Тарас Рыбас. Красный снег
страница №6
...рь намгрозишься — обязательно покарает". А тут на другой день гроза случилась --
и молнией его...
— Известно это, батя, — перебил Гришка. — К чему ведешь?
— А ведь покарал, выходит, его господь. А мы стали "карателями".
Скажи, справедливо?
— А мне быть холуем справедливо? — вскричал Гришка.
— Походишь... И ты — при жизни, и — Петро.
— Нет, батя, по другой линии оно еще пошло — Петрова судьба
откололась от нашей. Смутное время началось, а он, не нажив чинов при старой
власти, норовит подзаработать их у новой. И получилось так: мне быть --
Петру не быть, ему быть — мне со свету уходить.
Смаргивая слезы, старик изумленно, со страхом глядел на сына. Молча
отвернулся и пошел, вобрав голову в плечи. А что он мог сказать в ответ?
Гришка бросил вспоминать, вернувшись к делу. Прижимаясь к кустам, он
двинул к сараю, где варта держала коней. Надо подойти незамеченным, продрать
дыру в крыше, влезть, найти седло и выскочить на коне из дверей. Все ведь
известно о постах и хозяйстве этой варты, как и других варт и куреней,
расположившихся постоем вдоль границы Области Войска Донского. Черепков
показывал карту, полученную из Новочеркасска, с подробными пометками, где и
как размещались части Украинской республики. К карте придана бумага: "В
столкновения не вступать". Но какое же это "столкновение" — увести коня?
Судя по всему, у Каледина и Рады — все общее...
Гришка быстро пошел. Отсутствие часовых придавало ему уверенности.
"Тоже воинство, — подумал он о враге, — наелось вареников и почивает..."
Приблизившись к сараю, он все же внимательно огляделся. Только после
этого продвинулся вдоль стены. Никого. Постоял несколько минут,
прислушиваясь. Глухо и сладко билось сердце: Гришке нравились даже самые
малые рискованные затеи. Ожидание опасности превращалось в самые
значительные минуты его жизни. Хоть и невелико счастье стать конокрадом, но
ведь не ради выгодной перепродажи...
Гришка заглянул во двор — пусто.
Вартовых не видно. А нет ли шахтерских постов? Не видно...
Он решил перебраться к воротам сарая.
Стараясь не скрипеть сапогами, скользил на них по снегу, как на лыжах.
Где-то на половине забавного пути покосился на жилой дом с темными окнами. В
этом, наверно, жил сам сотник: для всей варты он слишком мал. Она могла
расквартироваться в соседнем, который побольше и выходит на улицу пятью
окнами. В этом малом доме — тишина. "Спит пан — дерьмовый жупан", — с
улыбкой подумал Гришка и совсем осмелел. Он подошел к воротам. Обнаружив,
что они не заперты, отодвинул засов, не испугавшись его скрипа. Вошел в
сарай. Тяжелый дух конского помета ударил в ноздри. По глухому сопению и
топоту Гришка определил места загородок. Добрался на ощупь к одной из них.
Под рукой вздрогнула покрытая гладкой шерстью кожа. Есть. Теперь где-то у
входа надо искать седло.
Занятый поисками, он не слышал, как в доме открылась дверь, на порог
выскочил сотник, рванулся было к сараю, но потом вернулся и вышел с
карабином. Никому Коваленко не мог простить дерзости — забраться в сарай,
где стояли кони. Кто бы то ни был — все равно конокрад! Разговор с ним
короткий...
Он оглянулся, выбирая место, откуда удобней стрелять. Прижаться к
стенке для упора? Или с колена? Нет, так можно промахнуться. Лучше лечь на
пороге и стрелять лежа...
Время тянулось медленно, пока Гришка искал уздечку, прилаживал седло.
По месяцу прошла рваная туча. Двор то освещался, то погружался в полный
мрак. Далеко и неправдоподобно звонко гремели шахтные колокольцы.
Загрохотала в отвале порода. И совсем близко треснула сдавленная морозом
доска на воротах.
Гришка не выехал верхом — низко было. Он вел коня под уздцы, зажав ему
рукой храп. "Вин, гадюка!" — пронеслось у сотника, когда он увидел крупную
фигуру Гришки в расстегнутой шинели. Луна в это время вынырнула из-за тучи,
ясно осветив черное, небритое лицо.
Сотник выстрелил.
13
Небо прояснилось. Ветер совсем утих. Мороз невидимым туманом спустился
на Казаринку. Даже под осторожными шагами звонко скрипел снег на дороге.
Старчески сгорбив плечи и не оглядываясь, Шандор Каллаи уходил от бараков.
А Ференц столкнулся в коридоре с Яношем Боноски.
— Что случилось? — спросил он испуганно.
— Смотрю, как вы провожаете любовниц, — засмеялся Янош.
— Не твое дело! — приглушенно произнес Ференц.
— Я и не говорю, что есть какое-то мое дело в этой истории. Всяк любит
в одиночку.
— Да-а, — устало произнес Кодаи, подумав, что Яношу действительно
показалось, будто к нему приходила женщина.
Он поспешил к себе, сел возле плиты, чтобы подумать. Шандор Каллаи
вернул его к мыслям о родине, о возможности близкого возвращения домой.
Неужели скоро кончится весь этот кошмар — барак, пропитанный зловонными
запахами, шахта, напоминающая сказки о черном аде, униженное положение
старшины солдат, не признающих дисциплины? Неужели наступит тот день, когда
он выйдет из барака, чтобы никогда больше в него не возвращаться? Ференц
пристально вглядывался в пылающий уголь, и ему вдруг померещилась дорога,
обгорелые столбы и сугробы освещенного красным огнем снега, которые надо
было пройти, чтобы добраться до своих мест.
— Истен... — прошептал Ференц.
Опустив голову, мысленно перенесшись в деревенскую церковь, "каталикос
эдьхаз", где он последний раз молился, взывая к "истену", чтобы он уберег
его от пули.
Как давно это было и как суров к нему был бог...
Шандор вернется домой — для него все ясно: у отца найдутся деньги,
чтобы устроить его будущее. А ему, Ференцу Кодаи, надеяться не на кого, ему
все надо добывать самому. Назначат ли пенсию вышедшему в отставку бывшему
военнопленному? Возвращение домой не освободит от забот о будущем. Похвалят
ли за верность присяге? А может быть, никто не захочет и слушать, как трудно
ему приходилось сохранять эту верность? Голодный и необутый, он вызовет не
жалость и сочувствие, а насмешку...
У Ференца Кодаи разболелась голова от невеселых раздумий. Он решил
одеться и выйти на воздух.
Снег был свежий, виднелся след Шандора Каллаи. Ференц пошел по этому
следу. "Коротко шагает, как женщина, — презрительно подумал он об ушедшем.
