Анатолий Приставкин. Солдат и мальчик
страница №6
...иказала Ксана. - Тебе помочь?- Вот еще, - нахохлился Васька. - Я и сам шить умею. Только у меня
иголки нет.
- А у нас есть. Снимай, снимай, я за йодом к подруге сбегаю.
Солдат кивнул: раздевайся, мол, если просят.
Вася, сопя недовольно, снял одежду и сел на кровать, закрывшись
одеялом. Вера Ивановна осматривала штаны и рубашку, поднимая их на уровень
глаз и вздыхая. Спросила, как же он, Вася, собирался выступать с такими
дырками?
Отвечать не хотелось, но и оскорбительного вроде ничего в вопросе не
было.
- Меня поставят в середину хора, кроме головы, ничего не видно, -
сказал он.
- Так ты поешь? - воскликнула Вера Ивановна. - А наша Асенька музыкой
до войны занималась. Сейчас-то она все забыла.
Женщина застрочила на машинке, быстро вращая ручку. Васька перестал
дрыгаться, уставился на Веру Ивановну, удивляясь, как ловко у нее
получается. Он умел зашивать при помощи иголки, даже гвоздя, но такой работы
он не видел. Вообще-то, если бы спереть такую машинку, он бы тоже научился.
Хорошая игрушка, надо запомнить.
- А вы, Андрей... Вы кем доводитесь мальчику? - Вера Ивановна спросила,
откусывая нитку и взглядывая на солдата так исподлобья. - Я сразу увидела,
что вы похожи.
- Мы? - повторил мальчик. - Мы? Похожи? Он подскочил на постели,
расплылся от радости. Счастливыми глазами посмотрел на солдата. И тот,
взглянувна Ваську, подтвердил:
- Ясное дело... Не чужие.
Ксана притащила йод, улыбающийся Васька не успел и пикнуть, испятнала
его лицо, руки, шею, даже волосы. Васька пытался заорать, но Ксана сказала:
- Все! Все! Еще здесь, и все. И здесь... И здесь... Стерпел Васька, а о
Вере Ивановне подумал, что вовсе она не плохая, если заметила их сходство.
Вера Ивановна кончила шить, бросила одежду на кровать со словами:
- Держи, крепче новой! Солдату она сказала:
- Мне надо с вами потолковать. Ася, посмотри за супом...
- Что ж, - согласился он.
- Пойдемте во двор. Только осторожнее, не стукнитесь головой!
Они встали у крылечка, Вера Ивановна в упор посмотрела на солдата. И он
теперь увидел, что у нее большие темные глаза, в сумерках которых затаилась
усталая грусть, а в волосах много седины.
- Кажется, я догадываюсь, по Аськиным рассказам, - начала она смущенно.
- Догадываюсь, что у вас неприячности. Но разговор не о вас, о мальчике.
Если есть возможность, купите ему одежду. Эта кончилась.. И потом... У него
вши. Понимаете, целые гнезда вшей. Я пыталась их давить, смотрю, еще, еще...
В каждой складке... Я могу постирать все, но лучше бы сжечь. Вши могут быть
и тифозные...
Андрей расстроенно молчал.
Женщина по-своему расценила его молчание, добавила, оправдываясь:
- Не подумайте, что мы уж такие... привереды. Мы, правда, до войны
хорошо сперва жили. Муж был кадровый военный, крупный командир. Мы ничего о
нем не знаем. А я не работала, но я умела хорошо шить, это нас и кормит.
Сейчас мы в долгах... Всем трудно, я понимаю. Но когда в нужде дети, ужасно.
К этому привыкнуть нельзя.
- А что нужно? - спросил солдат.
- Да что покрепче, - отвечала Вера Ивановна. - Вот, вроде вашей
шинельной... Только потоньше. Чтобы игла взяла.
Андрей машинально потрогал на себе шинель.
- Если это... продать?
- А сами как будете?
- Сам-то обойдусь, - увереннее сказал он. - Цыган шубу давно продал! А
я вроде цыгана... Нет, серьезно. Вот только я торговать не умею.
Вера Ивановна оценивающе оглядела шинель, но исподволь смотрела на
солдата.
- Сейчас идут все на рынок, - произнесла она.
- Мне туда нельзя.
- А может... им?
Она не назвала Акулиху, но кивнула в сторону дома.
- Спекулянтам?
- Связываться с ними гадко, - сказала со вздохом Вера Ивановна. -
Отвратительное порождение войны. Но что делать-то? Мы с вами сами ничего не
можем... Знаете, слышала недавно анекдот, что решили с блатом покончигь.
Похоронить его, и все. Положили в гроб, крышкой накрыли, да гвоздей не
оказалось. Где взять гвоздей? Советуют: по блату можно достать. Выпустили
блат, а он и был таков...
Вера Ивановна предложила:
- Давайте вашу шинель.
Ушла и долго не возвращалась. Солдат обошел трижды вокруг дома, начал
беспокоиться, когда увидел ее, бегущую вприпрыжку. Издалека показала в
кулаке деньги, крикнула весело:
- Ну, баба стерва! Акула зубатая! Нюхом почувствовала, что дело поживой
пахнет. Уперлась, уж я слезу перед ней пустила. Мол, мужнина память,
единственная...
Засмеялась облегченно.
Андрей смотрел на нее, на губы, нервные, подвижные, на смуглое точеное
лицо, на глаза, глубокие, сумеречные, и впервые почувствовал, что хотел бы
ее сильно поцеловать.
Но, прежде чем он сам понял свое желание, она угадала и пригасила себя.
Сделалась вежливо ровной.
Солдат принял деньги, с укором произнес:
- Коли взялись, помогали бы и дальше, - но укорял ее не за это, оба
понимали. - Я ведь уезжаю...
- На передовую? - спросила она тихо.
- Да.
- Когда? Сегодня? Завтра? Впрочем, что я спрашиваю. Этого никто не
знает. Мы так и жили всегда в неизвестности, когда куда мужа пошлют... Аська
моя на перепутье родилась. В общем... - Она помедлила, глядя на него
наклонив голову и как бы снизу, такой она была еще красивее, как девочка
неопытная на свидании. - Если не уедете, милости прошу, как у нас говорят.
Милости прошу к нашему шалашу.
Она рывком взяла деньги, спрятала, отвернувшись, в лифчик. Потом
открыто, с вызовом, посмотрела ему в глаза.
Вернулись в комнату, стали есть обещанный суп с селедкой.
Вдобавок к нему Вера Ивановна принесла кислой бражки. Налила всем -
солдату, Ксане немного, а Ваське дала целый стакан.
- Это как квас... Не страшно.
Васька выпил, стал веселым. Подумалось: Хоть она и мама, а ничего,
приятная женщина".
Развязался у Васьки язык от бражки. Стал он рассказывать, как в детдоме
пайки делят. Откусят, положат на весы. Многовато. Еще откусят. Останется
крошечка какая-то. Развесчик чихнет, она и улетит.
