Анатолий Приставкин. Солдат и мальчик
страница №7
... замуж вышла,да не за лейтенанта, а за генерала, что ли... Он ей по аттестату и деньги, и
продукты, она и пошла за него. А дворянин увидел и влюбился. Генерал на
передовой, понимаешь, немчуру бьет, а этот к ней каждый день домой ходит.
Еще письмо написал, они раньше так делали... Вроде и встречаются, и письма
еще пишут. И он, значит, в стихах как ей катанет на целую тетрадь. Написал,
что он зазря не оценил ее, что был груб, а теперь, мол, любит. А она ему при
встрече и говорит. Я, говорит, тебя любила и сейчас люблю. Но генерал меня
обеспечивает, и я ему изменить не могу. С тем и прощай, дорогой! А в это
время генерал в командировку приехал. Как увидел он их вдвоем, достал
гранату, как ахнет!
- Не бреши, Василий, - сказал солдат. - Не было гранаты.
- Ну, не было, - сознался Васька. - А ты откуда знаешь?
- Слышал.
Шагалось по холодку легко.
Ночь не казалась уже темной. Дачная улица была пустынной, молчаливые
ряды домов с потухшими стеклами.
Чтобы сократить дорогу, свернули они в редкий сосняк, на тропинку.
Откуда-то сбоку вынырнули две фигуры, пошли наперерез. Один остался сзади, а
другой приблизился вплотную, попросил прикурить.
Васька сообразил моментально: урки, раздевать начнут.
Покрылся липким потом, а руки и ноги ослабели от страха. И голос
пропал. Но испугался не за себя, за солдата, который, ничего не подозревая,
полез в карман за спичками.
- Дядя Андрей... - прошептал Васька, но кончить не успел.
Человек выкинул вперед нож, держа на уровне пояса, снизу вверх, хрипло
приказал:
- Часы, деньги - быстро! Будешь кричать - прикончу! Живей! Живей!
Солдат стоял будто в растерянности, медленно доставая руку из кармана.
Дальше Васька не успел увидеть, что произошло. Солдат ударил ногой по руке,
и нож улетел в темноту. Потом он захватил локоть бандита, так что хрустнуло,
и тот грузно шмякнулся на землю. Да попал на пень ребром, заорал от боли.
Зато второй навалился солдату со спины, опрокинул на себя.
- Помогите! - закричал Васька, но голос, срывающийся, слабый, прозвучал
как во сне. И ноги подгибались, и не было сил бежать.
Он почти достиг дороги, упал, ударившись о какой-то булыжник. Тут
только сообразил, что бросил дядю Андрея одного с бандитами. Пока Васька
будет звать на помощь, они ведь убьют его.
Заплакал Васька, потерев ушибленную коленку, нащупал злосчастный
булыжник, поднял его. Прижимая к груди, поплелся обратно.
Острым детским зрением разглядел в серой мгле, как хрипят, катаясь по
земле, двое, а в стороне сидит третий и пытается встать и не может. Здорово,
видать, хрястнуло его об пень.
Васька увидел, что бандюга подмял под себя солдата, навалился грудью,
стал душить. Всхлипывая, подошел к ним, положил камень у своих ног и вытер
рукавом слезы, чтобы не мешали видеть. Поднял камень и с размаху опустил его
на голову бандита.
Тот мгновенно раскис, размяк, отвалился набок, издав гортанный звук.
Солдат встал на ноги, покачиваясь сделал несколько шагов, увидел
Ваську. Протянул ему руку, произнес только: "Бежим!"Они с треском летели
сквозь темный лес, спотыкаясь на колдобинах, на ямах, процарапываясь через
кусты. Потом замедлили бег, пошли шагом, а на подходе к детдому
остановились. Сели на землю и слова не могли сказать, задохнулись. Смотрели
друг на друга и тяжело дышали.
Тут стало видно, что наступил рассвет. Верхушки деревьев все ясней
очерчивались на фоне светлеющего неба. Звезды стерлись, повеяло сыростью.
- Останемся здесь, - предложил солдат.
- А если найдут? - шепотом спросил Васька.
- Кто? Эти? Да нет!
- Все равно страшно, - сознался он.
Собрали сухую хвою, подожгли. Поднялось пламя. Стало жарко. А ночь
будто потемнела. И небо и деревья - все сгустилось вокруг.
Васька молчал, жался к огню.
- Ты что? Заболел? - спросил солдат, приглядываясь. А у самого темный
синяк разрастался под глазом и кровяная царапина поперек щеки.
Васька шмыгнул носом, стал крутить тлеющий прутик. Спросил неуверенно:
- Дядя Андрей... А я этого... не убил?
- Кого? Бандюгу-то? - сказал тот. - Да что ты, оглушил малость.
Переживаешь?
- Не знаю, - вздохнул Васька. - Я когда шмякнул его по голове, сам
думаю: вот и он встанет сейчас, кулачищем двинет, и брызнут мои глаза в
разные стороны...
- Уж так ты это и успел подумать?
- Успел, после... Все равно я боялся его.
- Но ударил?
- А как же, - ответил негромко Васька. - А если бы тебя стукнули или
ножичком пырнули? Им это что высморкаться.
- Да-а, - протянул солдат. Засмеялся, глядя на Ваську. - Я и не понял,
зачем они подошли.
- Как же не понять? - удивился Васька. - Если двое в темноте подходят и
прикурить просят, значит, грабить начнут. У женщин они сумочки берут, часики
какие, брошки, кольца... А у мужчин часы и бумажник. Иногда раздеваться
велят, если там каракуль какой. Говорят, одну артистку прямо около своего
дома раздели, в Москве.
- А у меня-то что брать? - спросил солдат. - Я каракуля не ношу.
- Это они в темноте обмишурились. Они бы отпустили, наверное, если бы
ты объяснил.
- Я солдат, Василий. У меня объяснения простые. Мне бояться да
отступать положение не велит. Да и тебе тоже...
Васька ничего не сказал, пошел хворосту подсобирать. Хорошо, что не
видно, как покраснел. Ведь он побежал сперва. Видел дядя Андрей или не
видел, что Васька побежал?
Вернулся, подложил в костер палок, спросил:
- Как вы его... об пень-то!
- А-а... Это самооборона, - пояснил солдат. - Мы в ремеслухе
тренировались. Тут и силы много не требуется, одна механика.
- Нет, правда? - Васька даже привстал. - Вот бы научиться! У нас хмырь
есть один, он всех бьет. Он старше, с ним никто не может справиться.
- А ты пробовал?
- Я? - хихикнул Васька. - Да обо мне и речи нет. Он самых здоровых гнет
к земле. Если что ему нужно, отдай подобру, а то еще поиздевается... Вон как
Грачу "велосипед" с "балалайкой"...
Солдат подкинул сухого лапника, костер загудел, поднялся высоко,
осветив кругом кусты и деревья.