— Надо же такому идти на военную службу..." На повороте к саду след
оказался затоптанным и развороченным. Дальше потянулись следы полозьев. "Кто
же мог его подобрать?" — встревожился Ференц.
Санный след привел его к кирпичному дому, в котором помещалась варта.
Ференц остановился в нерешительности перед воротами. Потом, увидев свет в
окне и подумав, что именно сюда попал Шандор, решился войти.
— Кто там ходит? — услышал он в сенцах голос Коваленко.
— Мадьяр тист... официр, — несмело ответил Ференц.
— Яки вас чорты мордуютъ! — выругался Коваленко, открывая дверь перед
Кодаи.
Войдя, Ференц сразу увидел согнутого, с опущенной головой Шандора
Каллаи, примостившегося возле печки.
— Недоразумение, — сказал Ференц, сообразив, что произошло неладное.
— Хаднань... лейтенант Шандор Каллаи был нашим гостем, ушел, вы его
арестовали...
Ференц говорил прерывисто: его смущало сердитое лицо сотника.
— Чего приходил? — спросил Коваленко.
— Фьелди... земляк, понимаешь? — пробормотал Ференц, покосившись на
Шандора — способен ли он участвовать в разговоре?
Под глазом у Каллаи темнел синяк. Он поглаживал его трясущимися
пальцами и с надеждой смотрел на Ференца.
— Ясно, что земляк, — буркнул Коваленко. — По ночам чего шляется?
— Где ж спать? — торопливо заговорил Кодаи. — Не в своем доме
принимали — в бараке. В бараке и для отца родного не отыщешь свободного
места. Решил идти домой, чтобы засветло добраться до своего барака...
— Где же его барак?
— На донской стороне.
— Нетерплячка ему, — проворчал Коваленко.
Ференц видел, что его приход немного успокоил сотника. Они не один раз
встречались в Казаринке. Ференц вел с Коваленко официальные переговоры об
отношении властей Украинского правительства к военнопленным. Сотнику
нравилось, что Ференц Кодаи, старшина военнопленных, признавал за ним
какие-то права. А советчики к нему и не заходили и с ним не считались...
— Керни... — прошептал Шандор.
— Чего вин там? — строго спросил Коваленко.
— Говорит, проси, — перевел Кодаи. — Я действительно хотел попросить
за лейтенанта... Он тихий и безвредный человек. Родители его хорошие люди,
известные в нашей стране. У них во владении знаменитые на всю Европу конные
заводы, — решил заметить Ференц, наслышанный об увлечениях сотника лошадьми
и надеясь, что это его смягчит.
Все получилось наоборот. Услышав о "конных заводах", Коваленко
нахмурился, сердито повел усами и спросил снова:
— Где его бараки сейчас?
— Верстах в двадцати, на донской стороне.
— Ото ж, на донской стороне! А мы — пограничная часть. Мы обязаны
задерживать вашего брата, как и всех, кто шляется туда и оттуда.
— Разве поймешь, где теперь какая граница...
— Надо понимать — люди военные!
Коваленко прошелся по комнате. От него на стенку падала большая тень.
Тень ломалась, когда он приближался к двери. И это походило на то, как будто
ему хотелось выйти наружу, но сам он ломался в этот момент и вынужден был
вернуться, чтобы соединить этот надлом. Может быть, эта мелочь сердила
сотника, поэтому он ходил из конца в конец, свирепо поглядывая на лампу.
Ференц не знал, что упоминание о конном заводе заставило сотника вспомнить о
конокраде.
— Вы же здесь самый старший, — попытался взять сотника лестью Кодаи.
— Самый старший тут сатана! — вскричал вдруг Коваленко. — Сатана и
его диты!..
— У вас что-то случилось? — осторожно спросил Ференц.
— А вам какое дело?
— Нам нет никакого дела...
Ференц уже не рад был своему вопросу. Он хотел вложить в него только
сочувствие. Вероятно, сотнику что-то не понравилось. Поди знай, что именно.
Не зря шахтеры рассказывали о сотнике, будто он может в один миг меняться,
как болотный огонь на закате.
— Мы к вашим услугам, если вам нужна помощь, — сказал Ференц, желая
успокоить сотника.
— Чего там помогать? Нечего уже помогать... Сам конокрада подсек! --
вскричал сотник так, что оба венгра вздрогнули. — Лучшего коня, гад, хотив
налыгать!
— Неужели вы могли подумать, что лейтенант Шандор Каллаи был заодно с
конокрадом?
— Цыть ты! — отмахнулся сотник, тяжело усаживаясь за стол. — Черт-те
кто с ним заодно... Скорее всего сам, один... Я его наповал! — Он стукнул
кулаком по столу и обвел выкатившимися глазами двух притихших венгров.
Ференц подумал о белых флагах, которые лейтенант Каллаи советовал
вывесить. Какие же белые флаги помогут, если оружие держат такие
неврастеники?
— Отпустите нас, — попросил Ференц.
— Подожди, — тише сказал сотник. — У вас нет конокрадов, у вас все
там по-культурному... А у нас водятся. Дядько годов пять собирается, пока
коня купит. А он, гад, за один час управится... Спрячет в очеретах, пока
найдется покупатель, такой же бандит, как и он... Есть люди, собирающиеся на
хозяйство, а есть не способное ни на что дерьмо! Оно так и бродит, так и
норовит заполучить что-то надурняк. Вот кого надо убивать! До седьмого
колена надо убивать!
Коваленко посмотрел на Шандора невидящими глазами.
— Нем конокрад, — жалко прошептал Шандор.
— Нем, кажешь? — презрительно прищурился Коваленко.
— Нем, нем... — торопливо забормотал Шандор и заискивающе улыбнулся,
показывая крупные кроличьи зубы.
"Эх, армия родины!" — презрительно отвернулся Ференц.
— В самый раз ты немеешь... Забери его! — приказал сотник, обращаясь
к Кодаи.
Шандор вскочил и благодарно опустил голову.
Оставив молчаливо склонившегося к столу сотника, они торопливо вышли во
двор. По лунному небу все так же ходили серые рваные облака. Сбоку чернела
дыра открытого сарая. "Там, наверно, произошло", — подумал Ференц и шагнул
влево, Шандор обогнал его, нашептывая:
— Хала истенек... хала истенек... истен...
Мимо, не посмотрев на них, к дому протопал Аверкий с винтовкой за
плечами.
— Бегите, — тихо посоветовал Ференц, а сам остался возле ворот, чтобы
задержать Аверкия, если он вернется за Шандором.
Он выдел, как вышли из дома сотник и Аверкий и скрылись в сарае. Слышал
их разговор:
— Не наш человек... А все ж где-то приходилось видеть... Может, и с
донской стороны — им кони нужны. Как же ты его?
— Выхожу, понимаешь, глянуть, а воно крадется. Зразу бачу — до коней.
