубой мешковиной, с
ленточками клеенки крест-накрест. С ходу дернул он за ручку, ему показалось,
что закрыто изнутри. Тогда Андрей снял с себя винтовку и вещмешок, сложил у
стенки на полу, рядом с ведрами воды. Поправил шинель, пилотку и после этого
постучал. Сперва тихонько, а потом кулаком забарабанил изо всех сил. Никто
не открывал ему.
Ударив напоследок ладонью с какой-то отчаянностью, он повернулся и
вышел на крыльцо. Постоял в растерянности и сел, не находя в себе никаких
мыслей. Он мог предполагать и думать разное, когда он торопился сюда, но
одно он не представлял и не держал в голове: что дом будет закрытым.
Он сидел и думал, что жалко, он не увидел тетку Полю. Сколько Андрей
помнил себя, тетка не имела своей семьи, а всегда жила у них, занимая
маленькую комнатку возле кухни.
Когда умерла мать Андрея, тетка поплакалась соседям на неустроенную
свою жизнь и отвела его на другой конец Люберец в ремесленное училище. И
хоть пришли они с опозданием, осенью, но Андрея приняли, и он покинул свой
дом без сожаления... К тетке он был равнодушен. Кормили их не жирно, а тетка
работала невдалеке на заводской фабрике-кухне, но Андрей ни разу не
воспользовался случаем, чтобы зайти и бесплатно пообедать. Это было давно,
очень давно, до войны. Все изменилось с тех пор. Изменился и сам Андрей,
повзрослел, стал мягче. Война хоть и была жестокая, но учила людей доброте.
Андрей знал, что ему очень хотелось посидеть с теткой за чашкой чая,
расспросить об отце и особенно о матери, которую он начал забывать.
Именно сейчас, на пороге дома, со всей очевидностью он понял так ясно,
яснее некуда: что жила тетка и только поэтому уже было хорошо. Родная кровь,
другой не сыскать на целом свете.
Пустой дом не казался своим домом, он был как реликвия, как фотография
прошлого. Вроде музея детства.
Андрей поднялся, заглянул в окошко. В полумраке помещения трудно
что-нибудь разобрать. Стекла были грязные, а между рамами лежала пожелтевшая
вата, наверное, она лежала с довоенной поры.
Андрей вдруг вздрогнул: прямо у его лица за стеклом пробежала большая
мышь. Хоть он не мог чувствовать, но показалось, что в нос шибануло
тошнотворным мышиным запахом.
За его спиной кашлянули. Он обернулся, так, машинально, на дорожке
стояла старая женщина в валенках и шубе, придерживая воротник рукой.
- Вы кого-то ищете? - спросила она простуженным голосом, срывающимся на
шепот. Андрей, не поворачиваясь, сказал:
- Нет, не ищу. Я домой пришел.
Это прозвучало странно. Но он сказал именно так:
"Я домой пришел".
Женщина продолжала смотреть на него, не двигаясь и не мигая. Андрею
стало не по себе от ее неподвижного, неживого взгляда. Заметила ли она
что-то в его лице или просто пришла в себя, но ровно произнесла:
- Значит, вы Андрей? Как же я вас не узнала? Но вы выросли... Ну,
конечно, вы были мальчиком, а стали мужчиной.
Женщина не удивлялась, она просто вспоминала вслух. Ей, наверное, было
безразлично, что он-то ее не помнил. Впрочем, она сказала:
- Вы меня забыли, и немудрено. Столько лет... И столько лет войны. Но я
вас помню и маму вашу помню. Меня зовут Марина Алексеевна. Дети меня
называли тетя Маня.
Теперь, когда она произнесла это, в памяти Андрея прорезался образ
женщины, молодой, быстрой, смешливой, которая приходила к матери, что-то
колдовала с ней на швейной машинке. Иногда мать разрешала Андрею вертеть
ручку.
Андрей вспомнил, что у этой женщины была девочка Оля, крохотное
существо с кружевным воротничком и голубым бантом. Однажды Олю привели в
гости, и все шутили, называя их женихом с невестой. Андрей тогда изо всех
сил невзлюбил девочку.