Изобразил Васька в лицах, все рассмеялись. Ксана так и заливалась,
солдат восхищенно качал головой: "Ну и Васька, артист!" Он совсем разошелся,
спел "Халяву".
Женился, помню, я на той неделе в пятницу,
Она из всех девчат фартовая была,
Я полюбил ее. Халяву косолапую,
Но для меня она фартовая была...
Возвышенно пел, проникновенно Васька, думал, что это грустная песня. Но
все опять начали смеяться. Только Ксанина мама с мягкой улыбкой произнесла:
- Вася, скажи, а ты сказки любишь?
- Конечно, - отвечал он.
- Вот мы с Аськой по вечерам сказки рассказываем... Про Ивана Царевича,
про Василису... - Я про мужика знаю, - сказал Васька.
- Ну, расскажи.
- Про мужика? - спросил Васька. - Жил мужик и ловил рыбу. Приходит
однажды на речку, смотрит - журавель попался в сети. Ногой зацепился, а
выбраться не может. Пожалел мужик и освободил журавля. А журавль и говорит
ему человеческим языком: "Пойдем ко мне домой, я тебе подарок хороший дам".
Пришли они к журавлиной избе, и вынес ему журавль скатерть-самобранку...
- Вот такую сказку я люблю, - кивнула Вера Ивановна.
- Захотелось по дороге старику есть, он и говорит:
"Напои-накорми, скатерочка!" Только сказал - и на скатерти все
появилось: картошка, капуста, чего еще... Суп из селедки тоже появился. Даже
свиная тушенка в банках. И целый бухарик хлеба!..
- Сюда бы эту скатерочку, - воскликнула Ксана.
Васька продолжал:
- Зашел мужик к богатею переночевать, а тот ночью и заменил скатерть.
Ему мужик-то проговорился. Приходит домой и говорит старухе: мол, не надо,
старуха, теперь в очередь в магазине стоять и в колхозе работать. Все у нас
будет. Развернул скатерть, а она и не действует. Обманул, видно, журавль,
подумал мужик и вернулся к нему. Так и так, плохую ты скатерть дал, не
включается она...
- Как наш утюг, - засмеялась Ксана. А солдат и Вера Ивановна
улыбнулись: "Рассказывай, рассказывай, Вася".
- Дал тогда журавль мужику волшебную книгу, - продолжал Васька. -
Откроешь ее, а там что ни страница, то продуктовые карточки, да литеры
всякие, да ордера на мануфактуру. Вырывай, а они не кончаются. Пришел мужик
опять к богатею, попросился переночевать, а тот ночью снова переменил.
Вернулся утром мужик домой, а в книге, глядь, обыкновенные страницы...
- А что за книга-то была? - спросила вдруг Вера Ивановна.
- Толстая и без картинок, - нашелся Васька. - В третий раз журавль дал
мужику зеркальце волшебное. Посмотришь в него, и все тебе на свете видно. В
каком магазине что выбросили, а где под прилавком держат продукты, а где по
мясным талонам отоваривают...
- Мама, а у нас мясные тоже не отоварены, - напомнила Ксана.
- Так у нас же нет волшебного зеркала, - засмеялась Вера Ивановна.
- Мда, - протянул солдат. - Мне бы тоже оно пригодилось... Как ты
думаешь, Василий?
- Конечно, - сказал Васька. - Но его богатей тоже украл. Тогда журавль
подарил ему сапоги-скороходы. Если, к примеру, будет мужик от милиции
удирать, наденет он эти сапоги - и раз...
- Он что, жулик? - спросил солдат.
- Зачем? На всякий случай! А то контролеры в электричке пойдут... Или
бандиты пристанут, или пьяницы, - сказал Васька. - Они не рвутся, не
промокают. Нет, сапоги удобные были, только их богатей спер у него. Пошел он
снова к журавлю и говорит: мол, плохие у тебя подарки, без проку они мне. А
журавль и спрашивает:
"Не заходил ли ты ночевать к богатею?" "Заходил", - отвечает мужик.
"Все тогда понятно! Вот тебе последний подарок, - и приносит сумку, - скажи:
"Сорок из сумы!" И все у тебя будет в порядке", - Щедрый был журавль, -
сказала Вера Ивановна, вздохнув.
- Вы дальше послушайте, - попросил Васька. - Пришел он к богатею и
просится переночевать. "Куда бы, говорит, сумку положить. Она у меня не
простая, всякие просьбы исполняет. Надо только сказать: "Сорок из сумы!" Лег
мужик, а сам не спит, ждет, что дальше будет. Хозяин-богатей подождал да и
говорит; "Сорок из сумы!" Выскочили тут из сумки сорок автоматчиков, навели
на богатея автоматы и говорят: "Отдавай подарки!" Он все и отдал. А мужик
пришел домой и отнес в комиссионку.
- Вот чудак! - Ксана всплеснула руками. - Зачем же в комиссионку-то?
- А чтобы деньги были, - резонно отвечал Васька.
- 20 -
Оксане в госпиталь идти не разрешили.
Вера Ивановна сказала, что девочке надо готовить уроки. Поздно, нечего
шляться неведомо где.
Васька клялся, божился, что проводит до дому, Вера Ивановна качала
головой:
- Незачем ей идти в ваш госпиталь. Она видела отступление, с нее
достаточно. А вы приходите.
Солдат и мальчик задворками вышли к высокой железной ограде, отыскали
лаз и очутились на территории огромного лесопарка, где размещались белые
корпуса госпиталя. До войны здесь был санаторий НКВД.
Васька все тут знал. По одной из дорожек направился в глубь парка и
остановился перед громадной ямой, сплошь заваленной бинтами.
Мальчик уперся глазами и эти окровавленные бинты, шепотом сказал:
- Видите?
Лазил в санаторий Васька часто. Его территория примыкала одной стороной
к колхозному полю, здесь оно не охранялось. Детдомовцы нашли лазы, проторили
тропы, пробили отверстия и, как саранча, объедали край, что шел вдоль
забора. Здесь росла морковь.
Но это бывало осенью, а осень - золотая пора, как пишут в книгах для
чтения. Золотая, в Васькином понимании, оттого, что ходишь с тяжело набитым
брюхом, будто в нем и впрямь золото. А в нем кроме моркови и клюква, и
турнепс, и свекла, и горох, и капуста, и картошка... Все тогда идет в корм,
поглощается в печеном или сыром виде.
Как рыбьи мальки, нагуливают детдомовцы по осени вес в страхе перед
долгой и голодной зимой. Теперь до осени требовалось еще дожить.
Васька умел и весной выкапывать из грядок чужую посаженную картошку, но
прибыль тут не велика. Выгоднее, знал, дождаться урожая. К тому же, по
совету академиков, стали сажать не целые клубни, а лишь глазки, срезы с
клубня. Пожрали бы сами академики свои глазки, узнали бы, как чувствительно
ударило их открытие по Васькиному желудку.