От, думаю, стерво. Надавить бы — бачу, здоровый, не надавлю. Я ему: "Стой,
стрелять буду!.." А воно — за коня, будто и не чуе. Я его и гахнув...
— Наповал?
— Та так и получилось... конокрад, стерво!
— Конокрадов ваш брат деревенский не любит...
— Був бы политический, я, може, и подумав ще. А конокрад — воно всэ
одно лышне на свити...
— Считай, каждый человек может вдруг оказаться лишним на свете... Ну
да ладно, доложу по начальству...
Ференц уходил от двора, уверенный, что о Шандоре Каллаи забыли. Его
поразило то, что сотник оправдывался перед Аверкием, — боялся
разбирательства в Совете или не чувствовал своей правоты? Шахтеры увидели
жестокость сотника. От жестокости пострадал конокрад. Конокрада жалеть не
надо. А о себе подумать следует. Молчаливая настороженность и испугала
сотника. Он доказал, как умеет применять оружие, и, может, впервые его
заметили, что он, такой, пребывает в поселке.
14
Эта ночь вообще выдалась неспокойной. Вишнякова разбудил Сутолов и
предложил вместе допросить пойманного возле Казаринки казака.
Казак сидел в бывшей штейгерской столовой, отупело поглядывая из-под
мохнатой овечьей шапки по сторонам. Полушубка не расстегивал, хотя в комнате
было хорошо натоплено. Вид у него был такой, словно вот сейчас поднимется и
пойдет мастерить, но что именно мастерить — никак не может вспомнить. А тут
мешают всякие посторонние. Роста небольшого, лицо обветренное, в скулах
широкое, под ноздреватым носом черные прямые усы.
— Куда скакал, служивый? — спросил хриплым со сна голосом Вишняков.
Казак, видимо, старался сообразить, кто старше чином, и поэтому не
торопился с ответом.
— Никак онемел? — усмехнулся Вишняков, присаживаясь за стол напротив.
— Из какой части и куда путь держишь?
Щеки у казака вдруг налились кровью.
— Чего эт я тебе должен отвечать? — спросил он резким, визгливым
голосом. — Я на службе.
— Без тебя понимаем, что ты на службе, — осадил его Сутолов. — Из
какой части?
— Эт вам не положено знать, — сказал казак потише, но все так же
независимо. — Коня куда поставил?
Обращался он к Сутолову, догадавшись все я же, что тот младше по чину,
действовал по своему усмотрению и дол- жен нести ответ за свои действия.
— Не уйдет твой конь, — успокоил его Вишняков. — И ты тоже у нас
останешься до тех пор, пока не доложишь по всей форме, о чем спрашивают.
Казак нахохлился, задвигал усами.
— Эт чего же я буду отвечать всякой сволочи?
— Потише, гад! — сказал Сутолов, бледнея.
Пудовые кулаки сжались. Он и Вишнякова кликнул потому, что не ручался
за себя: заупрямится казак — прибьет его, так и не закончив допроса.
Казак, однако, и глазом не повел на Сутолова.
— Требую сей момент, — сказал он, строго глядя на Вишнякова. --
вернуть мне коня, шашку и карабин.
— Кто же тебе вернет то, что проспал? — ухмыльнулся Вишняков, признав
в казаке недавно мобилизованного. — Мы тебе вернем, а Черенков узнает, как
случилось, и все равно за потерю боевого виду под расстрел подставит.
— Много тебе известно! — отговорился казак уже не так уверенно.
— Служивый порядок мне известен, — нажимал Вишняков.
Выпуклые глаза казака растерянно забегали, — черт знает, как
повернется "служивый порядок"?
— А чего спрашивал, из какой части, — попытался он схитрить, — если
называешь Черенкова?
— Ну, это ты по своему сопливому чину и не имеешь права знать! --
строго сказал Вишняков, заметив, что казак дрогнул.
— Я поговорить должон, без разговору нельзя.
— Зубы б ему проредить, — прошипел Сутолов.
— Чего ты! — снова нахохлился казак. — Я на военной службе, и
разговоры для выяснения обстановки мне положено вести.
— Нужно мне среди ночи тёпать, чтоб с тобой без толку разговоры
водить, — сказал Вишняков и приказал Сутолову: — До того, как нарушивший
устав службы казак протрезвеет, станет понимать, куда попал и что совершил
против своего командования, закрыть его в холодной и снять с него все ремни!
Вишняков отвернулся, делая вид, будто все закончено. Он теперь не
сомневался, что казака смущает провина перед своим командованием.
Сутолов, догадавшись, куда гнет председатель Совета, приблизился к
казаку.
— Встать! — рявкнул он позвучней.
Казак вскочил на ноги и вытянулся.
— В какую его холодную? С крысами и жабами, которая в старой бане? --
спросил Сутолов, не глядя на казака.
— Где холодней, туда и давай. Он, видать, в Чернухи- не самогонку пил.
У бабы Литвиновой, с табаком.
— Тогда в старую баню его.
Казак оторопело посматривал то на одного, то на другого. Вишняков уже
не сомневался, что казак ехал из Чер- нухина, пил у Литвиновой, служил в
отряде Черенкова и попал в этот отряд по калединской мобилизации из дальнего
хутора, так как совершенно не знал местности. Теперь бы выяснить, сколько
сил у Черенкова и что он намеревается делать в скором времени. Прямым
строгим допросом у казака этого не выведать: он, видимо, упрям и рьяно
относится к службе.
— До утра подержишь, — затягивал разговор Вишняков. — А там надо
выяснить, как от Черенкова отбился. Да, может, он и не от Черенкова...
Лицо казака, до сих пор все же строгое и сердитое, дрогнуло. Он вконец
запутался в своих предположениях, куда попал и кто допрашивает. Будто службу
знают получше его самого. Но в гимнастерках без погон. А ему наказывали: как
без погон, это и есть красная сволочь. Зачем, однако, про есаула Черепкова
говорят? Ох, времечко! Не зря баба ему перед выступлением из хутора
советовала: "Не встрявай, Андрюха, чует мое сердце — загубют тебя. Вишь
какие у них глазищи каторжанские!.." На чужих людей, бравших его на службу,
он и сам поглядывал с подозрением. Но дальше будто все было как положено:
учения в стрельбе и рубке, житье в Персианов- ском лагере, фронтовые офицеры
и, как водится, увольнительные, чтоб хватануть где-то водки или смотаться к
незамужним бабам, из которых, кажись, состояло все ближнее к лагерным
казармам население. Андрюхе Попову нравилось: наконец дорвался до того, о
чем только приходилось слышать от вернувшихся с фронта хуторских казаков.
Побаливала усыхающая правая нога. Черт с ней, она и дома не меньше болела,
на коне ездить — не в пешем строю ходить.