- Главное, Василий, это не сила и даже не техника, - сказал солдат. -
Урки боятся смелых. Если бы ты первый ударил этого... своего...
- Кольку Сыча, - подсказал Васька, понизив голос, и оглянулся.
- Да-да. Если бы ты первым напал на него, я уверен, что он бы
испугался.
- Нет, - произнес Васька. - Я его никогда не ударю.
- Боишься?
- Боюсь. Его все боятся.
- А Боня что ж?
- Бонифаций? Он сильный, только он не дерется. Понимает, что с Сычом
лучше не связываться. Один у нас не отдал Сычу пальто. Так Сыч его раздел
ночью, вытолкал в окно голенького и не велел появляться. Убрался, даже
воспитатели не узнали.
- А что же воспитатели у вас делают?
- Живут, - сказал Васька. - Они сами ничего не умеют. То воспитатели
новые, то ребята - попробуй узнай всех. Как на вокзале...
- Тяжело...
- Я и не говорю, что им лучше. Мы тут к одной в комнату залезли, так у
нее ни денег, ни хлеба не оказалось. Одно крошечное зеркальце. Разве это
жизнь?
- А зеркальце взяли?
- Взяли, - сказал, вздохнув, Васька.
- 24 -
Утром, во время завтрака, вошел в столовую директор Виктор Викторович,
в темном отглаженном костюме, желтых туфлях и галстуке.
Он громко поздравил весь коллектив детского дома с праздником
трудящихся Первое мая.
Ребята доедали овсянку. Кто-то царапал ложкой по тарелке, кто-то
чавкал, а один, уже вылизавший кашу, хихикнул и надел тарелку себе на
голову.
Директор посмотрел на придурка, переждал глупый смех и добавил, что,
возможно, с утра придет машина из колхоза, тогда все поедут в гости к шефам.
Так что никуда не разбегаться.
Вот теперь поднялся шум. В колхоз ездить любили.
Забарабанили по столу, завыли, затрещали, заорали невообразимое.
Ревели, мычали, визжали на разные голоса, некоторые свистели. Директор
собирался сказать что-то еще, но лишь махнул рукой и ушел к себе.
Общее возбуждение достигло вершины, когда принесли большую и блестящую,
наподобие бидона, жестяную банку с американским клеймом и каждому выдали по
полной ложке белой размазни, именуемой сгущенным молоком.
В тарелку, в ложку, в бумагу, в спичечную коробку, в лопушок, в ладошку
- каждый подставлял что мог.
У Васьки была горбушка, приберегал для солдата. Провертел в мякише
дырку, подставил, и ему налили диковинного молока. Васька не отходя языком
лизнул - понравилось. Еще лизнул - еще вкусней показалось. Таяло во рту,
нектаром расползалось по небу, по губам.
Голова пошла у Васьки кругом от такой сладкой жизни.
Стоял посреди коридора, лизал и наслаждался, зажмурившись.
Представлялось ему, что, когда он подрастет, заработает деньгу, в первую
очередь купит на рынке пайку хлеба и банку американского молока. Ложкой
черпать будет и есть, подставляя снизу корочку, чтобы драгоценная сладость
не капала мимо.
Неужто наступит такое золотое время для Васьки?
Кто-то, пробегая, саданул Ваську под локоть, хлеб с молоком отлетел на
пол. Обмерев, бросился Васька к пайке. Но кусок упал удачно, ничто не
пролилось, лишь осталось на полу бледное пятнышко. Васька лег на живот и
пятнышко вылизал.
Прикрыв хлеб двумя руками, Васька пошел на улицу.
За сараем, привалясь к стене, спал солдат дядя Андрей, свесив набок
голову.
Мальчик присел на корточки, подробно рассмотрел его лицо. Сейчас
особенно стало видно, какое оно старое, изможденное, морщины, синяк под
глазом и царапина на щеке.
Васька смотрел, и жалость разъедала его сердце, защипало в глазах.
Представилось: вдруг дядя Андрей умрет?
Уж очень вымученным, бледным он был, и тяжким, прерывистым было его
дыхание.
Испугался Васька, ужас его объял. Помрет ведь, а может, уже помирает.
Что будет он делать один?
Решил поскорей разбудить солдата. Известно ведь, когда человек не спит,
он умереть не может. Потому что он станет думать, что умирать нельзя...
Осторожно положил хлеб на траву, стал теребить солдата.
- Дядя Андрей! А дядя Андрей! Проснись, не надо спать! Проснись,
скорей!
Солдат лишь головой повел, досадуя. Попытался открыть глаза, белками
поворочал и снова закрыл.
Не знал Васька, что привиделось солдату необыкновенное. Эшелон
приснился свой, прямо как в натуре, и винтовка своя, которую он и не терял
вовсе, а по забывчивости оставил в козлах, в вагоне. Чистил боевое оружие
солдат, обглаживал ладонью вороненую сталь, поблескивающую маслом.
Увидел Васька, что солдат не может проснуться, еще больше перепугался.
Затормошил его, чуть не плача, стал на ухо кричать.
Хотел солдат и Ваське счастливую весть объявить про винтовку. Что
нашлась, родимая, что стояла - ждала в козлах. Да жаль от эшелона
отрываться, от занятия своего приятного.
- Сейчас, Василий... Почищу...
Пробормотал и проснулся.
Увидел близко от себя испуганное лицо мальчика.
Спросил хрипло:
- Что? Что случилось?
Васька сел на землю перед солдатом, облегченно вымолвил:
- Фу, напугался!.. Думал, что ты помер!
- Я помер? - спросил солдат, озираясь, проводя рукой по лицу. Ах, как
ему приснилась собственная винтовочка, будто наяву видел ее. Кончики пальцев
до сих пор ощущают гладкий тяжелый металл. Подремать бы чуть, может,
вернулось бы благостное это состояние...
Но Васька все тут, протягивает кусок хлеба с белой размазней.
Вяло принял солдат хлеб, спросил:
- Что, лярд?
- Попробуй!
Васька уставился в рот солдату. Радостно смотрел, как дядя Андрей
откусывает хлеб с молоком. Но солдат перестал жевать, поморщился.
- Это что же такое? Не лярд?
Лицо у мальчика побледнело от обиды.
- Подумаешь, лярд! - выкрикнул вздорно. - Он и не масло никакое, его
американцы из угля делают...
- Ну да, ну да, - согласился виновато солдат. - А это что?
- Молоко особое, сгущенным называется... Как пирожное все равно!
- А ты хоть ел пирожное?
- Не помню, - сказал Васька. - Вообще-то Боня рассказывал, какое оно...
Вроде как снег сахарный... Возьмешь, а оно тает.
- Так это мороженое!
- А мы ходили картошку перебирать. Тоже мороженая, сладкая ужасно. Я ее
штук сто съел.
За разговором Васька умял возвращенную пайку, облизал пальцы, а руки
вытер об волосы. И зло пропало.