Но сколь торопливо ни пересекал бы Васька госпитальский парк, всегда
останавливался он перед огромной ямой с бинтами.
Глазами, расширенными от напряжения, втыкался он в белые марлевые горы,
испачканные кровью и йодом. По спине тек леденящий холод. Становилось трудно
дышать.
Вот и сейчас мальчик завороженно стоял перед ямой, пытаясь цепким
детским умом постигнуть то, что скрыто за этими кровавыми грудами: раны,
крики, стоны, боль, страдание, смерть.
Замер столбиком, как суслик в степи, Васька, не в силах двинуться
дальше. Хоть знает, его ждут. Глаза испуганно округлились.
Около главного корпуса мельтешили детдомовцы.
Увидели издалека Ваську, подняли крик:
- Сморчок! Тебя искали! Тебя искали!
- Кто? - спросил Васька.
- Воробьи на помойке... И один знакомый кабыздох спрашивал!
Захохотали, обычная покупка. Но увидели сзади солдата, приутихли. Что
за солдат? Почему со Сморчком?
Андрей не заметил общего внимания, сел на ступеньках, задумался. Его,
как и Ваську, а может и сильнее, потому что видел первый раз, поразили
бинты.
Они были как сама война, ее кровавый след, жестоко напомнивший о боях,
идущих недалеко.
Одно дело читать сводки, слушать сообщение Совинформбюро о больших
потерях. Впрочем, о потерях говорили чужих, не своих. А тут груды, горы,
завалы, залежи человеческих страданий, своих собственных, не чужих.
Не надо газет, лишь увидеть эти снежные вершины марли, растущие с
каждым днем. А ведь они время от времени сжигались, чтобы уступить место
другим горам, и несть им числа...
Страшный знак войны.
Здесь понятнее становились привычные по печати понятия "тяжелых",
"ожесточенных", "кровопролитных", "затяжных" боев.
Васька, Васька, зачем ты сюда меня привел? Чтобы напомнить о моем
долге, о моей боли?
Закрыл на мгновение глаза и молнией, как безмолвный взрыв, над головой
полыхнула ракета, до нутра прожигая всепроникающим светом. И серые спины
солдат, дружков своих, странно согнутые, большие и малые, крутые и не очень,
а у Гандзюка и вовсе горбиком... У-у-у! А-а-а! А его утробный крик почти
вслед, чтобы знали, что он рядом, там, бежит, заплетаясь, сбросив мешающую
шинельку, чтобы догнать, догнать...
Вскинулся солдат, почти бегом направился прочь, но вспомнил про Ваську.
Оглянулся, и Васька, словно почувствовал, встал поперек дорожки с молящими
глазами:
- Дядя Андрей, не уходи! Я сейчас...
- Василий, прости. Мы потом встретимся. Васька побледнел даже от мысли,
что он останется без дяди Андрея.
- Ну, немножечко, - пропищал еле слышно. От волнения голоса не стало.
Солдат растерялся от Васькиной беспомощности. Вот ведь беда, нельзя его
бросать, забьется под платформу и пропадет из глаз, не разыщешь. И ждать нет
сил, изощренный слух Андреев все слышит тиканье часов, которые отсчитывают,
будто на взрывном механизме некой мины, последние минуты и секунды. На
рынке, как отдавал часы Купцу, время глазами сфотографировал и старался
думать, что оно и осталось там. А часы на этой самой минуте третий круг
дают, красную черту миновали уже, и если не последовало взрыва, то потому
лишь, что рассеянный минер попался, цифру иную, возможно, поставил.
- Ну, немножечко, - молил Васька потерянно. - Только песню спою. Дядя
Андрей! Для раненых песню спою. Ладно?
С тех, теперь уже давних пор, как встретились они с Васькой, весь путь
Андрея, хотел он этого или нет, был обозначен мальчиком. Сперва впрямую, по
его приятелям и дружкам, а потом, по сути, только с Васькой, и более того, к
Ваське, а не к винтовке, если не было Васьки. Это сейчас Андрей подумал так,
что потерять Ваську было бы для него, может, пострашней, чем потерять
винтовку. Винтовка - это только его, Андреева, жизнь, его честь и долг. А
Васькина жизнь - это и его, Андреев, долг, и долг всех остальных, кто
отвечает за Ваську. За него и за его будущее. За всех этих ребятишек.
Так и получилось, что должен был Андрей отступиться на короткий срок,
чтобы спел Васька свою песню раненым солдатам.
- Ладно, пой, - произнес он без улыбки. - Без песен тоже не проживешь.
Появилась Лохматая, в старомодном довоенном костюме, с кокетливой
косыночкой на шее. Прихлопывая в ладоши, закричала:
- Дети! Дети! Идем в зал. Предупреждаю, слушаться меня. Если будут
какие-то крики, стоны, не пугаться...
И еще. Никаких подарков и угощений! У раненых брать неприлично. Боня,
Боня, проследи, чтобы никто не отстал!
Боня пересчитал всех, на солдата посмотрел изучающе.
- Он с нами, Бонифаций! - предупредил Васька. - Ты скажи, что он с
нами.
- Ладно, - кивнул Боня. Наверное, ему, как и остальным, было странно,
что Сморчок привел солдата, да еще вроде бы его опекал.
Двинулись цепочкой по мраморным ступеням внутрь корпуса.
Просторным белым коридором, где стояли железные койки, мимо костылявших
навстречу раненых, мимо пробегающих сестер и нянечек, мимо перевязанного по
макушку, без лица, человека, мимо лекарств на столике, мимо палат, где
лежали и сидели люди, мимо кого-то неподвижного, положенного на тележку и
прикрытого простыней...
С оглядкой и перешептыванием прошли ребята в зал.
Пришлось пробираться узкими проходами, загроможденными колясками,
сидячими, полулежащими бойцами, костылями, выставленными культями ног. Но,
завидев ребят, раненые оборачивались и пропускали, а когда первые достигли
сцены, стали им хлопать. Детей здесь любили.
Андрей сел сбоку, на свободный стул.
Подумалось, что тут, среди буровато-серых халатов, нижних рубашек и
гимнастерок, он не особенно заметен. Поди угадай, свой он или чужой, если и
выздоравливающим выдают форму, используя их на подсобных работах.
Разве только навострившийся старшина смог бы угадать в Андрее
новобранца по некоторым внешним признакам, а пуще по глазам.
Есть в переживших недавно смертельную опасность, в их взглядах нечто
такое, чего не было пока у Андрея. Но кто здесь стал бы его высматривать и
определять, Люди смотрели на сцену, ждали концерта.
Вышел длинный мальчик, простодушно-веселый Боня, узкое выразительное
лицо с тонкими нервными губами. Он поздравил советских бойцов с наступающим
весенним праздником Первое мая, пожелал скорого выздоровления и новых сил
для борьбы с фашистскими захватчиками. Объявил песню про артиллеристов.
- Наша! - выкрикнули в зале.