Сутолов дернул за рукав нового дубленого полушубка.
— Постой! — мотнул рукой казак. — Кто вы будете?
— Сомнения берут, что погонов нет? — ухмыльнувшись, спросил Вишняков.
— А и то, чего ж! Без погонов всякий сброд шатается, власть свою
показывает. Может, вы и есть те самые...
— А интендантов видал? — спросил Вишняков, в полной уверенности, что
необстрелянный служивый только слыхал про таких, а видеть не видел.
— Ну, так и что же интенданты?.. Я всякое видал! Чего тебе и не
снилось, и то видал... А вы что ж, интенданты? — недоверчиво спросил он.
— А кто ж, ты думал, дурья твоя башка! — вскричал Сутолов.
— Не шуми, — сдаваясь, огрызнулся казак. — Говорить надо сразу. А то
— крысами пугаешь! Ежли надо, и с крысами пересижу. Краснюки, говорят, и
подалее нашего брата казака загоняют. На милость тут не надейся.
— Зовут как? — спросил Вишняков.
— Андрей Иванов Попов, из хутора Благовещенского.
— К какому полку приписан?
— Верхнедонцовый я. Наших, понимаешь, порассова- ли по сотням, где не
хватало. А Черепков, слышь, хитер — которые, как говорится, лучше, на сытых
конях, себе отобрал.
— Сколько там он отобрал! — подзадорил разболтавшегося казака
Вишняков.
— Сколько надо! — подмигнул Попов.
— Где теперь, на каком хуторе, найдешь добрых коней?
— Еге-ей! Сотни три кавалерии — змии, не кони! Для артиллерии тоже
нашли. Это ты не говори! По хуторам еще и не такое найдешь!..
— Хутор хутору рознь.
— А чего тебе хутора?
— Да так, интересно, Готовимся ехать покупать провиант для армии, а
точно не знаем, куда вернее всего податься.
— Давай на Верхний Дон, — посоветовал серьезно казак. — Там армий
меньше проходило. Веришь, годовалого кабана можешь выменять на сапоги. Денег
не давай, за деньги тебе никто и дохлого петуха не отдаст. А вот сапоги
нужны, соль, ободовое железо, гвозди...
— Кто же с железом по хуторам работать станет, если все пошли с
краснюками воевать? — спросил Вишняков, довольный тем, что заставил казака
разговориться.
— Кто пошел, а кому и неохота. Который, конечно, по ранению, или
отпуск получил, или негож — дома сидит.
— Ты ведь тоже не очень-то гож, а пошел, — сказал Сутолов,
подметивший, что Попов тянул правую ногу.
— Надул фершалов! — подмигнул казак.
— Гляди, попадешься.
— Не на такого напал! — хвастливо воскликнул Попов. — Да и что тут
за война! Говорят, взбунтовавшихся шахтеров в Казаринке надо малость научить
порядку. Сумеем как-нибудь и с такими ногами!
— А шахтер может выбить из седла, — мрачно сказал Сутолов, которому
надоела болтовня казака.
— Тож верно, — легко согласился тот, довольный собой. — А мы его из
карабина!
— Вот что, служивый, — вставая, сказал Вишняков. — У нас тут стоят
интендантские обозы. Как бы вы нам не помешали двигаться на Верхний Дон.
Когда вы собираетесь воевать с казаринскими шахтерами, не слыхал?
— До Нового года, бают, надо б их усмирить, — ответил казак охотно.
"Говорит, сволочь, как о сезонной работе", — подумал Вишняков, а вслух
спросил:
— Черенков где сейчас?
— Этого не знаю. Вчера у Литвиновой со штабом гуляли... И верно,
пробовал я ихнюю самогонку — чистый дурман. Сразу, слышь, будто и не берет.
А потом — в голову лупит. Ноги еще ничего, шевелятся. А голова как чугунок
со вчерашней кашей...
— Сегодня ж где был Черенков? — прервал его Вишняков.
— Не могу знать... Табак, должно, подмешивает, подлая баба.
— Та-ак, — протянул Вишняков, озабоченно морщась. — Отпустим мы
тебя. — Он выразительно посмотрел на Сутолова: — Укажешь ему дорогу, как
проехать на Чернухино. Проскакал ты от нее далеко — оказался в десяти
верстах от Казаринки... Передашь своим, что задержала тебя охрана
интендантской службы, подчиненной самому атаману Войска Донского генералу
Каледину...
Андрей Попов с трудом взобрался на высокого, длинноногого дончака и
весело вскричал:
— Напужали вы меня крысами, чад вам в голову! — и поскакал в
направлении, указанном Сутоловым.
— А ведь убить могут дурака, — промолвил хмуро Су- толов. — Так и не
будет знать, за что помер.
— Попутает он пока их этим интендантством, — сказал Вишняков.
Помнить надо — калединцы стояли под самой Казарин- кой. Может, хромы и
дурашливы, как Андрей Попов, но все же — воинская часть. В скорое
наступление не собираются — не способны. А к Новому году или чуть раньше --
выступят. Войны не миновать.
15
Утро начиналось трудно, как всегда зимой. Перед рассветом особенно
черно темнели тени. Голые деревья, как заморенные длинной ночью сторожа,
окаменело дремали. Вдруг на востоке показалась слабая золотистая полоса.
Потом медленно проступило сияние голубого неба. Оно подсветило хребты
торжественно плывущих облаков. С ними спорили белые, похожие на дым горящей
сосны, облака пара, поднимающегося над террикоником. Тяжелые и неподвижные,
они как будто были сродни медлительному утру.
Аверкий рябой привел Сутолова во двор варты еще затемно. Сотника не
звали, вошли в сарай без него: Аверкий опасался, как бы не вышло чего
худого, — кажется, местного сотник уложил.
Он подсветил шахтеркой. Розоватый свет, как сукровица, полился по
сурово сморщенному лицу убитого, по рукам со скрюченными пальцами, по новой
ворсистой шинельке и добротно сшитым солдатским сапогам.
— Узнаешь? — спросил Аверкий, боязливо покосившись на Сутолова.
Густые брови Петра дрогнули. Он вырвал из рук Авер- кия лампу и
подсветил лицо.
— Я и смотрю, знакомый будто, — бормотал Аверкий, переминаясь с ноги
на ногу. — А того и не подумал сразу, что Григорий Петрович, братуха
твой... Значит, коня норовил увести... А на кой ляд ему конь понадобился?
Сутолов не слушал Аверкия. Он держал лампу за кольцо. Рука то
поднималась, то опускалась, выдавая волнение.
— Конечно, неизвестно, откель явился и каким путем шел в поселок, --
говорил Аверкий, боясь, что наступит вдруг тишина. — Сотник застал его в
сарае. Скорее всего, мог пройти по пустырю. А к пустырю — ашнадцать дорог,
на которую попал, та и его... Я говорю о том, что со всякой стороны мог
войти в поселок. Знал ведь...