Вспомнил об утренней новости, предложил:
- Едем с нами в колхоз? Там весело, накормят от пуза.
- Нет, - сказал солдат. - Ты поезжай. А я к старухе схожу.
- А потом?
- Видно будет. Васька попросил:
- Меня подожди. Я к обеду вернусь. Съезжу только и вернусь. Ладно?
- Езжай давай!
Детдомовцы караулили машину у дороги.
Углядели издалека, бросились как ошалелые навстречу, облепили со всех
сторон. Карабкались, сыпались с грохотом в деревянный кузов.
Зеленый "студебеккер" с откидными решетчатыми лавочками по бортам был
ребятам хорошо знаком. Ездили на прополку, на окучивание, на сбор колосков.
Каждый детдомовец мечтал стать шофером, чтобы гонять по пыльным проселкам
такой зеленый "студебеккер".
Виктор Викторович дождался, пока все угомонятся, сел в кабину, и машина
полетела.
- Даешь колхоз! - закричал Грач, размахивая над головой шапкой. Кто-то
дразнился:
- Небось люди замки покупают, говорят, Грач едет, держись, деревня,
чтобы не растащили!
- А ты, Обжирай, молчи! Кто в прошлый раз стырил в конюшне кнут?
Повсюду шли свои разговоры.
- ...Боцман и говорит: "Я, говорит, тут все мели знаю! Вот - первая!" -
...Старуха просит: сходи, сынок, принеси из погреба капустки. А я руку в
бочку и за пазуху. А капуста течет по штанам, по ноге...
- ...Он пистолет как наставит: "Ноги на стол, я - Котовский!" - ...И не
"студебеккер", а "студебаккер", там в кабине написано...
- ...Ильинский тогда и говорит: "В нашем городе не может быть
талантов!" - ...Председатель так объявил. Мол, кончите семь классов, беру в
колхоз. Мешок муки, трудодни там, картошка...
- ...В прошлый раз в амбар на экскурсию привезли, пока рассказывали,
Сморчок дырку пальцем провертел и муки нажрался, вся рожа белая!
- ...А Швейк кричит: "Гитлер капут!" И в пропасть его...
Боня втиснулся боком между остальными, поближе к Ваське. Придерживаясь
рукой за шаткий борт, спросил:
- Этот солдат... Он какой родственник? Дальний? Близкий?
- Родственники - это когда близко. А что? Васька не сразу сообразил,
куда гнет Бонифаций.
Решил про себя: не открываться. Вообще наводить тень на плетень.
- Да так, - сказал Боня. - Вроде непонятно. Солдат, а ночует, говорят,
в сарае у нас... Он что, с фронта приехал?
- В том-то и дело, что приехал, а тут несчастье, - по секрету передал
Васька.
- Какое несчастье?
- Какое... Любил он, понимаешь, одну девушку. Она ему все письма на
фронт в стихах писала. Ну а он пошел в разведку и целый штаб фашистов
захватил. Гранату наставил, как закричит: "Сдавайся!" Они все и сдались. Ему
орден за это. А он просит... Товарищ командир, мол, дайте несколько дней,
мне надо к девушке съездить. Ну, ему дают. Приезжает он и что же видит...
- Что? - спросил Боня.
- А вот что! Живет она с лейтенантом, на полном, значит, обеспечении. А
солдату и говорит: "Я тебя не люблю больше. Уезжай туда, откуда приехал. Мне
и без тебя хорошо".
- Вот сука! - сказал Боня.
- Конечно, сука, - повторил за ним Васька. - И солдат ей так сказал:
ты, говорит, тыловая сука... Тебе, говорит, не человек нужен, а звездочки на
погонах! Это про тебя песню поют: "Ты меня ждешь, а сама с лейтенантом
живешь" и так далее. Так вот, получай за все, и достает он гранату.
- У него есть граната? - спросил Боня.
- Есть... Хотел он в них кинуть, а потом раздумал. Выходит из дома и
говорит мне: "Пусть живут. А я на фронт уеду. Мне эта граната для врагов
пригодится. Давай, говорит, Василий, с тобой не жениться никогда. Все они,
говорит, бабы, одинаковы. Целоваться с ними противно". А я в ответ: женщин
ругать нельзя, на них весь тыл держится... А он сказал: "Ты, Васька, прав,
конечно. Но любви на свете нет".
- А я-то смотрю, невеселый он, - произнес Боня. - Значит, так и ушел с
гранатой?
- Так и ушел, - подтвердил Васька. - В сарае стал жить.
- Может, помочь надо? - Машина качнулась, Боня стукнулся губами о
Васькино ухо. - Ты скажи...
- Ладно.
Боня повернулся к остальным ребятам, привставая на ветру:
- Песню поем?
Все завопили, каждый предлагал свое.
Боня, взмахивая рукой, запел громко:
Эх, граната, моя граната,
Ведь мы с тобой не про-па-дем!
Грянул хор, машина дрогнула:
Мы с тобой, моя граната,
В бой за Родину пойдем!
В бой за Родину пойдем!
С песней, как десантники на боевом задании, въехали они в деревню, где
на избах полоскались под ветром красные флаги.
- 25 -
Детдомовцы сыпались из машины наземь, как картошка из ведра. Падали,
раскатывались в разные стороны. Свободу почувствовали, возможность проявить
свои неограниченные силы.
Лезли в огороды и сараи, в конюшню, маслозавод, сельпо, скотный двор.
Разбежались, как тараканы при свете, каждый нашел свою щель и был таков.
Около сельсовета, где встала машина, жалкой кучкой торчали девочки, выбрав
среди грязи посуше островок.
К Виктору Викторовичу подошел председатель колхоза, рыжий, бойкий
дядька в овчинном полушубке и ушанке, на ногах сапоги, широко поздоровался.
Был он, видать, под хмельком, говорил громко, махая руками.
- В клуб артиста пригласили... Пусть огольцы концерт посмотрят. Потом
мы их по избам распихаем харчеваться. А где ж они?
Виктор Викторович развел руками:
- Разбежались. Теперь не соберешь.
- Как так не соберешь! - вздорно сказал председатель. - Сейчас молока
велю привезти, вмиг будут тут.
Называя Виктора Викторовича на "ты", председатель взял его под руку,
потащил в гости.
Вскоре подъехала телега с бидоном.
Рябая широкоскулая молочница стала разливать молоко по банкам,
откуда-то налетели ребята, вывалянные в сене, жующие горох или жмых.
Захлебываясь, обливая одежду, тянули банки, просили: "Дайте мне! Дайте мне!"
- Да всем же хватит, - произнесла молочница. - Небось фляга-то вон какая.
- Авось да небось, - передразнил Васька и подставил чью-то шапку. - Ты
лей давай! Мы неограниченные!
Кто-то пил из ладоней, не дожидаясь посуды, боясь, что его обделят.