Горит в сердцах у нас любовь к земле родимой,
Идем мы в смертный бой за честь родной страны...
Пружинистая звонкость детских голосов, прямые ударные куплеты,
сложенные из таких слов, как сердце, любовь, родина, бой, честь,
воздействовали на зал непосредственно и сильно.
Возможно, когда-нибудь, в другое время, в другом, недосягаемом пока
послевоенном мире, станет эта песня воспоминанием о военных годах. И не
прозвучит она так, и не заполнит могущественно своего слушателя. Что ж!
Сейчас именно она была главной песней для этих людей. Потому что, если
произносилось слово "родина", - было это как крик души, а если звучало
"смерть", то все сидящие знали ее, видели, как говорят, в глаза, вблизи и на
ощупь.
Артиллеристы! Сталин дал приказ.
Артиллеристы! Зовет отчизна нас!
Из многих тысяч батарей,
За слезы наших матерей,
За нашу Родину: Огонь! Огонь!
Припев ребята исполняли особенно вдохновенно.
В детских голосах, пронзительно чутких, звучал истинный призыв к бою.
Андрей с особенно обостренным чувством воспринял его лично по отношению к
себе. А слово "огонь!" дети выкрикивали, эффект был необыкновенный.
Зал аплодировал, кричал, называя какие-то желаемые и близкие песни.
Однорукий солдатик рядом с Андреем хлопал единственной правой рукой по
коленке.
Андрей посмотрел на соседа, подумал не без гордости, что вот на сцене
среди детишек поет Васька, близкий ему человек. Взглядом отыскал острую
мордочку, испятнанную йодом, во втором ряду. Вспомнилось, как тот сказал:
"Меня поставят в середину хора", Андрей помахал рукой, но Васька смотрел
перед собой и ничего не видел. К выступлению в госпитале он относился очень
серьезно.
Боня читал стихи:
Донер Ветер по-немецки значит буря грозовая,
Если худо, Донер Ветер - немцы в страхе говорят...
На Кавказе Донер Ветер, Донер Ветер - Лозовая,
Донер Ветер! С Дона ветер дует, дует их назад!
Русский ветер выдул снова немцев к черту из Ростова...
Однорукий наклонился к Андрею, спросил, с какого он фронта. Резко
пахнуло эфиром. Лицо у него было неестественно белого цвета, но в веснушках.
Он стал говорить, что воевал на Кавказе, ранили под Малгобеком, а лежал в
Астрахани, потом направили сюда.
- А это... как? - спросил Андрей, показывая на пустой рукав.
В общем-то понимал, что спрашивать о подобном не принято, да еще так,
на ходу. Не мог не спросить. А раненый с готовностью, как не раз, видно, и
не два, стал описывать свою короткую военную историю. Выходило, что
прикрывали они отход, а потом кончились патроны, а фрицы все лезли, и тогда
они пошли в рукопашную. Упал товарищ, он нагнулся и больше ничего не помнил.
Русский ветер завывает, немцев к гибели несет!
Боня кончил стихи. Последние слова вызвали бурную овацию. Однорукий
тоже застучал ладонью по коленке.
- А винтовка? - спросил Андрей. - Винтовка у тебя была?
Однорукий коротко взглянул на него.
- Как же без винтовки! Я же говорю, патроны только кончились.
- А дальше?
- А что дальше?
- Дальше-то как?
- Как-как... Вперед пошли. С отчаяния, что ли. Никакого приказа,
понимаешь, не было. Взводный как заорет, в Гитлера, его мать, и так далее, и
с наганом вперед... А мы за ним. Ура!.. Шли, орали, а потом товарищ мой
упал... Вот и все.
- А винтовка? - повторил Андрей. - Где винтовка? Однорукий пожал
плечами, удивляясь такому навязчивому вопросу.
- Не до винтовки, браток, меня едва вытащили. Эх, была бы рука цела, а
винтовка бы к ней нашлась!
Наклоняясь к однорукому, - тот смотрел на сцену, где дети танцевали
матросский танец "Яблочко", - Андрей, будто оправдываясь, пояснил:
- А я, понимаешь, не воевал... На фронт еду. Однорукий кивнул
машинально. Повернулся, с любопытством уставился на Андрея. Но смотрел не
так, как раньше, не было в его взгляде отношения равного с равным.
Возможно, Андрею, чувствительному ко всяким мелочам, только показалось
это. Но уж точно, было в глазах однорукого пытливое любопытство.
Необстрелянный, не нюхавший, не зревший этого ада в глаза... Каков ты будешь
там? И каков будешь после него?
А произнес он:
- Ну, ну! Валяй! Войны на всех хватит! Андрею стало тяжело сидеть в
зале. Показалось, что душит его острый больничный запах. Не мог бы сознаться
даже себе, что дело тут не в обстановке, а в случайном разговоре, который он
сам же завел.
Нет, даже не в нем, а в соседе одноруком, в его, как ни странно,
нынешнем, коротком благополучии, благодушии, что ли, которые позволяли ему
быть разговорчивым, даже добрым. Ибо ничего не сказал Андрею дурного по
поводу стыдного откровения новобранца. А мог бы, имел, как говорят, право.
Андрей встал, выбрался в коридор. Слышалась песня, знакомая по кинофильму:
Стою я рано у окошка,
Туман печалит мне глаза,
Играй, играй моя гармошка,
Катись, катись, моя слеза...
Андрей стоял прислонясь к косяку и прикрыв ладонью глаза.
Эти детские беззащитные голоса... Знали бы сами ребята, как их больно
слушать! И этот разговор с одноруким лег новым бременем, новой виной на его
душу. Копится счет, и нечем на него пока ответить.
По коридору, шаркая, прошла невысокая женщина, встала около Андрея.
- К нам? - спросила улыбаясь.
Андрей посмотрел, не сразу вспомнил маленький домик, в котором побывал
он в первый день своих бесконечных поисков, и Витькину маму.
Поздоровался, объяснил, что пришел сюда с детдомовцами.
- А как ваше ружье? - спросила женщина. В белом стираном халате, в
косыночке выглядела она здесь более домашней, чем у себя дома. Андрей
вспомнил, что зовут ее Нюрой.
- Неизвестно, - ответил он.
- А я здесь кручусь, - произнесла Нюра. - И ночую. Зимой много
поступило солдатиков, да тяжелых таких, не дай бог...
- Видел, - сказал Андрей.
- Где видели? В зале? Там починенные, они жить будут. А те, которые у
меня, на концерт не ходят, а как мясо лежат. Паленые, где что - не
разберешь. Видать, сильно стреляли на передовой, что столько накалечили, а?
Уходя, добавила:
- И что говорить, мы жалуемся на бабью нашу долю... А мужицкая, если
посмотреть, нисколько не лучше. Кромсают по-всякому, и бьют, и бьют... Кто
же хлеб сажать после войны будет?
Нюра махнула рукой, пошла, Андрей сказал ей вслед; - До свидания.