Не посмотрев на Аверкия, Сутолов вернул ему лампу.
— И гляди, наповал, с одного выстрела, — продолжал Аверкий, беря
лампу. — Видать, мастак по этому делу...
Сутолов отвернулся от убитого. "Неужто не пожалеет? " — подумал
Аверкий, удивляясь его каменной сдержанности.
— Когда случилось?
— Сразу после полуночи. Новая смена пошла в шахту, и — выстрел...
Откуда, думаю? Тебя-то я видал, как с вечера на пост собирался. А другому,
думаю, кому стрелять?..
— Что еще заметил сотник?
— Настаивает — конокрад.
— Может, и конокрад, — хмуро сказал Сутолов. — Скажешь, пускай
придет в Совет.
Он круто повернулся и вышел из сарая.
— Может, счас с ним поговорить? — спросил Аверкий, забегая вперед. --
Все ж не чужого тебе человека шлепнул...
— Потом разберемся, — сквозь зубы процедил Сутолов и пошел со двора
ровной, твердой походкой.
Аверкий отстал. Сдвинув шапку с запотевшего лба, он провел по нему
рукавом и перекрестился. Оглянулся на дверной проем сарая. Поставил лампу на
снег, достал кисет и, собираясь закурить, долго свертывал цигарку дрожащими
пальцами. Случайно взгляд его упал на светящуюся лампу. В воздухе посерело,
огонек все же отбрасывал кроваво-красное пятнышко на белый сугроб. Аверкий
ковырнул сапогом пятнышко, подумав, что это кровь. Краснота не исчезала. Ему
стало жутко среди пустого широкого двора, переходящего в выгон, за которым
чернели низкие полуземлянки, еще не сбросившие с себя ночной жизни.
— Караулишь кого? — услышал он голос Петрова.
Аверкий вздрогнул от неожиданности.
— Со смены? — спросил он.
— Черт поймет, откуда... Сидели глядели, как немец насос устанавливал
на отливе. Башковит, гад! Пужануло сразу сажней на десять. А потом
разладилось...
— Мда-а, — неопределенно протянул Аверкий, не понимая, о каком насосе
речь.
Заступив на дежурство в отряд, он почти сутки не был в шахте. Да и не
шла сейчас на ум шахта.
— Старый насосик откинул, поставил новый. Пока возились, воды в забоях
и вовсе прибыло. На Восточном — по коленки бродили. Лиликов темнее тучи.
Алимов аллаху молится. А зануда немец на них и глазом не ведет. Очками
блестит, как сова полуночная...
— Засвети-ка мне, браток, — попросил Аверкий, — прикурить бы надо...
— Это можно, — сказал Петров и поставил на снег лампу.
Аверкий скосил. глаз на второе пятнышко, такое же, как от его лампы, и
ему стало будто спокойнее.
— Дело тут произошло ночью, — заговорил он быстро, прикуривая. --
Сотник брата Петрухи Сутолова подстрелил...
— Григория?
— Его самого.
— Где же он?
— Лежит там, в сарае.
— Насмерть?
— А то чего же чикаться, — попытался пошутить Аверкий, но шутка не
получилась.
Петров метнулся к сараю. Пока он ходил, Аверкий жадно курил и тупо
разглядывал два красных световых пятнышка, словно удивляясь тому, что они не
исчезают.
— Точно, — сказал Петров, вернувшись. — Что ж дальше?
— Приводил Сутолова, говорит, в Совете разберемся.
— Чего же тут разбираться в убитом? Он и есть, Григорий Сутолов. Чи я
с ним не пил? Губа рассечена — всегда по ней стекало. Морда толстая...
Каждый тебе его признает.
— Да не в том, что не признали. Гришка Сутолов — ясно. Петруха
подсвечивал, глядел. Да и я его сразу узнал... Пришлось, правда, для порядка
поморочить сотника: я ж то счас при службе. Это дело понятное... Видать,
Петруха решил припугнуть сотника: все ж брата убил, — закончил он тихо.
— Думаешь, не простит?
— А то как же!
— Гришка-то к Каледину метнулся, передавали, хвалился — я вам покажу.
— Слова!..
— Война, видать, начинается. А на войне не разбираются, который тебе
брат.
— Попомни мое слово, Петруха прижмет сотника!..
Обсуждая случившееся, они отчаянно пыхтели цигарками. Утренний свет
постепенно разбивал мглу. У подножья террикона вынырнули спины серых камней,
замаячили вначале первые, потом вторые, потом десятые столбы телефонной
линии. И их двоих, Аверкин и Петрова, стало видно издалека.
К ним подошел Филя.
— Поди глянь на своего клиента, — сказал ему Петров, указывая глазами
на сарай.
Появился утомленный ночной работой Алимов. И его направили смотреть.
Сотник не показывался из дому. Он вышел только тогда, когда возле двора
появилась Катерина. Она нарушила тихий, приглушенный разговор громкой речью:
— На помин души собрались? Я слышала, как стрельнул. Думала,
баловство... Черти ненормальные, какое же это баловство? Был человек, и нет
человека!
Невыспавшийся, бледный, чернощекий от выросшей за ночь щетины, сотник
смотрел неуверенно и тревожно на собравшихся людей. Перед ним расступились,
когда он сделал шаг к Катерине.
— Пришла глянуть, кого вы тут пристрелили, — сказала Катерина, не
дожидаясь, пока он заговорит.
— Конокрада, — глухо произнес Коваленко.
— Что ж, и конокрад — человек.
— Не знаю, — озадаченно и с удивлением сказал сотник.
— А то кому и знать! — сердито ответила Катерина.
Коваленко вопросительно повел взглядом по хмурым лицам. Нервно одернул
кожушанку, опушенную серым каракулем. Хорошо она сидела на нем, как будто
для парада сшитая. Одного этого было бы достаточно, чтобы выделиться среди
собравшихся, одетых кто во что горазд, а больше в шахтерки. Было, кажется, и
другое, что разобщало их. Коваленко вдруг понял, что между ним и этими
людьми стало убийство, в необходимость которого они не верили. Он убивал на
войне, даже не зная, кого убивает. Убитые им безвестно оставались на поле,
вытоптанном конскими копытами. Никто не спрашивал его, были это хорошие или
плохие люди. Никто не заглядывал ему в лицо после того, как он возвращался
из атаки. Все было иначе. За убийство даже хвалили. А этот убитый, хороший
он или плохой человек, все равно оставался для сотника укором. Думали,
наверно: "Велика ли провина — увести коня? Да и подранить мог, не
убивать..."
— А если я вам скажу, — теряясь перед осуждающим молчанием, сказал
Коваленко, — что конокрад от Черенкова явился...