Вот что он сейчас вспомнил, удивляясь своей памяти. Никогда он об этом
не думал и не догадывался, что это возможно. Война как ударом ножа поделила
воспоминания на те, что были существенны для дальнейшей жизни, которые
помогали жить, и на те, что ничего уже не значили, как бы ни казались прежде
велики.
Женщина все понимала, как Андрей. Она произнесла; - Да, война, война.
Многое переменилось. Но ведь ваши здесь не живут, вы не знали? Пелагея
Сергеевна эвакуировалась на Урал... Или за Урал, я уж точно не помню. Она
уехала вместе с заводом.
- Уехала, - сказал Андрей и замолчал. О чем же теперь говорить, если
эта тетя Маня одним махом отняла отдаленную надежду на встречу с теткой в
родном доме.
Без интонаций, без интереса он спросил, кто же сейчас живет в их доме.
Ведь кто-то живет?
- Конечно, - отозвалась женщина. - У вас поселили начальника гаража, он
сам из Литвы. Но вещи ваши стоят, хоть, правда, я давно не была... Но,
думаю, что вещи целы, они вам принадлежат.
Андрей стоял молча, и тетя Маня повторила:
- Я говорю, что сейчас многих вселяют в чужие дома, а потом возвращать
будут. Вы-то, простите, надолго?
- Не знаю, - произнес Андрей. Сейчас он действительно ничего уже не
знал. Он добавил: - Да нет, ненадолго. Проездом.
Тетя Маня кивнула, хоть ничего, наверное, не поняла.
- Можете зайти ко мне, я через два дома живу. Оленьку мою помните?
- Да, - сказал Андрей.
- На фронте. Как все. А у меня снимают площадь военные, муж с женой.
Заходите, Андрюша.
Последнее: "Заходите, Андрюша" - она произнесла будто жалея его.
Повернулась и тихо пошла, с хрустом приминая старую траву своими валенками.
Андрей остался стоять. Полез в карман за папиросами, но вспомнил, что отдал
их рыжему солдату, и пожалел. Не мешало бы сейчас закурить.
Он прислонился к стене дома. Чужого теперь дома. Бездумно глядел перед
собой, чувствуя только пустоту и холод. Медленно дошел он до крыльца, чужого
крыльца, взошел по чужим ступенькам и вошел в чужие сенцы. Взял мешок и
оружие и, так держа их в обеих руках, пошел прочь по обочине Рязанского
шоссе. Шел, все ускоряя шаг, будто боялся, что его могут окликнуть и
спросить, а кто он такой и что он делал в этом доме.
- 7 -
Андрей возвращался в часть. Теперь он не только понимал, а болезненно
чувствовал, что его родной город изменился. Не просто изменился, он стал
похожим на все другие города, как похож на солдата солдат. Военный быт,
недавняя близость фронта, ощущение пережитой опасности - все это наложило на
облик города свой суровый отпечаток. Но изменились и люди, их лица, их
походка. Не было просто гуляющих, торопились на смену, со смены, в магазин
или по служебным делам.
Многие встречные тащили в руках или под мышкой дровину, доску или прямо
в авоське кусок торфа.
Счастье, что кончилась очередная военная зима и можно вздохнуть
свободнее. Но еще холодны апрельские ночи, и нужно подтапливать печку,
готовить пищу, да и оставалась забота о будущей зиме. Она хоть и была за
горами и до нее еще требовалось дожить, но по возможности сейчас надо было
запасаться, собирать по крохам будущее тепло. Холод съедал все живое в
человеке, сковывал его душу. Огонь же приносил облегчение, надежду. А как
без надежды возможно жить и приближать победу над проклятым врагом?
Андрей подходил к станции, посмотрел на часы. У него были ручные часы,
толстые и большие, марки Кировского завода. Ему вручили их как драгоценную
награду при выпуске из ремесленного училища. Он был лучший ученик.
Это произошло незадолго до начала войны.
Андрей понял, что не использовал и трех часов из отпущенных ему
двадцати четырех. Он уже мог видеть свой эшелон, солдат, сидящих перед
вагонами. Живо представил лейтенанта Сергеева, сочувственные лица дружков и
старшего сержанта Потапенко, который будет рад его возвращению больше
остальных, готовый принять Андрея в свои железные объятия. Но не сержантской
хватки боялся Андрей Долгушин. Боялся он расспросов, которые неминуемо
будут, а еще больше не хотел сочувствия.