Кто-то по Васькиному примеру тянул шапку, а еще придумали галошу, сняв с
ноги.
- Ох, мамочки! - восклицала молочница. - Да что вы такие заморенные?
- Мы не голодные, - поправил Боня снисходительно. Он возвышался над
остальными, молоко с его подбородка капало на Васькины волосы. - Пьем,
мамаша, про запас.
Женщина всплеснула руками:
- Да какой же может быть запас? Вы не резиновые, поди?
Боня спросил строго:
- Грач, сколько ты можешь выпить?
Тот не торопился отрываться от миски, из которой он с другими ребятами
тянул молоко с разных концов. Допил, поднял голову вверх, отвечал белым
ртом:
- Пока неизвестно. Как назад попрет, так, значит, хватит.
Постепенно желающие отпадали. Детдомовцы, налившись жидкостью, словно
разбухнув, садились на землю там, где стояли. Пытались пить и сидя, но уже
не лезло, и они зло сплевывали белую слюну, глядя снизу на тех, в кого
вливалось больше.
Про Боню с завистью говорили:
- Он вон какой длинный! В него сколько ни лей, все зайдет!
Некоторые, подогадливее, бежали рысцой за сельсовет опростаться.
Возвращались бодрые и активные.
Но и тут исчерпалось. Грач уже икал, отрыгивая, как малое дитя. Толька
Кулак сидел обхватив живот и ловя воздух ртом: подперло у него под сердце.
Какая-то девочка плакала: она не смогла выпить больше стакана.
Васька распластался, как рыба на песке. В глазах побелело.
Услышал, как молочница спросила с оглядкой:
- Кому еще надо?
Бидон, как назло, все не кончался. Кто мог допустить такое, чтобы его
увезли?
С паузами Васька пробормотал снизу, почти из-под телеги:
- Надо... Еще... Ты не увози... Мы его постепенно... На большее воздуха
не хватило - пошло молоко. Причем изо рта и из носа одновременно. Тетка,
вздохнув, произнесла в утешенье:
- Дадут, дадут вам еще. Гуляйте!
Бидон увезли, а детдомовцы остались.
Впрочем, затишье продолжалось недолго. Умялось, утряслось, проскочило:
вода дырочку найдет!
Сперва медленно, потом живей, как котята, стали кататься по земле,
бороться. Играли в расшибаловку, в салочки, в ножички, в чехарду.
Вернулся "студебеккер", привез артиста.
Ребята увидели, ринулись в клуб занимать места. По пути чуть не сшибли
собственного директора, он ходил с наволочкой по домам, закупал продукты для
семьи.
В дверях клуба стоял рыжий председатель, по одному пропускал
детдомовцев, придерживая остальных.
Покрикивал лихо:
- Давай, огольцы! Сыпь в партер! Сейчас концерт изобразим! Смех и юмор!
Чтобы росли веселыми, огольцы-молодцы!
Детдомовцы и прежде знали рыжего председателя. С ним связывались
колхозные подарки, картошка и овощи или неожиданные праздники, такой, как
сегодня.
Ребята с удовольствием смотрели ему в лицо, дружески улыбались, кивали
как старому знакомому. Никто не представлял только, что такое партер.
Самые просвещенные утверждали, что вино так называется, другие
говорили, что это фамилия артиста.
Деревенских задарма не пускали, требовали червонец денег, если не было
червонца, брали яйцами, маслом или салом.
Кто-то приволок соленый огурец, но с огурцом прогнали.
Клуб размещался в большой избе с деревянными лавками.
Детдомовцы заняли переднюю лавку, а некоторые сели прямо на сцене.
Потом уже набилось народу столько, что стояли в дверях и в окнах. Стало
душно, воняло сивухой.
Вышел на сцену председатель, - здесь он показался ребятам, смотрящим
снизу вверх, еще больше, - стал говорить о празднике и о задачах на посевную
как первостепенной помощи фронту.
- У нас в гостях подшефный детский дом номер тридцать три, - энергично
произнес он, - воспитанники помогали нам активно бороться с сорняками,
собирали на поле колоски... Спасибо!
Все захлопали, а некоторые детдомовцы захлопали сами себе.
Васька сидел сбоку сцены, ему было видно, как за короткой кулисой, в
закутке, готовился к выступлению приезжий артист. Он накрасил себе
карандашом щеки, губы, глаза, и Ваське стало заранее так смешно, что он
прыснул в воротник.
Артист между тем из бутылочки взял в рот жидкости, шумно пополоскал и
выплюнул прямо на сцену. Золотые зубы его вмиг побелели. Васька перестал
хихикать и озадачился. Вот так штуковина! Красить щеки куда ни шло, но
красить зубы... Нет, не надо было артисту скрывать их от публики. Любой
пацан мечтает иметь столько блестящих зубов. Если уж необходимо красить,
полоскал бы зубы на зрителях... Какой бы был успех!
Председатель кончил свою маленькую речь и предоставил слово артисту.
Тот выскочил на сцену, энергичный и приветливый. Кланялся, изгибаясь и
кокетничая глазами, ему аплодировали. А Ваське стало заранее смешно.
Артист изображал на сцене пьяницу, который где-то потерял бумажник, но
ищет его под фонарем. Его спрашивают: "Отчего ты здесь ищешь, ты же потерял
в другом месте?" Пьяница отвечает; "А здесь светло!"Васька закатился от
смеха. Так долго заливисто он смеялся, что в зале стали смеяться на самого
Ваську.
Артист тоже приметил Ваську, указывая на него пальцем, произнес; - У
меня дома такой же шкет растет! Приходит с улицы, а у него дырки на штанах!
Все засмеялись, а Васька прикрыл заплатки ладонями.
- ...Ну, починили мы ему штаны, на другой день снова дырявый. Мать и
говорит: "Сошью-ка я ему штаны из чертовой кожи! Он в жизнь не сносит".
Сшила, глядим, вечером снова дырки... Я спрашиваю: "Ты что, нарочно их
рвешь?" - "Да нет, папа, - говорит. - Мы просто с Мишкой новую игру
придумали". - "Какую игру?" - "Да я сажусь верхом на точило, а Мишка
крутит!"Артист мелко, профессиональным голосом заблеял и посмотрел на
Ваську, как он станет реагировать. Но Васька почему-то не захотел смеяться.
И никто из детдомовских не засмеялся.
Накрашенные брови у артиста поползли вверх, он недоуменно пробежал
глазами по лицам ребят, поднатужился, заулыбался, как будто ему весело. Но
Васька вдруг понял, что ему совсем не весело да и не интересно все это
говорить и делать.
Васька не захотел слушать артиста, а решил уйти домой.
"Пускай, - подумал с неожиданной мстительностью. - Пускай залатано,
зато у меня есть солдат дядя Андрей".