На него смотрели молча, без сочувствия. Растерянность сотника не прошла
незамеченной. Она только усилила подозрение.
— А Черенков завтра всех перевешает! — раздраженно вскричал сотник.
Никто не отозвался и на это.
— Конокрад — вашего Сутолова брат! — продолжал он все с большим
раздражением. — Может, нужны ему были не только кони. Всем известно, что
Гришка Сутолов собирался в Казаринку с карательным отрядом...
Глаза зло округлились. Катерина заметила в них страх перед молчанием
стоящих. Он не понимал, почему они молчат, и растерянно ждал, когда кто-то
заговорит.
— Чего вы?.. — спросил он крикливо.
Катерина не слушала его. Почему-то ей вспомнился обещанный отъезд из
Казаринки в фаэтоне. "Отцом-матерью поклялся бы в верности, а потом бросил
бы, сволочь... Ишь как его перемучило — ноги в коленях дрожат..."
— Чего молчите? Друг вам?.. А говорили, будто один кабатчик Филя ему
друг. Всем жалко!..
"Дурак! " — подумала о кричащем сотнике Катерина.
— И тебе жалко? — обратился к ней сотник.
Она пошла со двора. За ней сразу же ушел Алимов, а потом — Петров и
Аверкий.
Уходили не оборачиваясь, гасили лампочки. Свет их был ни к чему: на
востоке гуще засветилось голубое небо, а хребты облачных гор стушевались,
как бывает, когда близится снегопад.
Коваленко изумленно глядел вслед уходящим. Во дворе оставался Филя. Он
медленно отступал от сотника, боясь, что тот еще что-то выкрикнет о дружбе с
Гришкой Сутоловым.
16
Услышав от Аверкия слова сотника, Сутолов сразу же вызвал в Совет Филю.
Терзаемый сомнениями, как поступить после случившегося ночью, Сутолов грозно
посмотрел в лицо кабатчика и сказал:
— Твоему слову не поверю, хоть ты тут икону целуй!..
Филя сробел. Все в Казаринке знали, что Гришка Сутолов когда-то дневал
и ночевал в кабаке. Поди докажи Петру Сутолову, что связи между ними не
было. Сутоловы все балашманные, лучше с ними не связываться. У Петра теперь
власть, подведет под тюрьму-каторгу. Оправданий слушать не захочет. Права
голоса Филя не имеет. Кабак закрыли. Теперь-то им, возможно, деньги
понадобятся... У них-то ни копья, только обещают людям зарплату. Кабатчика
можно пограбить, у кабатчика есть. А чтоб легче с ним было договориться — в
тюрьму его за связь с Гришкой...
Вернувшись домой, Филя немедленно собрался в дорогу. "Уходить надо
поскорее..." — решил он твердо.
На улице встретился Пашка. "Ничего, с ним удобнее выбираться из поселка
— никто не прицепится с расспросами..."
— Куда собрался? — спросил Пашка.
— Мое дело — знай ходи, — неопределенно ответил Филя.
Пашке было все равно, куда направляется Филя. Ему главное, чтоб не
скучно было идти на Громки.
— Давай топай, — сказал он, зашагав вперед. — Про Гришку Сутолова
слыхал? Нет Гришки...
Филя промолчал.
— Вот и посуди, что такое законная власть, а что анархия!.. Вышняков
мне все доказывал, будто законная власть легче для человека, чем анархия. А
какая разница? У кого пушка в руках, тот и закон. Прицелился, гахнул — и
лети на небо, рассуждай, какая тебе власть больше по душе.
— Начинается заваруха, — осторожно заметил Филя.
— Какая заваруха? Война, — пророчески просто сказал Пашка.
— Кто с кем?
— Ну вот Сутолов с Сутоловым.
— М-мда, — сдержанно промычал Филя.
Он опасался Пашки: этот всего наговорит, но и сам кому угодно может
рассказать о чужом, потаенном. Для него как будто не существовало границ
дозволенного и недозволенного. Как получится, так и будет. Пашка, наверное,
считал, если сам он весь на виду, значит, и все должны быть такими же.
Никаких секретов не должно существовать. Не зря болтает про анархию.
— Скажу я тебе, — произнес Пашка с непонятным восторгом, — скоро
такой ералаш начнется, что и подумать страшно!
— Ты-то чему радуешься?
— Так, интересно.
— Мне вон торговлю запретили...
— Какое такое право они имеют запретить твою торговлю? — опять
оживленно заговорил Пашка. — Людям надо — продавай. А почему следует
запрещать то, что людям надо?
— Не знаю...
Филя слушал рассуждения Пашки, не теряя из виду дороги — не появится
ли на ней кто? Окраинные хаты Ка- заринки остались позади. Впереди была чуть
заметная полоса санного пути и необъятно широкая заснеженная степь. "К
Громкам не пойду, чего там делать, — решил Филя. — Еще с версту потопаем
— там поворот на Чернухино. Схожу к Надежде, у нее неделю побуду, пока
позабудется этот проклятый Гришка..."
— Ничего у них не получится с этой властью, — не умолкал Пашка. --
Люди — они все за такую власть, чтоб им не мешала. А потом — финансы. Нет
ни одного человека, кто бы их умел считать. Забавно, конечно, глядеть, как
Вишняков кабак запрещает. У забавы век короток. А дальше как? Да, может, от
кабака тебе, дураку, прибыль была бы? Тут государственный ум нужен!
Филя настороженно опустил голову. "И эта балда про доход от кабака
говорит. Значит, слышал где-то такой разговор..."
— Тебе-то никакая власть не помешает до баб ходить, — сказал он зло,
чтобы остановить Пашку.
— О финансах не хочешь говорить, давай о бабах, — засмеялся Пашка. --
Ты тож не святой: по Надежде мы будто свояки...
— С Надеждой у меня коммерция.
— Знаем мы эту коммерцию!
"Вот ведь прицепился! " — подумал Филя, стараясь не пропустить поворот
к неглубокой балке, где проходила дорога на Чернухино.
— А она, гляди, с Черенковым милуется, — не унимался Пашка. --
Явишься, а новый полюбовничек тебя в холодную!
— Плетешь глупое! — отмахнулся Филя.
Он презирал его, как все деловые люди, за болтливость и леность, за то,
что Пашка держался независимо и старался доказать перед ним свое
превосходство.
— Гляди, выручать некому!
— Нужен ты мне! — зло произнес Филя и повернул в сторону.
— Привет передавай! — крикнул вдогонку Пашка.
"Кобель шелудивый!.." — любовал Филя, бредя по снежной целине, не
выбирая дороги, лишь бы поскорее удалиться от Пашки,
А Пашка был рад — немного развеселился с Филей. Калиста Ивановна
нагнала на него тоску. Никогда он не допускал, чтоб его неволили. А эта
как-то сумела принудить ходить к ней, когда и не хотелось, выслушивать
всякую ерунду о совместной жизни. Нашла время тешиться мечтами о совместной
жизни. Или и вправду на Фофу потеряла надежду? Не может быть... Фофа где-то
недалеко, он еще вернется...