Она обернулась, ответила:
- Нет уж, не надо скорого свидания. И никакого не надо! К нам лучше не
попадайте!
- 21 -
Детдомовцы высыпали во двор.
Тут и раненые поджидали, робко тянули в сторону, чтобы выспросить о
родне, искали земляков. Совали печенье, хлеб, сахар, ребята с оглядкой
брали.
К вечеру белые корпуса госпиталя будто поголубели. В густых еловых
зарослях накапливались сумерки. Сильней запахло молодой зеленью.
Солдат разыскал Ваську, взял за плечо:
- Мне, понимаешь, нужно кой-куда сходить... Ненадолго.
- Я пойду с тобой, - сказал сразу мальчик,
- Но у меня дела, Василий.
- Все равно, - упрямо повторил он. - Я провожу. Ладно?
Боня подошел к ним, поглядывая на солдата, спросил:
- Сморчок! На ужин идешь?
- Нет, - сказал Васька. - У нас тут дела.
- Тебе оставить?
- Спасибо, Бонифаций, - поблагодарил Васька. - Ты пайку забери себе, а
баланду отдай Грачу, его за стекло наказали...
Боня раздумывал. Сразу видно, что он добрый малый, не обрадовался
лишней пайке.
- Ладно. Ты, Сморчок, не зарывайся, - предупредил. - Исключат, смотри!
- Я не боюсь, - отвечал Васька и посмотрел на солдата.
С солдатом он действительно не боялся.
- Кстати, - сказал Боня, - тебя Сыч спрашивал!
- Я знаю, - отвечал Васька. И опять почувствовал, как защемило у него
внутри.
- А это кто? - спросил Боня про солдата.
- Дядя Андрей, - неопределенно сказал Васька. - С фронта ко мне
приехал.
- Родственник?
Слово "родственник" было в детдоме как пароль в какую-то другую жизнь.
Не сразу, но хоть когда-нибудь.
- А ты как думал? - соврал Васька. Тут уж не соврать он никак не мог.
Боня вздохнул, посмотрел на солдата.
- Повезло тебе. А у меня никого нет.
- И у меня тоже не было! - простодушно воскликнул Васька. - А он,
значит, взял и приехал!
- Я сразу заметил, что вы похожи, - сказал Боня.
- Правда?
- Прямо копия.
- Вообще-то родственники всегда похожи, - философски заметил Васька. И
тоже посмотрел издалека на солдата. А вдруг и в самом деле они похожи. Вот
ведь фантастика! Второй раз говорят!
Лохматая закричала ребятам, и строй двинулся к центральным воротам по
широкой асфальтированной дороге, А Васька и солдат направились коротким
путем к своему лазу.
Васька шел и орал песню:
Горит в зубах у нас большая папироса,
Идем мы в школу единицу получать,
Пылают дневники, залитые чернилом,
И просим мы учителя поставить пять!
Ученики, директор дал приказ,
Поймать завхоза и выбить правый глаз!
За наши двойки и колы,
За все тетрадки, что сожгли,
По канцелярии - чернилками - пали!
Настроение у Васьки было наилучшее. Концерт удался, а дядя Андрей взял
его с собой. Но главное - детдомовцы увидели его с солдатом.
Пусть знают, Васька не какой-нибудь доходяга, заморыш или безродный,
которого можно прижать к ногтю. Васька полноценный человек, потому что он не
один. Оттого-то лишний раз Васька продемонстрировала перед всеми и перед
Боней свой уход с солдатом, свое небрежение пайком. Так может поступать
занятый и| уважающий себя человек.
Будет теперь разговоров в спальне!
А выгнать Ваську не могут, куда его выгонишь... Ему, как нищему, терять
нечего, одна деревня сгорит, он в другую уйдет. Детдомов в Подмосковье
напихано видимо-невидимо. Государство подрост оберегает, как лесник саженцы
в погорелом лесу.
Беспризорный знак - лучший пропуск в роно, знавал Васька и это
учреждение. Засуетятся, приветят, на место сопроводят. Да не только по
служебной обязанности, а по естественному состраданию к детям.
Что греха таить, бездомные знали свое преимущество и умели пользоваться
им. Васька тоже пользовался.
Шли солдат и Васька по тропе, навстречу попадались перевязанные
солдатики. Кто гулял, кто первые желтенькие цветы нюхал. Один раненый
медицинскую сестренку в кустах обнимал. А еще один лег под деревом и тянул
через соломинку березовый сок. Поднял задумчивые голубые глаза на Ваську с
солдатом и продолжил свое бесхитростное занятие.
А небось месяц-другой назад притирался к земле не так, под навесным
огнем. Землю носом пахал, молил несуществующего бога пронести смерть мимо.
Пронесло, да не совсем. Теперь-то он барин, лежит, наслаждается. Тянет
прохладный, пахнущий древесным нутром сладковатый сок, и ничего ему больше
не надо в жизни. Блаженное состояние - пить сок в тишине госпитальского
парка, после оглушительных боев...
Оглянулся Андрей, позавидовал, что ли.
И Васька оглянулся, углядел под лежащим разостланную шинельку.
- А кленовый сок слаще, - сказал он. - Шинель-то, дядя Андрей, где
забыл?
Солдат спокойно отвечал, что шинель свою продал.
- Как продал? - изумился Васька, остановившись на тропинке.
- Продал, Василий. Деньги нужны.
- Вот еще, - протянул тот. - Деньги и так можно достать. А шинель -
форма, как без нее жить.
- Что шинель... Вон руки-ноги люди теряли, а живут. Потому что душа в
них живая осталась.
- Души нет, - сказал Васька. - Это поповские выдумки.
- А что же есть?
- Внутренности!
- И все?
- Ну, кишки еще. А знаешь, дядя Андрей, как нужно кричать, когда тебя
лупят?
- Как?
Васька преобразился, будто втрое уменьшился, застонал, заныл, заблеял
тоненько:
- Дяденька, не бейте, я семимесячный... Не бейте, я малокровный...
Выпрямился Васька, стал на себя похож. Гордо посмотрел на солдата.
А у того язык онемел, прошибло всего. Глотнул слюну, спросил странным
голосом:
- Кто же это... Кто тебя такому научил? Васька засмеялся глуповато.
- Когда бьют, сам придумаешь.
- Тебя били? Часто?
- Не считал, - отмахнулся Васька. Засвистел на весь лес. Разговор
становился ему неинтересен.
- Послушай, Василий, - позвал солдат. - А про какие такие деньги ты
говорил? И как их можно достать? Они стояли перед лазом и смотрели друг на
друга.
- По-всякому, - пробормотал Васька и сунул голову в дырку. Ему не
хотелось объясняться подробнее.
- А все-таки? Ну, говори, говори.
- Чего говорить, - пронудил Васька. - Ну, я у спекулянтки сопру...
Справедливо или нет?
- Конечно, нет, - сказал солдат. - Сегодня спекулянт, а завтра честный
человек попадется.