В нерешительности стоял он посреди полотна железной дороги. Неизвестно,
сколько бы он колебался, но вдруг засвистела электричка, и он отпрянул
назад. С визгом, грохоча колесами, пронеслись мимо Андрея вагоны, подняв
кругом пыль. Он не испугался этого неожиданного, невесть откуда взявшегося
поезда, а испугался другого: что едва-едва не вернулся обратно. Война есть
война, от нее ничего не ждешь приятного. Завтра их отправят дальше. И будет
он казнить себя за эти неиспользованные двадцать часов гражданской жизни на
родине, которые подарила ему судьба. Что скажут другие - ладно, сам себе
будешь говорить: "Вот, Андрей, дурище, был у себя, и ничего не узнал, и
ничего не смог увидеть".
Андрей сел на камень и стал переобуваться, уже понимая, как он будет
действовать дальше. Он снял сапоги, перемотал портянки, хотел шинель
завернуть в скатку, но передумал. Время клонилось к вечеру. Забросил за
спину мешок, винтовку повесил так, чтобы было удобно. Теперь он направился в
сторону поселка Калинина.
Снова миновал рынок, без любопытства заглянул, чем тут люди промышляют.
Какие-то тряпки, консервы, часы, зажигалки. Вынырнул из толпы почти перед
баней, которую хорошо помнил. Сюда он ходил с матерью еще маленьким, в
женское отделение, а мать таскала с собой тазик с бельем.
От бани Андрей свернул налево и мимо родильного дома (как говорили, тут
он родился), мимо банка на углу, пересек центральный Октябрьский проспект и
обогнул здание горсовета, высокое, приметное в городе здание с колоннами и
красным флагом наверху. Андрей никогда не бывал внутри, но гордился, что в
их городе такой красивый горсовет. А за горсоветом уже видать училище, белый
многоэтажный Дом, сложенный из силикатного кирпича.
Здесь, в ремесленном, в родной ремеслухе, освоил он профессию токаря.
Здесь жил целых два года. Практиковались они на заводе Ухтомского, в баню и
в кино их водили строем по центральной улице. И когда они проходили в своих
шинелях и форменных фуражках с блестящими буквами "РУ", ребятишки вслед
кричали: "Рубли! Рубли!" Что ж, на втором году они зарабатывали первые
трудовые свои рубли. Гордились и на это подпитывались, добавляя свой пай к
небогатой столовской пище.
Теперь Андрей стоял перед дверью с плакатом наверху: "Мы куем победу
над врагом!" Он вдруг решил не заходить, испугавшись, что и тут все
переменилось, придется снова переживать знакомое чувство отчуждения и
пустоты.
Медленно прошел вдоль окон, опытным ухом уловив ребячьи голоса. У того
вон углового окна стояла его койка. Первое время после выпуска, когда жил в
заводском общежитии, он часто приходил сюда, никак не мог отвыкнуть от
своего училища.
Андрей вздохнул и пошел по направлению к поселку Калинина, где пробыл
недолго. Через час он сидел в домике тети Мани, в теплой уютной комнате, с
железной печуркой в углу. От этой печурки под потолок тянулась длинная
труба.
Тетя Маня обрывком бумаги ловко разожгла в печке огонь, и в трубе
загудело, заиграли блики на полу, а печка и нижняя часть трубы стали быстро
накаляться. Тетя Маня поставила на горячее железо огромный зеленый
эмалированный чайник и ушла в прихожую за картошкой. Андрей смотрел на
чайник, на люстру со стеклянными трубочками, свисающими как сосульки, на
толстый комод с зеркалом и двумя вазочками по краям, и вспоминал, что это
все он когда-то видел или знал. Это были вещи из его довоенных воспоминаний,
из почти забытой жизни. Как приятно их встретить! Пожалуй, только железная
печка была точной приметой военного времени.