Распахнув жаркую шинельку, Пашка размашисто шагал к станции. Тишина его
успокаивала. В дневное время никто не потревожит. Можно будет поспать. А
вечером в Казаринку он не вернется — хватит Калистиных вздохов, — а махнет
к путевому мастеру на "тридцатую версту", к его дочке Стеше. Давно бы пора с
ней любовь закрутить! Хороша! Стройная, гибкая, под глазом родинка, будто
нарочно поставленная, чтобы придать ее чистому лицу выражение смутной
тревоги. Строга, правда, даже сердитая. Кто ж на той "тридцатой версте"
научит ее доброте: один дом, как одичавший гусь, на безлюдном лугу, за дверь
вышел — иди с зайцами хороводы води, не с кем словом перекинуться.
Сам мастер, Трофим Земной, подчиняется Громкам, можно ему и приказать,
что надо. Какого лешего с ним церемониться? Совета он не признает. Можно в
крайнем случае припугнуть комиссарской властью, если станет мешать ухаживать
за Стешей. А Стеша военнопленным одежки стирает, один раз в неделю
отправляется с постиранным в Казаринку. Можно пару раз пройтись с ней. В
пути и договориться о дальнейшем...
Пашке нравилось строить подобные планы. При этом он чувствовал такое
беспокойство, как охотник при сборах на тягу. Обычно ленивая его мысль,
способная шевелиться только во время разговора, когда надо было думать, как
ловчее поразить своего собеседника, становилась острее. Он мог в таких
случаях даже что-то придумывать по порядку: я ей то, а она мне то... нет, не
годится, я ей это, тогда что она скажет?.. Ничего дурного в таких
рассуждениях он не находил, так как всякому новому увлечению отдавался
самозабвенно, радостно, словно все у него начиналось вновь, верно и прочно.
— Дела, — ухмыльнулся Пашка, считая, что насчет Стеши он решил все
как надо.
Неезженая дорога упиралась в ограду станционной территории. За оградой
— укрытая подушкой снега одинокая скамья для пассажиров. Никто теперь не
садится на эту скамью: нет ни пассажиров, ни поездов...
Станция была пуста. Начальник вторую неделю не показывался: сбежал,
наверно, в Штеровку, к родичам. Стрелки наглухо переведены на первый путь --
следуй на Громки и дальше, куда тебя черти несут в это смутное время.
Пашка пошел в телеграфную. Здесь он выполнял обязанности и
телеграфиста, и начальника, и дежурного. Снял шинельку, лениво потянулся,
отдаляя минуту, когда придется отстукивать на Дебальцево: "Жду дальнейших
приказов". Слова такие он придумал для хитрости — всегда- де слушал и
слушаю, а теперь жду, что прикажут делать.
Телеграфный аппарат щелкнул, требуя, чтобы Пашка обратил на него
внимание.
— Давай уже, — сказал Пашка, усаживаясь и беря в руку быстро потекшую
узкую ленту с точками и тире.
"Всем станциям... до Мариуполя, — быстро читал Пашка, — ни одного
вагона... порожняка... не выпускать на линию... Иловайск — Таганрог --
Ростов. Комиссар Трифе- лов".
— Строг комиссар, — сказал Пашка, небрежно бросив ленту на стол.
Аппарат, однако, не отпускал его, как будто соскучился за долгие часы
молчания. Сразу за первой телеграммой последовала вторая: "Управляющим
шахтами, начальникам станций. Погрузку угля задержать до особых указаний.
Передать ревкомам и рабочему контролю — до Нового года все платежи
задерживаются, нет дензнаков. По просьбе Продугля телеграмму передал комитет
Викжеля Харькова".
— Подарочек Вишнякову... — произнес Пашка, отрывая эту ленту и пряча
ее в карман.
Он отошел от аппарата, не особенно печалясь по поводу такого "подарка".
Все шло так, как он и предполагал: теперь отказывают в деньгах, артели не
получат зарплату и за ноябрь и за декабрь — выбьют бубну Вишнякову и его
Совету. Так оно постепенно и закончится с этой новой властью. А там Черенков
явится — ускорит кончину. "Будь они неладны", — думал Пашка, прохаживаясь
по комнате. Мысли его вернулись к более привычному — к Филе: "Подался в
Чернухино, это точно... Думает, Надежда его примет погостить. А на кой черт
он ей сдался — кабака-то больше у него нет. Надежда баба ловкая, ей
неполезные гости не нужны. Она сейчас вовсю в коммерцию играет. Был бы у
Фили кабак, тогда другое дело..."
Пашка поймал себя на том, что ему неприятно было бы, если бы Надежда
приняла Филю. Он закрыл глаза и постарался мысленно представить ее
нахмуренные брови и торопливый, испуганный взгляд, как будто из боязни, что
вот сейчас она не выдержит, отдаст себя во власть кому-то и потеряет
самостоятельность, которую она пуще всего оберегала. "Чудные бабы", --
ухмыльнулся Пашка. Сколько ни приходилось ему начинать с ними, всегда они
чего-то боялись. А потом, пообвыкнув, будто мстя за этот свой первый страх,
требовали рабской преданности. И Надежда такой же была, и Калиста...
Аппарат опять позвал Пашку к себе. "Станция Громки, — потянулась
лента, — приказываю... никаких грузов из... Казаринки не принимать... ждать
моих дальнейших приказов... Есаул Черенков".
Рука Пашки дрогнула. Он недоверчиво посмотрел на аппарат, удивляясь,
каким образом из него могла выйти телеграмма, подписанная Черенковым. Только
что ведь была телеграмма Трифелова из Дебальцева. Неужели Черенков успел
управиться с Трифеловым и командует теперь на Дебальцевском узле? Тогда
почему он шлет телеграмму одним Громкам?.. Нет, в Дебальцеве Черенкова не
может быть. А вот на Лесную, в десяти верстах отсюда, он мог прорваться...
Пашка поднялся. Если у Черенкова есть дрезина, за двадцать минут он
может доехать до Громков. А если и нет, то на коне доскачет за час. Что ж
делать? Теперь не слухи, не разговоры о нем — телеграмма.
Быстро одевшись, Пашка выскочил на перрон. Растерянно походил
взад-вперед, стараясь придумать, как ему быть, ждать еще каких-то
распоряжений от Черенкова или махнуть в Казаринку, доложить о телеграмме
Вишнякову. У него промелькнула мысль, что тот, если ему не сообщить о
телеграмме из Лесной, может придраться к нему. Пашка тоскливо поглядывал на
нетронутый снег на путях, на застывшее здание станции, — разве трудно
заметить, что нет здесь хозяина? А от Каледина давно был приказ, чтобы все
станции и пути содержались в порядке на случай прибытия воинских составов.