Васька отвернулся от сцены и стал смотреть в зал, на людей, которые
смеялись и грызли семечки. Некоторые переговаривались между собой. Самые
веселые, хватившие с утра самогона, пытались запеть. Их шумно одергивали.
Артист в конце изобразил зрителя в кино, который заснул во время
сеанса, и все кончилось.
Прямо у выхода рыжий председатель распределял ребят по домам
колхозников, тыкал пальцем в грудь и говорил: "К Кузьминым... К вдове
Люшкиной... А этого к Прохоровым..."Васька шмыгнул в сторону, хоть знал, что
будут сейчас сытно угощать детдомовских в избах. Картошки с мясом дадут,
вина домашнего, семечек насыпят полные карманы. Поедут с песнями обратно, а
директор повезет две наволочки крупы и творога и еще чего-нибудь.
Ваську ждет дядя Андрей, свой человек, а ему сегодня вовсе не до
праздника.
Вышел Васька по наезженной колее, на окраину деревни, рысцой пустился в
направлении Люберец. Только молоко забулькало внутри.
- 26 -
Как в прошлый раз, Андрей боковыми улицами миновал город, с оглядкой
пересек шоссе около белокаменной поликлиники. Знакомой девочки, галчонка с
тонкими ногами, во дворе не увидел, только след ее - белые квадратики,
начертанные на асфальте.
Андрей стукнул раз и два в деревянную крашеную дверь.
- Входите, открыто, - раздался низкий женский голос.
Прихожая квартиры была завалена мебелью и тряпьем. Керосинки, корыто,
велосипед... Пожилая женщина, волосы желтовато-седые на макушке косичками,
встала перед Андреем с щеткой на длинной палке, вопросительно ждала.
- Здравствуйте, - сказал он. - Вы бабушка Шурика?
- Допустим, - произнесла женщина, глядя ему в лицо.
- Можно его видеть?
- Шурика нет дома. А вы кто будете? Знакомый?
- Да, мы встречались... однажды, но у меня к нему дело.
- Вот как! Ну, входите в комнату, раз дело.
Женщина отложила щетку и первой пошла по коридору. В комнате было так
же сумрачно, северная сторона. Лишь за окном освещенная солнцем стена
противоположного дома да зеленая ветка тополя у стекла.
Не сводя глаз с этой качающейся ветки в острых частых листиках, даже на
вид липких, с молодой желтизной, Андрей сел на стул.
- Докладывайте, - предложила женщина, садясь напротив. Спокойно и
доброжелательно выжидала, рассматривая его.
- Я был вчера, но не застал вас... А тут девочка около дома...
- Мариночка?
- Ее зовут Мариной?
- Ну да, прозрачная, как свечечка... Тяжелое дело.
- Почему тяжелое? - спросил Андрей.
- В больнице она.
- Как? Я вчера с ней разговаривал...
- Да, да, - сказала женщина. - Ее вчера и увезли. Хроническая
дистрофия, еще там... Считают, что она не выживет. Так что у вас за дело?
Андрей молчал.
Раздумывал о девочке, о старухе и неведомо еще о чем. Поразительно все
менялось в этом военном мире.
Стабильным было одно: страдание взрослых и особенно детей, которые
вроде и не чувствовали, что они страдают.
Сейчас и решил Андрей, что невозможно рассказывать женщине свою ужасную
историю.
Он повторил то, что уже сказал. Ему необходимо встретиться с Шуриком
лично. Дело не столь серьезное, но срочное. Поэтому побеспокоил их в
праздник.
- Пришла с работы и занимаюсь уборкой... Вот какой у нас праздник, -
усмехнулась женщина. - Простите, я чая не предложила.
Она вдруг спросила:
- Шурик... натворил что-нибудь?
Андрей растерялся от столь прямого вопроса.
- Почему... так решили?
Женщина грустно посмотрела ему в глаза. Разумно объяснила:
- Как почему... Вот вы военный, а какое может быть у вас с ним личное
дело? Он с бойцами до сих пор не водился. Да и в приятели по разным причинам
не годится. Странно ведь.
- Мало ли странностей в войну, - едва ль не принужденно Андрей
улыбнулся, хотя терпение его лопалось. Настырная попалась старуха. - Не
водился, а теперь стал водиться, разве плохо?
- Не знаю! Не могу вам однозначно ответить на такой вопрос! -
произнесла хозяйка вставая.
Она разволновалась. Прошла по комнате, поправила кружевную накидку на
кровати, ладонью разгладила складки.
- Я, молодой человек, старая большевичка, как говорят, еще с подпольным
стажем. С товарищем Воровским работала, всякого пережила. Так вот у меня
интуиция. Шурик в последнее время ведет себя странно. Незнакомые ребята,
подростки, теперь вы... Где-то пропадает, чем-то занимается. Все помимо
меня. Теперь положа руку на сердце скажите, права я или не права, что
беспокоюсь и хочу разобраться, что происходит в моем доме?
- Правы, - кивнул Андрей, подтверждаясь в своей мысли ничего не
открывать. Разволнуется, сляжет с сердцем. Кому от этого польза? - Правы, но
ваше беспокойство ко мне никакого отношения не имеет.
Он напрягался, чтобы говорить спокойнее. Глаз у бабки вострый, что и
говорить. Истинная подпольщица. Он опять повторил, что вопрос этот личный,
объяснить его трудно.
- Ну да, ну да, - кивала женщина, поджав губы и что-то соображая про
себя. Она рассматривала свои руки, сложенные на переднике. Задала странный
вопрос; - Вы на фронт... его не повезете?
- Как?
- На фронт, на войну то есть, - членораздельно подчеркнула женщина. -
Не собираетесь с собой увезти?
- Простите. Как увезти? Зачем увезти? Андрей озадаченно уставился на
хозяйку, пытаясь сообразить, шутит ли она, или говорит серьезно. Но если
серьезно, то вовсе уж непонятно. Может, это ее "пунктик" на старости лет?
Та мгновенно оценила реакцию и все поняла. Опустилась устало на
табурет, начала рассказывать издалека про своего сына, человека научного,
который работал до войны по флотации руд, то есть по их обогащению. Строил
заводы, ездил по стране, но своей семьи так и не сложил. А тут, в году
тридцать седьмом, привезли испанских детей. Мальчика десяти лет они
усыновили. Звали мальчика Арманд, но они именовали Шуриком. Мальчик
способный, кончает девятый класс...
- Простите, - перебил Андрей. - А сын жив?
- Жив, жив, - сказала женщина. - На Урале, бронь у него. Он взял бы
Шурика, да условия не те. Вот мы с ним тут и воюем, что называется. Я-то в
военизированной охране на заводе Ухтомского служу, мне уследить за парнем
невозможно. А он горячий, понимаете, эмоциональный, может наделать глупостей
каких... Поэтому и спросила, вы уж извиняйте глупую старуху...
- Что вы! - сказал Андрей. - Мне об одной приятельнице узнать надо.
- Шурик с ней знаком?