Тетя Маня вернулась с картошкой, объясняя на ходу, что прошлой осенью
она накопала целых три мешка, но сейчас все кончилось и осталось немного на
посадку. Но тут по радио говорили, что сажать, оказывается, можно не целыми
клубнями, а срезами или глазками, остальное же употреблять в пищу.
- Ко времени объяснили, - произнесла тетя Маня с улыбкой. - Я уж на
жареную воду перешла.
- На что? - спросил Андрей.
- Жареную воду, я так чай называю.
Тетя Маня сидела перед печкой, но все равно мерзла и куталась в черный
большой платок. Было видно, как она худа.
Тут Андрей вспомнил про свой запас, полез в мешок и поставил на стол
тушенку, хлеб и сахар. Все, что у него было. Но тетя Маня сразу замахала
руками, требуя, чтобы он забрал обратно и немедленно, иначе она рассердится.
Она и вправду сердилась, а Андрей уже не знал, как удобнее теперь забрать,
потому что и забирать тоже было неудобно.
- Останется, я возьму, - произнес он стесненно. Тетя Маня пристыдила
его:
- Нельзя, молодой человек, ходить в гости со своими продуктами. Я
понимаю, сейчас война, многие так поступают. Но в нашем доме этого не
водится. Как бы скудно мы ни жили, но мы ставим на стол то, что у нас есть.
А эти штуки... чтобы с глаз долой.
- Ладно, - сказал Андрей. - Потом заберу. Тетя Маня смягчила тон и
стала спрашивать, что он носит в своем мешке, есть ли у него книги?
- Одна книга, - отвечал Андрей.
- Какая?
- Ну... в общем-то она детская...
- Как называется?
Андрей, смущаясь, сказал, что называется она "Волшебные сказки". Тетя
Маня охнула от неожиданности и засмеялась.
- Вот как выходит - красноармеец, война... А с собой носит детскую
сказку.
- Да, - улыбаясь, кивнул Андрей и почему-то добавил: - У нас ее все
бойцы во взводе читают.
- Кто же не любит сказок! - произнесла тетя Маня. - Чем хуже человеку,
тем больше он любит сказку. Да в вас еще и детства много. Ну и еще что в
мешке? Какие-нибудь носки, белье?
- Портянки, - сказал Андрей.
- А фотографии? Ведь фотографии-то должны быть?
- Нет их у меня, откуда...
Тетя Маня посмотрела на Андрея задумчиво, полезла в комод, в нижний
ящик, извлекла старый альбом в голубом плюше. Листы в альбоме были
серовато-глянцевые, с овальными щелями в три ряда: для карточек разных
размеров. Тетя Маня открыла первую страницу и показала своих родителей и
портрет бабки. А потом и себя, молодую, такую непохожую на сегодняшнюю тетю
Маню, что Андрей без подсказки не догадался бы. Далее шли фотографии родных
и знакомых и дочки Ольги.
Ольгу бы он тоже не узнал. Он помнил ее маленькой, с бантом, помнил,
как ей кричали: "О-ля! На музыку-у!" Здесь, на фотографии, стояла девушка с
белой косой, в руках цветы. Она откинула голову, не в силах сдержать свой
смех.
Андрей задержался и почему-то долго смотрел на нее, и тетя Маня
смотрела.
- Это в день рождения... Сколько же ей тут? Пятнадцать? Ну да, перед
войной, пятнадцать лет. Прибегает она, веселая, хохочет, что-то ее
развеселило. У меня в это время сосед был Петр Николаевич, он
фотограф-любитель, жил напротив нас. Он говорит: "Станьте-ка, Оленька, я вас
такой увековечу". Любил он ее сильно, а своей семьи у него не было. Ну, он
свой "Кодак" развернул гармошкой и снял ее. А потом приносит карточки и
рассказывает, что, пока снимок делал, все смотрел и улыбался...
- А сейчас? - спросил Андрей. - Сейчас она где?
- Как где? - тоже спросила тетя Маня. - Как все, на фронте. Она у меня,
Андрюша, фронтовая артистка.
- Поет? Играет? - спросил Андрей и снова посмотрел на фотографию.
Действительно, веселая фотография.