- Барыг всегда видно, - упрямо твердил Васька. - Я в глаза посмотрю, в
радужку... По радужке кого хошь узнаю. Они знаете где червонцы хранят?
Никогда не угадаете! В валенках!
- Почему в валенках? - засмеялся солдат, удивляясь Васькиной фантазии.
- Что ты придумываешь?
- Знаю, раз говорю, - обиделся тот. - Во-первых, в валенках жулики не
ищут. А во-вторых, случись пожар в доме. Все сгорит, а валенок в валенок
засунутые не сгорят... Дядя Андрей, а ты видел фильм "Два бойца"?
- Видел.
- Помнишь, они там на трамвае по городу едут? И один, который артист
Андреев, говорит другому: "Кому война, а кому мать родна!" Это он про кого
говорит? Про снабженцев, да?
- Про сволочь, - сказал солдат.
- А мы в детдоме говорим так: "Смерть немецким оккупантам и люберецким
спекулянтам!"
Они остановились, пришли.
Солдат показал на одноэтажный домик около шоссе, темный, не освещенный
изнутри.
- Смотри, Василий. Мой дом.
Васька посмотрел. Недоверчиво хмыкнул:
- Твой, а не живешь. В сарае валяешься...
- Другие живут.
- Кто другие?
- Не знаю, Василий.
Васька опять посмотрел. Сперва на дом, потом на солдата. Проверял как
будто.
- Самый, самый твой настоящий?
- Настоящий... Я тут с мамой жил. А сейчас... Даже боюсь зайти.
- Вот еще! - воскликнул Васька поражение. - Чего бояться? У меня вон
койка своя, пусть попробуют занять! Любого прогоню!
- Ишь какой боевой, - усмехнулся солдат.
- Был бы у меня свой дом! - сказал Васька задумчиво.
- Ну и что?
- Так... поставил бы себе топчан, тумбочку, тарелку бы собственную
имел. И никому бы не разрешил ее облизывать.
- Кто же станет облизывать в твоем доме-то?
- Найдутся... шакалы, детдомовские. Они везде пролезут. - Васька
прикинул. - Я бы, пожалуй, еще замок повесил. А сам через окно ходил.
- Вот те раз! - захохотал солдат. - Какой же это дом? Это не дом, а
черт знает что! Берлога!
- Какой хочу, - нахмурился Васька.
- Ладно, ладно, - согласился солдат. - А теперь я вон туда, видишь
домик? А ты в обратную сторону. Завтра встретимся. Иди, иди...
Проследил, пока Васька скроется, поднялся на крыльцо. Постучался, а сам
раздумывал над Васькиными фантазиями о своем доме.
Дверь открыла Муся.
Не удивилась, произнесла: "Пришел?" Обыденно, чуть по-бабьи.
Андрей разглядел, что она в халатике, в валенках на босу ногу. Поверх
халата - ватник. Но и такой показалась она по-домашнему уютной.
Он будто чувствовал тепло, исходящее от нее, женское, одурманивающее.
Притаил дыхание, испугавшись чего-то.
Много всякого разного прошло с их встречи. Были моменты, когда он вовсе
не вспоминал эту женщину, она жила в нем, как забытый сон. Сейчас увидел и
опьянел, одурел от ее близости. От одной возможности быть рядом с нею.
В комнате стоял полумрак. Горела коптилка.
Тетя Маня поднялась навстречу, в темном, на плечах плед.
- Андрюша пришел! А мы ждали... И Муся ждала. Та, не глядя, кивнула,
стала собирать на столе карты.
- Гадаешь? - спросил Андрей.
- Сейчас все гадают...
Муся исподтишка посмотрела на гостя, не смогла скрыть жалобного
восклицания:
- Ой, что с вами? С тобой? Так изменился... Андрей повернулся к ней,
молча глядел. Что он мог ответить?
- Изменился, потому что время прошло.
Тетя Маня пришла на выручку, подхватив слова о времени. Мол, недавно
сидели здесь, разговаривали об Оленьке, а теперь...
Вынула платок, засморкалась. Суетливыми и будто постаревшими руками
достала бумажку, никак не могла развернуть.
Андрей у нее взял, развернул, прочел. В углу был номер воинской части,
а в центре обращение, вовсе не казенное, а какое бывает в письмах близким:
"Дорогая Мария Алексеевна!"Далее сообщалось, что фронтовой товарищ Оля, член
артистической бригады, пала смертью храбрых и похоронена в станице
Яблоневской, Ставропольского края...
- Это где? - спросил Андрей.
- Не знаю сама, - отвечала тетя Маня. - Хочу, Андрюшенька, съездить.
- Кто же вас пустит? Там недалеко бои!
Муся вмешалась в разговор:
- И я говорю: подождите, Мария Алексеевна. Оле вы уже ничем не
поможете. Пусть пройдет время. Голос у нее дрогнул, она махнула рукой и ушла
на кухню.
- Ребенок еще была, - тихо говорила тетя Маня. - Девочка еще, а они
убили. Лучше бы меня, я пожила, не хочу больше. Неужто озверели, что всех
поубивают?
- Они фашисты, - жестко произнес Андрей, наклоняясь, вглядываясь в
желтый огонек коптилки. - Несколько дней назад я ехал на фронт и знал, что
буду воевать, но не знал - как. А сейчас, поверите... - Он поднял
повлажневшие глаза, в них отсвечивало желтое пламя. - Вот тут накопилось.
Нагляделся на беженцев, на раненых, на женщин... И на детишек. Вот детишки,
страдающие от войны, это пострашнее всего.
Андрей будто что-то пытался разглядеть в мерцающем огоньке.
- У меня есть святое право карать за это. Бить их...
- Андрюша, а где ваши вещи? - спросила тетя Маня. - Где ваше оружие...
Шинель? Ведь вы тогда были при снаряжении, правда?
- Правда.
- Как сейчас помню, ваша винтовка стояла в том углу. А я обходила ее
стороной, боялась, что она упадет и выстрелит.
- Будет у меня все, - ответил он. - Завтра Первое мая, я начинаю жить
по-новому... Тетя Маня, вы помните стихи из Робина Гуда? Там, в самом
начале?
- Как же, как же, - произнесла она. - "Двенадцать месяцев в году,
двенадцать, так и знай..." - "...Но веселее всех в году веселый месяц
май!.." - А дальше? - спросила тетя Маня. - Есть же слова дальше. Вы их
знаете?
- Нет.
Тетя Маня прочитала:
"Из лесу вышел Робин Гуд, деревнею идет и видит: старая вдова рыдает у
ворот. Что слышно нового, вдова, - сказал ей Робин Гуд. - Трех сыновей моих
на казнь сегодня поведут..."
Пришла Муся с шипящей сковородкой, ловко поставила посреди стола на
черепицу.
- Угощайтесь, - произнесла довольно. - Если гость не привереда, я могу
оказать, как это называется.
- По-моему, вкусно, - сказал Андрей.
Муся засмеялась.