- Да, да... Немного.
- Он ведь уехал в Косино. Вы знаете, где Косино? Женщина стала
объяснять, что недалеко от озера, оно зовется Белое, есть торфоразработки,
бараки торфушек, три длинных таких дома. В одном из них живет приятель
Шурика, испанец Арана. Года на два старше их сына, да там, если спросить,
все знают.
- Спасибо вам, - Андрей заторопился, встал. - Возможно, съезжу.
Он знал, что поедет немедленно, сейчас. Но произнес именно так:
"Возможно, съезжу", не хотел больше волновать старуху. Своим появлением он
уже внес немалую смуту в ее беспокойную жизнь.
Уходя, Андрей посмотрел на окно: зеленая ветка качалась на ветру.
Женщина провожала его в коридор и все рассказывала какие-то подробности
о Шурике, говорила о том, как испанцы часто встречаются, как поют прекрасно
свои песни; "Колумбиану" не слыхали? А теперь приятель Шурика Арана решил
жениться на русской девушке, а ухаживали они, между прочим, вдвоем...
- Не ссорились? - спросил настороженно Андрей, В полумраке прихожей он
что-то зацепил, и за шумом хозяйка вряд ли смогла разобрать странность
вопроса.
- Как не ссорились, - произнесла обыденно. - Друзья ведь, они и должны
ссориться. Оба вспыхучие, фы-рр! Как сера! Но драться, нет, не дрались, не
слыхала такого... Наоборот, Шурик тут подарок все искал, удочки раздобыл
какие-то. Мне не показал, увязал, повез. По-своему назвал их как-то. Арма,
что ли, я точно не запомнила. Говорю ему, передай поздравления своему Аране
и невесту поцелуй. А удочки твои ни к чему им, лучше бы мешок картошки свез,
проку-то больше... А он молчком да молчком. С тем и укатил.
- Торопился? - спросил Андрей.
- Уж как торопился... Бегом да бегом. Будто гнали его.
- И он гнал, и его гнали, и меня... тоже... время гонит, - поправился
на ходу Андрей.
Попрощался, вышел на улицу.
На весь поселок играла маршевая музыка, гуляли люди, громко смеялись.
Флаги на довоенных длинных древках были как лоскутки совсем: экономили
материю.
Андрей стоял озираясь, наткнулся взглядом на белые квадратики,
оставленные девочкой. Стало больно. Ах, Мариночка, Мариночка, свечечка моя
на ветру! Снаряд тяжелый не тронул, блокада не взяла, бомба на Ладоге
миновала...
"Я болею, - говорила она. - У меня от голода болезнь". А потом она
пригласила: "Приходите завтра. Завтра ведь праздник и у военных тоже? А я
вам куклу покажу, Катьку..."Надо бы зайти, но сердце не выдержит,
разорвется, когда он увидит куклу Катьку, которая тоже перенесла блокаду,
даже не пискнула ни разу, и убитые глаза родителей.
Махнул рукой с досады, пошел прямо по улице, по ее середине. Ах,
Мариночка, дай добраться до фронта, свернем мы фашистам шею, сотрем с лица
земли как проказу окаянную.
Андрей вспомнил, как показывали в кино горящие дома Испании, большой
пароход, а на нем дети. Медленно, осторожно выходят они на берег, а
навстречу бегут русские женщины. Хватают, принимают на руки, целуют... А в
зале плакали. Боже мой, чужая беда, а своя уже стояла на пороге. Вот и
оказалось, что нет чужой беды, а есть одна общая и с ней нужно сообща
бороться.
Не так ли произошло с ним, Андреем? Принял свою беду за главную. На том
стоял и едва не сломался. Но увидел вокруг чужое страдание, чужую боль,
чужие смерти и понял, что не о своем ему печься, а о чужом, оно и есть
главная его беда.
Она-то и даст силы, чтобы выжить, испить кровавую чашу войны до дна. Не
для личной мести искал он свое оружие, не для защиты абстрактной
родины-матери, а конкретно для помощи каждому, кого он встретил и принял,
чью боль ощутил как свою.
Испанский беженец мальчик Арманд-Шурик стоял в этой цепи пострадавших,
и одно это лишало Андрея возможности видеть в нем врага, хотя бы личного.
Такой поворот усложнял, но и упрощал их будущие отношения.
- 27 -
На поляне за детдомом стояла Ксана и, задрав голову, следила за
птицами. В своем кокетливом беретике, вишневом пальто издали она казалась
старше своих одиннадцати лет.
Андрей углядел ее на подходе, крикнул:
- Привет, подружка! Василия не видала?
- Здравствуйте, - произнесла Ксана, медленно, вовсе не удивившись
появлению солдата. - Васи, по-моему, здесь нет.
- А ты искала?
- Нет, не искала. Я просто гуляю, - ответила девочка.
- Василий в колхоз уехал, к шефам... Но должен вернуться.
Ксана кивнула и посмотрела наверх. И Андрей посмотрел наверх. Там под
крышей второго этажа шла обыкновенная птичья толкотня, воробьи хлопотали
около своих гнезд.
- Видите, - сказала Ксана, - как они устраиваются? А ребята заберутся,
все яйца покрадут.
- Зачем им яйца?
- Едят, - объяснила Ксана. - Вася тоже по карнизу лазит, когда-нибудь
сорвется.
- Он цепкий парень! - заметил Андрей. - Ты с ним дружишь?
Девочка качнула головой.
- Не знаю. До сих пор мы встречались в классе. Он мне казался... В
общем, хулиганом... Однажды я видела, как он целого птенца съел.
- Ну какой он хулиган! - воскликнул солдат. - Переголодал небось... Ты
его строго не суди.
- Я теперь понимаю. Он хороший человек. Андрей взглянул на Ксану и
подумал, что не случайно сказала она так про Василия, не зря гуляет около
детдома.
- Василий верный человек, - -подтвердил он. - Ты уж его не бросай,
когда я уеду.
- На фронт? - спросила Ксана, глядя на солдата снизу вверх.
- Да - Скоро?
- Очень скоро. Все, подружка, кончились мои каникулы.
- Я забыла передать, - сказала девочка. - Вас приглашала моя мама на
праздник.
- Скажи ей спасибо, - отвечал солдат и еще раз внимательно посмотрел на
Ксану. Красивая девчонка, что и говорить. Но уже все понимает о себе. На
месте Василия влюбился бы в нее без памяти - Вот что, - попросил солдат. -
Дождись Василия, передай: я пошел в Косино. Запомнишь? Косино, а там
торфяные бараки... Вечером, может быть, вернусь.
- Не беспокойтесь, - отвечала Ксана. - Я передам. Он в Косино вам
нужен?
- Не знаю. Пусть сам решит.
- Я так и скажу, - произнесла девочка, задумчиво посмотрев на солдата.
- Вам также счастливо.
- Спасибо.
- Мы с мамой вас любим.