- Оленька играет на аккордеоне, - ответила тетя Маня и провела ладонью
по фотографии. - Ей бойцы трофейный аккордеон подарили, "Хоннер" называется.
Он легкий, ей удобно играть. А то ведь концертов много, а руки женские,
попробуйте весь день продержать инструмент...
- Я помню, как ее учили музыке, - сказал Андрей. Тетя Маня взяла нож и
ткнула острием в картошку, не сварилась ли. Отставила чайник и подложила в
печурку несколько палок.
- Их там на бомбовозе катают, - сказала, разгибаясь. - Прямо на крыле
самолета выступают. Где тяжелые бои, туда их и везут. Вот последнее письмо
она с Кавказа написала. Городов она не называет, пишет, что кругом горы и
горы. Нетрудно догадаться.
- Нас, наверное, на юг повезут, - вставил Андрей.
- Ох, война везде одна, - молвила тетя Маня. - Тут в Москве мы тоже
пережили. Вот наш Петр Николаевич, фотограф-то, он ушел как с ополченцами и
погиб, и могила неизвестно где... А он винтовку-то не держал в руках
никогда, он садовод-мичуринец, у него вишни и яблоки были хороши. А сейчас
дом забит, сад пропал и хозяина нет. Вот какая война, Андрюшенька.
- 8 -
Картошка поспела, а квартирантов все не было. Тетя Маня взглядывала на
часы и произносила: "Да они сейчас будут, подойдут". Когда перестали ждать и
решили садиться ужинать, в сенцах затопали и в дверях появился мужчина в
военной форме капитана. Андрей встал, поприветствовал. Прихрамывая, капитан
подошел к Андрею вплотную, рассматривая его, а тетя Маня сказала:
- Олег Иваныч, знакомьтесь, наш сосед Андрюша, проездом на фронт...
Мужчина подал руку:
- Да садитесь, чего вы...
В это время на пороге встала женщина, и тетя Маня также представила ее:
- Это наша Муся... Уж мы заждались, хотели без вас ужинать. Муся не
подошла к Андрею, а кивнула издалека и стала раздеваться.
- Муська! - крикнул Олег Иванович, тяжело садясь на стул. - Помоги
Марине Алексеевне! Достань продукты, и вообще...
- Сейчас, - отвечала она глухо. В минуту у всех на глазах привела себя
в порядок, подобрала волосы и кинулась по делам.
Женщины суетились, ставили на стол тарелки, а Олег Иванович отдыхал,
откинувшись на стуле и поглядывая на Андрея. Лицо у него было широкое,
асимметричное, небольшие рыжие усы.
- Так вот, Андрей, - произнес он, будто знал его давно и продолжал
прерванный накануне разговор. - Боец, солдат у нас самый первый гость.
Значит, на фронт?
- На фронт, - отвечал Андрей.
- Вишь как, я уже отвоевался. Интендантом служу. Ногу оставил под
Великими Луками, с тех пор по тылам и служу, и Муська со мной служит.
Андрей кивал, не зная как отвечать и вообще как вести себя с капитаном.
Он вроде и был старше по чину, но вел себя по-домашнему, как штатский
человек, - Небось и пороха не нюхал, - спросил Олег Иванович.
- Пока нет, товарищ капитан.
- Брось ты... Капитан... Мы тут дома. - Он крикнул жене: - Рюмки, рюмки
не забудь!
Тетя Маня принесла картошку, а Муся подала американскую колбасу в
овальной консервной банке и хлеб.
Теперь Андрей увидел близко белые ее руки, худые плечи, худую, тонкую,
как у девочки, шею и бледноватое лицо. С удивлением рассматривал он женщину,
она почувствовала его взгляд, быстро посмотрела и отвернулась. Олег Иванович
принес из другой комнаты бутылку водки и громко поставил посреди стола.
- Встреча да провожание, одна бутылка на два таких события - не так
много.
Он стал разливать водку по рюмкам. Это были даже не рюмки, а высокие
тонкостенные бокалы, видать, довоенной поры. Но остановился, прислушиваясь,
и вдруг крикнул:
- Тише! Последние известия передают.