- Тошнотики - слышал? Старая картошка да очистки проворачиваются, да
еще что-нибудь, что есть не станешь. И не так уж плохо, да? Есть частушка
даже:
Тошнотики, тошнотики, военные блины..."
Муся обратилась к тете Мане; - Вам тоже нужно есть. Андрей, ну скажи
ей, война еще не кончилась. Мы должны беречь силы для победы.
- Поешьте, - попросил он и тронул плечо. Тетя Маня наклонилась,
прижалась щекой к его руке, неслышно заплакала. Встала, пошла в свою
комнату.
На пороге оглянулась, произнесла в нос:
- Простите... Вы ужинайте, а я отдохну.
- 22 -
Андрей и Муся молча доскребали сковородку.
Заведомо знали они, что останутся вдвоем и будут говорить. Но о чем?
В то странное утро их неожиданного сближения вовсе ничего сказано не
было. И прекрасно, что не было лишних слов. Но это могло быть однажды и не
годилось для продолжения, о котором тогда они не загадывали.
Сейчас оказались необходимыми какие-то слова, объяснения, причем с
обеих сторон. Оба это понимали и не были готовы начать такой разговор.
Муся унесла сковородку, поставила чай.
Андрей машинально тасовал карты.
Так сидели они друг против друга, чего-то ожидая.
Муся протянула руку и погладила, провела по его щеке. Он молча взял ее
руку в свои и стал целовать ладонь и каждый отдельно палец, а потом все
косточки и ямки, по которым его когда-то учили считать длинные и недлинные
месяцы.
- Милый, что случилось? - спросила она неслышно. Он понял вопрос по
движению губ.
- Ничего не случилось.
- Но я же знаю, чувствую, милый.
- Все у меня нормально, - сказал он.
- Где твои вещи? Почему задержался?
- Я уезжаю завтра.
Муся поверх коптилки смотрела в его лицо, чужое, повзрослевшее за
несколько дней. Все обострилось в нем, облеклось в жесткие законченные
черты.
Исчез простодушный мальчик, открытый, не умевший прятать своих чувств.
На его месте сидел мужчина, прикрытый, как броней, бедою непостижимой и
всем, что она в нем натворила.
Тут же поняла она и другое.
Своей жалостью, словами и руками, растопив в нем лед отчужденности,
вызвав ответные чувства, сделала она невозможной совсем встречную
откровенность. Скорей откроется он случайному человеку.
Андрей, прижав ладони к вискам, глядел через коптилку на нее, на
бледное лицо в голубых бликах, в ореоле светлых разбросанных волос. Он тоже
думал о том, что не в силах открыться этой женщине.
Невозможно переваливать беды, хватит у нее своих собственных, скрытых и
явных, которые он знал. Он способен был сейчас в одиночку тащить бремя своих
невзгод, не травмируя больше никого из ближних, ни тетю Маню, ни Ваську, ни
эту в мгновение ставшую родной женщину.
Почти весело он произнес:
- О чем ты спрашиваешь, если перед тобою карты. Они ведь все знают?
Муся со вздохом сказала:
- Не смейся. Все женщины в тылу гадают.
- И верят?
- Да, представь себе. Когда трудно, человеку нужно во что-то верить.
- Ладно, поверю, гадай. Только учти, у меня все хорошо.
- Раз хорошо, то и выйдет хорошо, - произнесла она, тасуя и разбрасывая
карты. - Ты у нас крестовый король?
- Может, король, а может, валет... Без топорика своего.
Подперев кулачком щеку, рассматривала Муся пеструю мозаику на столе.
Провела ладонью по картинкам, не поднимая глаз.
А когда взглянула на Андрея, были в ее взгляде такая боль, такое
отчаяние, что он, державший на языке очередную шутку, растерялся и сник.
Во взгляде, но не в голосе ее. Голос прозвучал ровно.
- Карты говорят, дружочек, что пережил ты большой удар и не скоро
оправишься. Виновник твоих злоключений темный король, вы должны с ним
встретиться...
- Скорей бы, - вырвалось у Андрея.
- Что? - спросила Муся. - Вот, у вас скорое свидание при большой
дороге. Есть у тебя и близкий друг, он имеет отношение к твоим бедам. Но он
верный друг, ты его не бросай... Видишь, он выходит все время рядом с тобой.
Нет, нет, не женщина. Это молодой бубновый король. Женщины тут есть, но не
они сейчас главное в твоей жизни...
- Черт! - произнес Андрей, отчего-то пугаясь и вставая. Он с силой
сдвинул карты, и несколько из них полетело на пол. - Ты что? Это? Серьезно?
- Ох, Андрей, - протянула Муся. И опять он увидел взгляд, наполненный
дикой тоской, не имеющей выхода, как бывает у раненых животных.
Она стала собирать оброненные карты и, разгибаясь, оказалась перед ним.
- Так почему же не главное, - произнес он. - Именно главное, я ведь
тебя люблю.
Сильно обнял ее, так что хрустнуло, промычал едва понятно, зарываясь в
ее мягкие волосы:
- Не думай, у меня никого не будет... Если ты захочешь ждать... Потому
что... Люблю! Люблю!
Она тихо, будто не дыша вовсе, прильнула к нему. Молча затаилась, как
бы прислушиваясь к его нутру.
Он руками провел, перебирая ее волосы, ее хрупкое плечо под теплым
ватником, узкую податливую спину... Вмиг подхватил ее, подкосив рукой под
колено, и так, держа на весу, стал целовать бездумно и бестолково, попадая
губами в подбородок, в шею, в живот, ощущая через распахнувшийся халат
женскую угарную духоту, от которой он еще больше распалялся и терял над
собой власть.
С одной ноги ее соскочил валенок, обнажив белую коленку. Он стал
целовать эту коленку. Пронес через комнату Мусю, положил на кровать.
Медленно, бережно, как спящего ребенка.
Но она тотчас же приподнялась и села. Стала торопливо поправлять
волосы, запахнула халат. Будто опомнилась от обморока, от гипноза.
- Нельзя, милый... Сейчас нельзя!
- Можно! Можно! - бормотал он, наклоняясь, желая силой склонить и ее.
Он не вдумывался в смысл ее и своих слов, почитая их необязательным
сопровождением главного. Главное же была любовь.
Она поцеловала его в губы, коротко и легко. Со вздохом сказала:
- Да как же, в доме покойник... Несчастье в доме. А мы как безумные...
Нет, нет!
Медленно приходил он в себя.
Понимал, как не понимать, что так оно и есть, несчастье, смерть и
скорбящая за стеной женщина. Но было еще и другое: последний день встречи
перед фронтом. Он должен был, он хотел любить и хотел, чтобы его любили.
Насколько сильным было его желание, настолько оказалось большим горе
перед невозможностью это желание осуществить.
Все, все она чувствовала.