Андрей уже поворачивался, чтобы идти. Вскинулся, хотел что-то ответить,
но увидел лишь в спину, как уходила она, держа руки в кармашках,
величаво-спокойная, как маленькая женщина.
Круто повернулся и строевым быстрым шагом двинулся в сторону Косино.
Рассчитывал он добраться туда часа через два, но долгие обходы,
кружение по окраинным улицам удлинили путь.
Только от Ухтомской перестал он думать о возможных патрулях и пошел
напрямик, через дачные травяные улицы, сады и переулки.
Выскочил на бывшее картофельное поле, в конце которого уже виднелись
темные пирамиды торфа и низенькие полоски бараков. Поле граничило с болотом,
и пришлось идти вдоль него по мягкой подзолисто-серой земле, все время видя
эти бараки, но нисколько не приближаясь к ним.
Прямо посреди топи возвышались странного вида машины, от которых в
разные стороны тянулись настилы из досок, валялись брошенные тачки.
Справа открылось озеро, большое, продолговатое, с темными лодками
рыбаков и белой церковью на противоположной стороне.
Андрей срезал путь через сосновый редкий лесок, в обход болота, и
ступил на тряскую, постоянно влажную тропинку, ведущую к баракам.
Тут было шумно и празднично. Ходили люди, бегали дети, заглядывая в
растворенные окна, из которых доносились пестрые голоса и звуки гармошки.
Сушилось белье на проводах, а сквозь него, не пригибаясь, пьяный гонял
с оглушительным треском на мотоцикле, сзади сидела женщина.
Им кричали из окон:
- Перед употреблением взбалтывает!
Парень зацепился за угол, и оба, он и его спутница, полетели наземь.
Но, видать, нисколько не ушиблись и, гогоча, тут же поднялись, стали
отряхиваться. Мотоцикл продолжал крутиться и трещать лежа, взбивая вокруг
пыль.
Две старухи, как матрешки на чайниках, сидели нарядные на скамейке,
грызли семечки. Андрея засекли издалека и не спускали с него глаз, все-то
было им интересно. И то, что солдат пришел, и к кому направляется, какая
такая девка подцепила на крючок зелененького мальчика...
- Где тут испанец живет? - спросил их Андрей.
- Энто что за испанец? - спросила одна бабка другую.
- Хамилья, верно, Спанец... Можат, Петька наш?
- Нет, нет, - сказал Андрей. - Он из Испании, молодой парень.
- Молодой... Откуда, гришь?
- Из Испании, из-за границы...
- Он чево,солдат?
- Нет.
- Может, Алеха? Он как цыган, приехамши был...
- Так разве он не наш? - спросила старуха.
- Не наш, не наш, - повторила другая. - Перед войной приехал, а
откудова, не знаю.
- А свадьба у кого сегодня? - спросил Андрей. Обе старухи разом
заулыбались, перебивая друг друга, подтвердили, что точно, Алеха женится на
Ягоровой племяшке Лидке, которая в университете учится, а теперь Алехе
призыв пришел, он, значит, свадьбу захотел сыграть перед отправкой на
войну...
- Но испанца Арана зовут? - усомнился Андрей.
- Он, он и есть! - гоношились старухи, вокруг них собирались
любопытные. - Мы его Алехой, значит... Он с Лидкой-то как спутался, Ягор
недовольный был. У Лидки живот выше носа, как же тут справить, если люди
видять усе... Порешили добром свадьбу сделать, пусть солдатка, не брошенная
же...
- Где они? - перебил Андрей говорливых старух.
Ребятишки взялись показать: третья дверь по коридору в соседнем бараке.
Старухи проводили его возгласами и пустились обсуждать между собой,
кому будет родственником этот солдат: по Ягоровой, значит, или по Алехиной
родне.
В коридоре, у входа в барак, стоял огромный титан и деревянная бочка
для питьевой воды.
Дверей в коридор выходило много, разномастных, обитых клеенкой или
фанерой, и просто деревянных, с досочками крест-накрест.
- Сюда! Сюда! - кричали ребятишки, показывая на одну из них, и уже
тянули на себя, норовя вместе с солдатом заглянуть на чужую свадьбу.
Андрей постоял перед дверью, будто помолился про себя. Вздохнул и
постучал. Никто не ответил ему. Он потянул ручку и оказался в комнате, где
все было сдвинуто в сторону, а посередке стояли несколько столов с
неубранной посудой и бутылками. Молодые женщины, девчата кружились вокруг
тех столов, что-то приносили, уносили, спорили и на Андрея поперву не
обратили внимания.
- К вам можно? - спросил он громко. И сразу затихло, три пары
любопытных глаз уставились на него.
Откуда-то выкатилась коротышка в белой кофточке, нос курнос, а два
голубых глаза навыкате.
- Здравствуй, дяденька! - потянулась к нему, на носочки встала.
- Здравствуй, тетенька, - ответил он и засмеялся. И все вокруг
засмеялись, так интересно у них вышло.
- Вам жениха аль невесту? Вы кто будете?
- Я сам по себе, тетенька, - сказал Андрей бодро. - А где молодые-то?
- Вот чудодей! - прыснула кнопка и повернулась вокруг на каблучках. -
Свадьба небось второй день, где они могут быть... Алеха с невестой на лодке
поехали кататься, а мы тут грязь вывозим.
- Долго они?
- Сколько нужно молодым!
- Да с ими же их приятель Шурка поехал! - сказала другая женщина.
- Втроем, значит? - переспросил Андрей.
- Втроем, втроем... Они и всю жисть втроем. Кнопка затопала каблучками,
заголосила:
Ты куда меня повел, такую молодую, -
На ту сторону реки, давай не разговаривай!
Припевая, потянула Андрея за стол, совала стакан с подкрашенной
самогонкой. Он сопротивлялся, отнекивался, сказал, что не пьет.
- Вот счастливая у кого жена...
- Нет у меня жены...
- Какое совпадение - всплеснула кнопка руками. - А у меня мужа нет! Не
отпущу! Торфушки, несите икону, мужской холостой пол обнаружился. Его как,
силой венчать али уговаривать будем?
Женщины смотрели на солдата и посмеивались. Андрей пробормотал, что
лучше он подождет на улице, потому что душно. Слышал, как кнопка крикнулав
догонку:
- Торфушки, зовите милицию, жа-них испе-ченныйсбежал!
Старухи на лавочке продолжали обсуждать появление солдата и только при
нем замолчали, он торопливо шмыгнул скорей мимо.
По знакомой тропе вышел в лес, подступающий к берегу, и сел на желтый
песок, замусоренный углем от костров, бумагами и щепками.
Снял сапоги, скинул гимнастерку, оставшись в серой полотняной рубахе.
Портянки расстелил по земле, а гимнастерку с сапогами положил под голову.
Удобно улегся и стал смотреть на озеро.