Черная тарелка-репродуктор, которую Андрей поперву и не заметил на
стене, зашуршала, затрещала, и сквозь этот треск пробился, как издалека,
знакомый голос диктора: "От Советского информбюро...". Олег Иванович так и
замер с бутылкой, выжидающе глядя на радио. И тетя Маня подошла, встала под
самый круг, чтобы лучше слышать. И быстрая Муся остановилась, тихо, на
цыпочках приблизилась и встала за спиной у тети Мани. Все, что было живого в
доме, даже огонь в печурке, казалось, стихло, насторожилось и тревожно
ждало.
"В течение последних суток, - говорил ровно диктор, - по всему фронту
шли бои местного значения. В результате боев было истреблено и захвачено..."
- Упорные, - произнесла тетя Маня, не поднимая головы.
- Местного значения, - вслед за ней сказал Олег Иванович. - Значит, все
спокойно. Спокойно, Марина Алексеевна.
- Конечно, спокойно, - добавила Муся.
- О господи, как может быть там совсем спокойно? На фронте-то? -
спросила тетя Маня.
- Ну, не совсем, а относительно...
- И почему же так много "истреблено" и "захвачено", если спокойно?
Олег Иванович воскликнул:
- Но ведь хорошо, Марина Алексеевна! Значит, они сдаются, значит,
потеряли веру в свою победу. А мы, наоборот, верим, как никогда. Вот за это
и выпьем... - Не вставая, Олег Иванович сказал: - За победу! - и выпил.
Потом снова себе налил, поднялся, чокнулся с Андреем, глядя на него. Все
встали, и Андрей увидел общее к себе внимание, глаза, устремленные на него,
как будто грядущая победа сейчас только от него и зависела.
Тетя Маня пригубила и тут же вытерла губы. Муся выпила легко, как воду,
и с любопытством уставилась на Андрея, ей было интересно, как он станет
пить. А он чувствовал ее испытующий взгляд, медлил, смущаясь. Потом разом
опрокинул в себя горячую жидкость, задохнулся, не смог дышать. Быстро
схватил картофелину, но и она оказалась горячей, он поперхнулся.
Муся громко засмеялась, заблестели белые ровные зубы, а тетя Маня
весело стукнула Андрея по спине, сказала с укоризной:
- Ишь, ядовитая, не пошла!
- Пойдет! Потечет, как по маслу, - добродушно успокоил капитан Олег
Иванович и снова налил себе и Андрею. Подумал и немного добавил Мусе.
Андрей опомниться не успел, как опять выпили, и оно решительно сейчас
пошло. Только в животе изнутри толкнуло, зажгло и теплом понеслось по жилам.
Он удивленно посмотрел на рюмку и вокруг себя. Разговор зашел обычный, как и
должен быть, о войне, о Гитлере-душегубце, который живет небось в бункере
под землей, закопался поглубже и дрожит, знает, что ждет его за все людские
муки. Вспоминали, кто где воюет, кто погиб, а кто пишет с фронта письма и
какие в них слова.
Тетя Маня так и не одолела первой рюмки, но еще сильней побледнела,
почти пожелтела, по лицу пошли красные пятна. Она принесла письма от Оли и
стала читать их вслух. Девушка писала, что сейчас у них затишье и давно
такого затишья не было. Они отдыхают, готовятся, скоро будут новые и,
наверное, ужасно сильные бои. "Мамочка, не волнуйся, у меня все хорошо. Все
хорошо". Эти слова она повторяла несколько раз. А может быть, так прочитала
тетя Маня.
Капитан Олег Иванович поднял тост за героических воинов Красной Армии,
за Олю, комсомолку, которую он не видел, но представляет как замечательную и
отважную девушку, за Андрея, хорошего бойца... Снова все встали, потому что
говорилось очень серьезно, почти торжественно. А тетя Маня вдруг запела
хрипловато: "Выпьем за Родину нашу привольную, выпьем за доблестный труд!"Ей
захлопали, а она махом выпила то, что оставалось в рюмке, и заплакала
почему-то. Так плачут от хорошей радости, что у нее в доме такие собрались
славные люди, героические воины, как сказал капитан, и она надеется дожить
до великого дня победы, когда и на нашей улице будет, как предсказано,
праздник. Вот тогда и помереть не грешно, а сейчас главный приказ - это
выжить и победить.