"За горло возьмет, душу вытрясет за беспорядки", — ужаснулся Пашка и
побежал. Не оглядываясь, не выбирая дороги, он летел по белым сыпучим волнам
степи. За ним желтело холодное зимнее солнце. Впереди простиралась
нескончаемая белизна снега, бьющая нестерпимой яркостью в глаза. Издали,
наверно, Пашка походил на испуганно мчавшегося по степи черного зайца — не
уклонялся в сторону от железнодорожного полотна, заметного на высокой
насыпи, сбивал кудрявый иней с кустов придорожных посадок и вообще вел себя
невообразимо глупо. Впереди виднелся дом путевого мастера, а возле дома
стоял бородатый его хозяин и глядел в степь сквозь тяжелые от белого инея
ресницы.
— Куда это ты так поспешаешь? — спросил Трофим, когда Пашка был
совсем близко.
— К тебе, наверно... — ответил Пашка, захлебываясь частым дыханием.
Голос его был горячечно-хриплый. Лицо — распаленно-багровое. Ворот
расстегнут. А из-под шапки выглядывал завиток мокрых от пота светлых волос,
похожих на перемятую пеньку.
— Или чего забыл у меня? — спросил Трофим, не отступая от двери и не
собираясь приглашать Пашку в дом.
— Дай воды напиться... — тихо попросил Пашка.
— Стеша! — позвал не поворачиваясь Трофим. — Выйди с ведром!
— На дежурстве я был, — сказал Пашка, лихорадочно обдумывая, сказать
ли мастеру о телеграмме Черенкова или промолчать. — Все по-старому...
порожняка не подают... Евгений Иванович в Штеровке... путя и стрелки
занесло.
— Некому за путями смотреть, — солидно сказал Трофим, внимательно
оглядывая Пашку и стараясь понять, почему он бежал к его дому. — Все пошли
в отряды. Сосед мой по Доброрадовке тоже пошел в отряд. А ты чего ж так
торопишься?
— спросил он.
— Хотелось силу ног испытать, — сказал Пашка, увидев в двери Стешу с
ведром и кружкой.
— Можно и испытать, — не то одобрил, не то посмеялся Трофим. — Пей!
— Он взял из рук дочери полную кружку и подал Пашке.
Пашка держал кружку неуверенно, стуча зубами по широко загнутым краям.
Он успел заметить, что Стеша одета не по-домашнему: собиралась, наверно,
уходить. В освещенном солнцем окне он тоже успел заметить чье-то
промелькнувшее лицо. "А о жильце Трофим ничего не говорил, — думал Пашка,
не спеша пить. — Какого это он квартиранта взял?.. Темный мужик".
— Благодарствую, — сказал Пашка, отдавая Стеше кружку с недопитой
водой.
— Пейте на здоровье, — ответила она, не глядя на Пашку.
"Что-то у них тут тайное творится", — отнесся Пашка подозрительно к
тому, что Стеша прятала глаза,
— Иди в дом, — хмурясь, сказал Трофим дочери.
Стеша, не поднимая головы, повернулась к двери. "Здорово он ее школит",
— вздохнул Пашка.
— Что ж ты, давно был в Казаринке? — спросил Трофим.
— Сегодня оттуда.
— Как же там люди живут? Говорят, шахту водой залило?
— Заливает... Но немец смастерил новый насос — качают.
— Скажи-ка, немцы умеют. А Совет что ж?
— Приказы пишет.
— Приказ тоже надо уметь написать.
— Будто умеют.
Пашка разговаривал с Трофимом, а сам не терял из виду окна, ожидая, что
лицо квартиранта снова покажется.
— Кабак будто закрыли? — продолжал спрашивать Трофим.
— Был такой приказ.
— А заготовленную водку куда ж?
— Подсолят, чтоб не пропала, — ухмыльнулся Пашка и тут же застыл,
заметив, что на него смотрят из окна.
"Фофа!.. Побей меня бог, Фофа! — узнал управляющего Пашка по плешивой
голове. — Вот почему шлют ему телеграммы! Знают, должно быть, что он
тут..."
Теперь стало понятно, почему Трофим загородил путь в дом. Но и
оставаться здесь нельзя. Фофа, наверно, прослышал, что он путается с
Калистой. С ним вместе дожидаться Черенкова в доме мастера Пашке никак не
хотелось. И отойти, однако, надо как-то разумно, не заронить подозрений у
Трофима. О том, что не надо Трофиму сообщать о телеграмме из Лесной, он
решил как-то подсознательно.
— Бежал к тебе, — начал выпутываться Пашка, еще не зная, к чему
придет, — сообщить, что проверка путей может быть со стороны начальства...
Едут из Дебальцева дрезиной. Может, задержались где... но скоро должны
быть... Стало быть, собирайся на осмотр, — закончил он уверенно.
— Какое начальство? — спросил, подозрительно глядя на Пашку, Трофим.
— Откуда мне знать? Поступила телеграмма из Харькова. Теперь много
всякого начальства.
— То-то и оно!
— Нас это не касается. Мы обязаны делать свое дело. Значит, собирайся,
— увереннее повторил Пашка, убедившись, что к выдумке его Трофим отнесся с
доверием.
"В любом случае хорошим закончится. Придут кале-динцы — увидят уход за
путями. Не придут — все равно надо за путями смотреть. Кто-нибудь да
похвалит за распорядительность..."
— Мы только с тобой, видать, и остались, — поддался Трофим на
выдумку. — Все остальные лентяи, сквернословы и бесстыдники. Ни один не
подумал, что без ухода дорогу оставлять нельзя. Евгений Иванович тоже
мотанул. А человек будто разумный. Правда, теперь для жизни разума мало.
Глотку умей драть, воровать не бойся да понахальней ори: это вам не старое
время! Тьфу, нечисть! — выругался Трофим.
"Слава тебе, господи, вовремя я Фофу заметил, — подумал Пашка. --
Снюхались они тут, спелись..."
Пашка хотел было сказать, что теперь жизнь для всех не мед. Потом
подумал, как бы Трофим не задержал его, и, глупо улыбнувшись, пошел прямиком
в Казаринку. "С Вишняковым как-то легче, будто что-то свое... А здесь --
волкам бы жить!" — рассуждал он, вспахивая ногами целинный снег и тяжело
сутуля плечи. Впереди простиралась белая гладь, как в те минуты, когда он
бежал к дому, только теперь, кажется, чуть подзелененная затуманенным
зимними кругами солнцем. А снег под ногами как позолоченная тертая слюда --
играет, блестит, пересыпается. От этого даже идти легче. Пашка прибавил
шагу.
17
Пока он нес телег...