Несколько лодок чернели на воде. Андрей, прищурившись, нацеливался на
них, спокойно и обстоятельно, как снайпер, выбирающий цель. Со стороны могло
бы показаться, что полеживал он себе беспечно, лениво или бездумно.
Не так оно было на самом деле.
А было чувство уверенности, что он достиг того, что хотел, и необходимо
лишь время, которое у него есть. Вот и лежал, не спуская полузакрытых глаз с
парящих по белой поверхности лодок, со всего озера, которое на исходе дня
переливалось и мерцало, струилось и текло, как расплавленное серебро.
"И все. Все теперь, - подытожил он неторопливо и четко: - Они тут, и я
тут. Вместе нам предстоит решить одну задачку, как обрести человеку свое
лицо, свое имя, звание. Стать гражданином, имеющим документы, солдатом с
оружием, единственного в глазах окружающих положения, когда человек зовется
человеком, а солдат солдатом".
Как отнесутся те двое к поставленной такой задачке, станут ли они
сопротивляться, отговариваться, вилять, отнекиваться, лгать, а может быть, и
каяться, не это волновало его.
Он прошел к ним свой нелегкий путь, начав его с нуля и как бы обретая
себя по крохам. Спасибо тем, кто принимал его за человека не по документам,
а за солдата не по оружию. Они-то и помогли поверить в себя и возродиться.
Таким он предстал перед этими двумя, и оно было главным в его
теперешнем положении. Оно диктовало ему милосердное снисходительное
отношение к предполагаемым некогда врагам.
И все-таки не знал пока сам, как он поведет себя, когда встретится с
ними. Это беспокоило его больше, чем то, как поведут себя они.
Физической расправы он не желал, но всяко могло случиться. Черт возьми,
он живой человек, и любая драка могла дать выход накопившимся чувствам. Не к
правосудию же обращаться, в конце концов!
Андрей не сводил глаз с воды, лежал раскованно и отрешенно, как бывает
в жизни перед главным событием.
Вспомнилось из школьной жизни, как прочитала учительница по литературе
Вера Андреевна им стихотворение про бурю. "Смело, братья, ветром полный
парус мой направлю я, полетит по скользким волнам быстрокрылая ладья..."
Вера Андреевна принесла на следующий день патефон и сказала, что в музыке
эти же слова звучат еще сильней, еще эмоциональнее. Она достала пластинку,
накрутила пружину и поставила иглу. Откуда-то из шороха и шипенья прорезался
странный голос, а потом к нему присоединился второй. Они пели: "Облака
плывут над морем, крепнет ветер, зыбь черней, будет буря, мы поспорим и
помужествуем с ней!" "Помужествуем! - горячо воскликнула Вера Андреевна. -
Вы слышите, как звучит это слово: "по-му-жест-ву-ем"!" Она размахивала
руками, странно и смешно напевая. Будто опомнилась перед многими
устремленными на нее взглядами, - где же увидишь такое! - и смущенно
добавила, что запись хоть и хриплая, но прекрасная, надо только уметь
слушать. "Я вам повторю это место, слушайте! Хорошенько слушайте!"Ребята
слезли со своих мест, окружили патефон. И опять из длинного шипенья возникли
два мятущихся голоса, и один из них сильно и низко произносил: "Будет бу-ря!
Мы поспорим и помужествуем с ней!" А потом плавно, как текучая вода после
всяких гроз, пролились медленные слова: "Там, за далью непогоды, есть
блаженная страна, не чернеют неба своды, не проходит тишина..."Сколько раз
мысленно Андрей потом проигрывал про себя эту песню, она так и слышалась ему
из-под памяти, сквозь шорох и шипенье, и возрождала в нем силы, звала к
борьбе.
- 28 -
Все-таки он задремал, сам не заметил как! Сказалась и прошлая бессонная
ночь. Когда открыл глаза, было темно, от озера несло холодной сыростью.
Песок под ним показался ему неуютным, мертвенно-холодным, как с другой
планеты.
Андрей быстро вскочил, намотал портянки, прыгая на одной и на другой
ноге, торопливо натянул отсыревшую гимнастерку. Пристально посмотрел на
озеро. Оно светилось матово-бело и будто даже стало больше, но лодок нигде
не было.
Не отводя глаз от озера, Андрей отряхнул с себя песок, поправил ремень,
застегнул ворот.
Несколько секунд стоял, ни о чем, собственно, не раздумывая, глядя в
молочно-холодную пустоту перед собой. Почувствовал озноб, ходко двинулся в
сторону бараков, горевших редкой цепочкой огней.
Тропу теперь не разбирал, это было невозможно. Несколько раз
оскользнулся, увязая по щиколотку в податливых болотных мхах. Вылезал на
дрожащую, но спасительную твердь, чувствуя, как она пружинит и плывет под
ногами. Около бараков он остановился, почистил щепочкой сапоги.
Компании гуляющих, в основном женщин, стояли кучками во дворе,
танцевали, пели частушки. Выли частушки про любовь и про войну.
Андрей попытался миновать гуляющих стороной, но остроглазые девчонки
приметили солдата, стали на его пути. Вроде бы шутя, но слишком старательно,
желая показать себя и понравиться, закружились перед его глазами.
Одна из них - он сразу узнал кнопку - приблизилась, заорала ему в лицо:
Лейтенант, лейтенант, приходи на бугорок,
Приноси буханку хлеба и картошки котелок!
Тут другая, покрупней, в сапогах на босу ногу, в коротеньком платьице,
вразрез подруге завела свое:
Лейтенант, лейтенант, мягкие сапожки,
Постой, не уходи, у меня белы ножки!
Кнопка затопала ногами, выставив руки перед собой, очень ловко все у
нее выходило:
Я любила лейтенанта, я любила старшину -
Лейтенанта за погоны, старшину за ветчину!
Женщины засмеялись, крикнули Андрею:
- Давай отвечай, а то до утра не отпустим! Лейтенантская серия
продолжалась бы долго, но в защиту солдатика выступил гармонист-подросток и
такое отмочил натуральное, что девчонки завизжали, напустились на охальника.
Кнопка спела ему, взбивая пыль ногами и кружась:
Ты меня не полюбишь, так я тебя полюблю,
Ты меня не повалишь, а я тебя повалю!
Андрей под шумок протолкнулся к двери. Но кнопка углядела, догнала,
дернула за полу гимнастерки:
- Эй, лейтенант, лейтенант! Андрей огрызнулся с досадой:
- Ну какой я тебе лейтенант?
- А мне одинаково, - сказала кнопка смирно. - Что солдат, что генерал.
Был бы мальчик хороший...
- Ну а дальше что?
- Кого ищешь-то? Жениха, что ль?
- Шурика ищу... Знаешь?
- А, Шурика... Так бы и сказал, он в комнате сидит, кукует по уходящему
дружку. А может, и по невесте!
Андрей шагнул в коридор, отстранив...