- После победы тем более жить надо, - негромко произнес Андрей.
Тетя Маня благодарно посмотрела на него, слезы ее быстро прошли. Она
придвинула стул к Андрею и стала рассказывать, как она работает учительницей
и они ходили холодной осенью в позапрошлом году рыть противотанковые рвы...
Ох, Андрюша, что наша работа, - мы уставали так, что падали от усталости, но
еще больше мы страшились, что не остановим врага...
Неожиданно, но какая приятная была эта неожиданность, зашипел за спиной
патефон и заиграла музыка, разбитной веселый мотивчик, знакомый с давних
пор. Тетя Маня закрыла глаза и стала подпевать. А Муся схватила руку
сидящего Андрея и, смеясь, потащила его на середину комнаты.
Андрей встал, оглянувшись, никто не обращал на них внимания. Тетя Маня
сидела, покачиваясь и прикрыв ладонью глаза, а капитан рылся в пластинках,
что-то искал.
Андрей как можно осторожнее, стараясь не приближаться, взял Мусины
руки, сделал несколько шагов, сразу замечая, как быстро пошли кружиться
вокруг стены. Все понеслось: тихо сидящая тетя Маня и капитан Олег Иванович,
накручивающий патефон как шарманку и пристукивающий в такт деревянной ногой:
"Саша, ты помнишь наши встречи, в приморском парке на берегу...". Издалека,
как из небытия, приходили к Андрею знакомые слова, их тайное тайных,
повествующее о чем-то смутном, необъяснимо волшебном, которого не было в
жизни Андрея, как не успело быть настоящих танцев, настоящих девушек и моря
с приморским парком на берегу. Но рядом была Муся, тонкая, гибкая, странная
женщина с худыми плечами и детской шеей. Он не мог не чувствовать ее, как
сильней и сильней кружилась, заставляя крепче держать ее плечи. В какой-то
момент она приникла к нему вся, и было это ужасно, как землетрясение, как
удар от воздушной волны. Одно мгновение, но он почувствовал и запомнил все:
твердую грудь, горячий живот и будто прилипающие колени... И хоть он тут же
отстранился, напрягаясь и желая соблюсти пространство между ними, но Муся
увлекала его по комнате, заставляя быть ближе и ближе. Он увидел вдруг ее
глаза, широко открытые, огромные, отчаянные, и, отпустив руки, споткнулся...
Встал посреди комнаты, пытаясь что-то сообразить, прийти в себя и
опомниться. Не удержался, вцепился в спинку стула.
Услышал, как капитан Олег Иванович орал издалека:
- Муська, дьявол! Что ты делаешь с парнем! Гляди, - мозги закружила!
Тут Андрей попытался сесть, но не вышло, как он думал, на стул, а
почему-то мимо стула, и, падая, он слышал, удивленный, как задумчиво, тепло
обращалась к нему женщина с пластинки: "Саша, ты помнишь легкий вечер,
каштан в цвету..." Захотелось подпевать, но к горлу подступила сильная
тошнота. Он поднялся и пошел к двери, вывалился на крыльцо. Долго,
бессмысленно смотрел на темное небо, желая что-то вспомнить. Но все
продолжало кружиться, и ласковая женщина с пластинки орала ему на уши, и
было ему плохо.
- 9 -
Ему снилось короткое, отрывочное, но спокойное. Ни разу во сне он не
понервничал, не напрягся. Но запомнил он только последнее, что привиделось
перед самым пробуждением. Ехали в эшелоне, он был со своим взводом, но и с
тетей Маней, с капитаном Олегом Ивановичем и с Мусей... Сидели на краю
вагона, свесив ноги, их приятно обдувало ветерком. А день был сверкающий,
небо да солнце да какие-то поля, Андрей не видел, что росло на этих быстро
мелькающих полях, но оттого что глядеть на них было приятно, а все казались
великодушно настроенными, Андрей знал достоверно, что едут не на фронт. Да
никакого фронта и нет.