- Ах, господи, - прошептала в отчаянии, торопливо целуя его замершее,
неподвижное лицо. - Не серчай, милый! Ну кто виноват, что так вышло... Мы
ведь люди живые, а не скоты какие-то... Мы не можем делать плохо, правда же?
Пожалуйста, не серчай!
- Да ничего я, - произнес он отрывисто, не сумев скрыть в голосе
разочарования.
Сел на постель рядом с ней, уставившись окаменевшим взглядом прямо
перед собой, в темную стену, за которой за тонкой перегородкой одиноко
страдала тетя Маня, вслушиваясь в свое горе.
Но не могла она не слышать всего, что происходило в комнате, их шепота
и поцелуев. Вот какие странности этого мира: война, похоронки, несчастье, а
люди продолжают есть, любить, целоваться...
Ничто кругом не изменилось от того, что самые молодые, самые лучшие и
прекрасные безвременно уходят из жизни. Никто не рвет на себе волосы, не
стенает, не исходит на улице от горя. Все отдано женщинам и матерям, в
одинокой ночи.
- Пойду, - сказал Андрей.
Муся ничего не говорила, но и не удерживала его.
- Пойду, - повторил он и теперь встал.
Она продолжала молча и как бы бездумно сидеть. Слышала ли она его?
Он обернулся, чтобы сказать прощальные слова. Вдруг почувствовал, что
ужасно было бы ему оставаться, но еще ужасней уйти, оставив эту женщину на
пустой постели, в пустой комнате.
Так, стоя на расстоянии, вглядываясь в ее фигуру, опавшую, горестно
оцепенелую, сказал он то, что не думал, не помышлял говорить:
- Давай поженимся! Я вернусь, честное слово.
Я выживу, выстою для тебя, для нас с тобой... У нас будут дети. Я
всегда, всегда стану тебя любить...
Произнесено было неловко, грубовато. Но так отчаянно, так неумолимо,
что она одним движением, как по воздуху, стала рядом с ним, прикрыв губами
его слова.
Странно засмеялась, склоняясь к его груди, пока он не понял, что не
смеется она, плачет.
О чем она плакала?
О себе, наверное, о бабьей доле, о судьбе, которая могла стать иной,
будь она хоть чуточку хуже, легкомысленней, что ли. Воистину люди говорят,
что судьба - это характер.
Не желая врать или притворяться в такой откровенный час, единственный в
ее жизни, заговорила она, смахивая ладонями бегущие слезы. Заговорила о том,
что она бы тоже любила его, самого лучшего, ненаглядного ей человека,
лучшего из всех, кого она знала.
- Но ведь я женщина, русская баба, - доносился до него торопливый
грудной голос. - А ты, Андрюшенька, родной мой, не понял, что русская баба
не бросает мужа калеченого да несчастного посреди ужасной страшной войны...
Мы жалеть умеем, Андрюшенька, а наша жалость, она и есть наша любовь. Знаю,
знаю, ты думал, переспала, вот уже и моя. Но я и была твоя и вспоминать буду
тыщу раз посреди ночи, до самого края жизни не забуду ничего. И не так, как
мужик вспоминает, а изводиться по твоим ласкам буду, подушку омывать слезами
- так вспоминать... Но его не брошу. Он меня, Андрюшенька, тоже жалеет
по-своему, как родитель старший все равно. Он обо мне печется, любит меня. А
баба, ох, что баба... Она за ласковую душу отдаст все, и терпеть калеченого
будет, и любить будет. Да, тем сильней, может, ты не понял, Андрюшенька, чем
больше он несчастный...
Андрей будто застыл, похолодел весь от неожиданного горя.
Она знала, что может в нем сейчас твориться. Льнула к нему, целовала,
плакала и убивала своими словами.
- Я у тебя только первая женщина. Это вовсе не то, что первая жена. У
тебя, милый, родной мой, все будет. Жена твоя, Андрюшенька, счастливица
будущая, может, только в школу ходит... Не отчаивайся... Я буду тебя
помнить, всегда, всегда.
- 23 -
Андрей шагнул на улицу, наткнулся на Ваську, сидящего на ступеньке.
- Ты? Василий? - спросил пораженно. - Что тут делаешь?
- Ни-ни...чего, - ответил тот, съежившись, обхватив плечи руками.
- С тех пор?
- С каких... Ну, ты же сказал, что ненадолго. Я решил подождать.
- Вот шальная голова. А если бы надолго? На всю ночь?
Васька подул на руки.
- Сколько б терпения хватило.
- А постучаться ты не мог?
- Да ну, - отмахнулся Васька, - А кто здесь живет?
Андрей посмотрел на мальчика, на дом с темными окнами.
- Как тебе объяснить. Одна, в общем, хорошая женщина.
- Любишь ее? - спросил Васька.
- Что?
- Что, что... Не хочешь, не говори. Сам не маленький, догадаюсь.
- Ох, Василий, - только выдохнул солдат. - Не только ты, а я маленький
в сравнении с ней.
- Ага. Значит, не любит, - заключил Васька. - Да ну их! Все они
одинаковые!
- Смотри, а у тебя, брат, опыт.
- А чего я, слепой, что ли! Они в лесу около детдома на траве с
солдатами лежат... Да и в песне не зря поют: "Ты меня ждешь, а сама с
лейтенантом живешь..." - И так бывает. По-разному бывает, Василий.
- Конечно, по-разному, - сказал Васька. - Ведь говорят же: до
лейтенанта жена получает только удовольствие... До полковника - удовольствие
и продовольствие. А после полковника только продовольствие...
- Пойдем, Василий, побыстрей. Вправду похолодало, - предложил солдат. -
А женщин ругать нельзя. На них, сам видишь, весь тыл держится.
- Вижу. Только жениться бы я все равно не стал. Противно это.
- Что тебе противно-то?
- Да все. Целоваться противно. Я, конечно, сам не целовался, но видел.
Лично мне не понравилось. А ты целовался, дядя Андрей?
- В общем... Да.
- Тогда скажи, когда взрослые целуются, им не стыдно в глаза друг
дружке смотреть?
Андрей усмехнулся, прибавил шагу. Васька рысцой поспевал за ним.
- Когда люди любят друг друга, ничего стыдного не может быть. Понял?
- А как узнать? - спросил Васька. - Мы в детдоме много об этом спорим,
ребята говорят, что любви не бывает. А вот учительница рассказала историю...
Знаешь, жил дворянин один, а в него влюбилась девушка. Она ему даже письмо
написала в стихах... Ну, такое письмо, ахнешь! А он ей, значит, говорит...
Ты молода еще, поживи с мое, тогда поймешь, почем фунт изюма... И стал
ухаживать за ее сестрой. А сестра эта была прости господи, такая, ну... С
одним, значит, с другим, да еще жениху голову морочила. А жених был приятель
этого дворянина. Он возьми да вызови дворянина на дуэль. Это раньше так было
- из-за баб вызывали на дуэль. А дворянин его и кокнул. И уехал на фронт
добровольцем... А потом приезжает с фронта, а девушка его уже...