Тут мягко тронули Андрея за плечо, и он сгоряча решил, что боец
Воробьев опустил сзади руку в знак молчаливой солдатской дружбы. Но уже в
следующее мгновение ясно ощутил, что это не была рука Воробьева, легкая,
непривычная, перебивающая весь его складный сон.
Андрей напрягся, желая вспомнить нечто прояснившее бы картину. Все было
так, как было: состав, край вагона и земля, идущая кругом перед глазами, но
почему-то была и эта рука, касающаяся его шеи, подбородка и щеки.
Он проснулся мгновенно. Увидел чужие обои передглазами и сразу - эту
руку, белую, узкую, с длинными пальцами. Он следил за ней глазами, не
шевелясь, будто опасаясь ее спугнуть, как прекрасную бабочку, настороженно и
внимательно, но уже явно волнуясь, сам не зная отчего. Это не было мужское,
а скорее детское чувствосчастливого пробуждения и радостного предчувствия
необычного, не похожего ни на что утра. С таким ощущением и с таким же
выражением лица он повернулся, увидел Мусю, сидящую у его постели. Как она
смотрела на него!
- Что? - спросил он, голос его прозвучал хрипло. Сейчас только он
вспомнил вчерашний вечер и танец: немыслимое кружение предметов. У него
вдруг снова поплыло перед глазами, и он закрыл их, представив, как он стоял,
мучаясь, пытаясь стошнить на землю... Как раздался по крыльцу деревянный
стук капитана Олега Ивановича, вышла и тетя Маня. Взяли под руки, отвели к
постели и стали снимать гимнастерку, сапоги... А он уже повалился в мягкое,
беспамятно спал.
Ему сейчас не хотелось смотреть на Мусю; он вылеживал с закрытыми
глазами, притворяясь спящим. Было за вчерашнее стыдно.
- Проснуулся, - произнесла Муся шепотом и врастяжку. Она произнесла
так, как будто знала его всю жизнь, и всю жизнь, каждое утро, встречала его
пробуждение, и радовалась, и немного, совсем немного, упрекала его в долгом
сне. Она протянула руку и снова прикоснулась к его щеке, а он вдруг
отстранился, чего-то испугавшись.
Она не могла не заметить этого движения, но не убрала руки, ласково
обволакивая словами:
- Проснулся, милый, как хорошо ты спал. Тихо спал, как ангел все равно.
Теперь Андрей вспомнил и остальное: пластинку, танец и прикосновение
этой женщины, ее грудь, живот. Стало ему больно и горячо. Все тело вдруг
заломило, Андрей даже глаза закрыл, переживая это никогда не испытанное
сильное мужское чувство. Оно было мучительным и сладким и стыдным
одновременно. И Муся это видела, видела. Но бесстыдно смотрела и руками, от
которых теперь бросало в дрожь, перебирала по его телу, соскальзывая на
грудь и на живот, каждым своим движением принося новую, все так же
неиспытанную блаженную муку. Текли ее слова, будто ничего не значащие, но
было в них то же, что и в руках. Никогда не слышанные, оттого
неправдопободные, эти слова возбуждали его еще больше рук. Они были стыдней,
потому что произносились, глядя прямо на него, откровенно, ласково, жадно.
- Милый, - произнесла она шепотом и нараспев. - Милый, молодой мой...
Такой молодой, хороший мой мальчик...
Так, не отпуская руки, она прилегла рядом, на то одеяло, под которым
лежал Андрей. Он повернулся, скидывая одеяло, словно связывавшие его путы,
сбрасывая его на пол. Судорожно и неумело он обхватил ее руками, сжимая изо
всех сил, сотрясаясь и всхлипывая. Плохо понимая, что с ним происходит, он
обнимал, мучил ее сильными руками и больше ничего не умел сделать. А она
вовсе не старалась помочь ему, только целовала его куда попадется, в грудь,
в плечо. Еще эти странные, будто рабские, поцелуи доводили его до безумия.
Она поняла и сжалилась, и стало хорошо. Он ничего не слышал, ничего уже
не знал. Лежал как оглохший, будто не понимая, что произошло.
Некоторое время они лежали вместе. Он молчал, пришибленно и недоуменно.
Она о чем-то думала, глядя на него. Умиротворенная и чужая, совершенно
чужая, встала легко ...
