Михаил Шолохов. Поднятая целина

сторінка №2

амасков. Достоин он такой пролетарской кары?
Руки поднялись дружно. Но при подсчете голосов Давыдов обнаружил одного
воздержавшегося.
- Не согласен? - Он поднял покрытые потной испариной брови.
- Воздерживаюсь, - коротко отвечал не голосовавший, тихий с виду и
неприметного обличья казак.
- Почему такое? - выпытывал Давыдов.
- Потому как он - мой сосед, и я от него много добра видал. Вот и не
могу на него руки подымать.
- Выйди с собрания зараз же! - приказал Нагульнов вздрагивающим
голосом, приподнимаясь словно на стременах.
- Нет, так нельзя, товарищ Нагульнов! - строго прервал его Давыдов. -
Не уходи, гражданин! Объясни свою линию. Кулак Дамасков, по-твоему, или
нет?
- Я этого не понимаю. Я неграмотный и прошу уволить меня с собрания.
- Нет, ты уж нам объясни, пожалуйста: какие милости от него получил?
- Все время он мне пособлял, быков давал, семена ссужал... мало ли...
Но я не изменяю власти. Я - за власть...
- Просил он тебя за него стоять? Деньгами магарычил, хлебом? Да ты
признайся, не боись! - вступил в разговор Разметнов. - Ну, говори: что он
тебе сулил? - и неловко от стыда за человека и за свои оголенные вопросы
улыбнулся.
- А может, и ничего. Ты почем знаешь?
- Брешешь, Тимофей! Купленный ты человек и, выходит, подкулачник! -
крикнул кто-то из рядов.
- Обзывайте как хотите, воля ваша...
Давыдов спросил, будто нож к горлу приставил:
- Ты за Советскую власть или за кулака? Ты, гражданин, не позорь
бедняцкий класс, прямо говори собранию: за кого ты стоишь?
- Чего с ним вожжаться! - возмущенно перебил Любишкин. - Его за бутылку
водки совсем с гуньями можно купить. На тебя, Тимофей, ажник глазами
больно глядеть!
Не голосовавший Тимофей Борщев под конец с деланным смирением ответил:
- Я - за власть. Чего привязались? Темность моя попутала... - но руку
при вторичном голосовании поднимал с видимой неохотой.
Давыдов коротко черканул в блокноте: "Тимофей Борщев затуманенный
классовым врагом. Обработать".
Собрание единогласно утвердило еще четыре кулацких хозяйства.
Но когда Давыдов сказал:
- Тит Бородин. Кто "за"? - собрание тягостно промолчало. Нагульнов
смущенно переглянулся с Размет-новым. Любишкин папахой стал вытирать
мокрый лоб.
- Почему тишина? В чем дело? - Давыдов, недоумевая, оглядел ряды
сидевших людей и, не встретившись ни с кем глазами, перевел взгляд на
Нагульнова.
- Вот в чем, - начал тот нерешительно. - Этот Бородин, по-улишному
Титок мы его зовем, вместе с нами в восемнадцатом году добровольно ушел в
Красную гвардию. Будучи бедняцкого рода, сражался стойко. Имеет раны и
отличие - серебряные часы за революционное прохождение. Служил он в
Думенковом отряде. И ты понимаешь, товарищ рабочий, как он нам сердце
полоснул? Зубами, как кобель в падлу, вцепился в хозяйство, возвернувшись
домой... И начал богатеть, несмотря на наши предупреждения. Работал день и
ночь, оброс весь дикой шерстью, в одних холстинных штанах зиму и лето
исхаживал. Нажил три пары быков и грызь от тяжелого подъема разных
тяжестев, и все ему было мало! Начал нанимать работников, по два, по три.
Нажил мельницу-ветрянку, а потом купил пятисильный паровой двигатель и
начал ладить маслобойку, скотиной переторговывать. Сам, бывало, плохо жрет
и работников голодом морит, хоть и работают они двадцать часов в сутки да
за ночь встают раз по пять коням подмешивать, скотине метать. Мы вызывали
его неоднократно на ячейку и в Совет, стыдили страшным стыдом, говорили:
"Брось, Тит, не становись нашей дорогой Советской власти поперек путя! Ты
же за нее, страдалец, на фронтах против белых был..." - Нагульнов вздохнул
и развел руками. - Что можно сделать, раз человек осатанел? Видим, поедает
его собственность! Опять его призовем, вспоминаем бои и наши обчие
страдания, уговариваем, грозим, что в землю затопчем его, раз он
становится поперек путя, делается буржуем и не хочет дожидаться мировой
революции.
- Ты короче, - нетерпеливо попросил Давыдов.
Голос Нагульнова дрогнул и стал тише.
- Об этом нельзя короче. Эта боль такая, что с кровью... Ну, он, то
есть Титок, нам отвечает: "Я сполняю приказ Советской власти, увеличиваю
посев. А работников имею по закону: у меня баба в женских болезнях. Я был
ничем и стал всем, все у меня есть, за это я и воевал. Да и Советская
власть не на вас, мол, держится. Я своими руками даю ей что жевать, а вы -
портфельщики, я вас в упор не вижу". Когда о войне и наших вместе
перенесенных трудностях мы ему говорим, у него иной раз промеж глаз
сверканет слеза, но он не дает ей законного ходу, отвернется, насталит
сердце и говорит: "Что было, то быльем поросло!" И мы его лишили голосу
гражданства. Он было помыкнулся туда и сюда, бумажки писал в край и в
Москву. Но я так понимаю, что в центральных учреждениях сидят на главных
постах старые революционеры и они понимают: раз предал - значит, враг, и
никакой к тебе пощады!
- А ты все же покороче...
- Зараз кончаю. Его и там не восстановили, и он до се в таком виде,
работников, правда, расчел...
- Ну, так в чем дело? - Давыдов пристально всматривался в лицо
Нагульнова.
Но тот прикрыл глаза короткими сожженными солнцем ресницами, отвечал:
- Потому собрание и молчит. Я только объяснил, какой был в прошлом
дорогом времени Тит Бородин, нынешний кулак.
Давыдов сжал губы, потемнел:
- Чего ты нам жалостные рассказы преподносишь? Был партизан - честь ему
за это, кулаком стал, врагом сделался - раздавить! Какие тут могут быть
разговоры?
- Я не из жалости к нему. Ты, товарищ, на меня напраслину не взводи!
- Кто за то, чтобы Бородина раскулачить? - Давыдов обвел глазами ряды.
Руки не сразу, вразнобой, но поднялись.
После собрания Нагульнов позвал Давыдова к себе ночевать.
- А завтра уж квартиру вам найдем, - сказал он, ощупью выходя из темных
сеней Совета.
Они шли рядом по хрусткому снегу. Нагульнов, распахнув полушубок,
негромко заговорил:
- Я, дорогой товарищ рабочий, легче дышу, как услыхал, что сплошь надо
стянуть в колхоз хлеборобскую собственность. У меня к ней с мальства
ненависть. Все зло через нее, правильно писали ученые товарищи Маркс и
Энгельс. А то и при Советской власти люди, как свиньи у корыта, дерутся,
южат, пихаются из-за этой проклятой заразы. А раньше что было, при старом
режиме? Страшно вздумать! Мой отец был зажиточным казаком, имел четыре
пары быков и пять лошадей. Посев у нас был огромный, шестьдесят, семьдесят
и до ста десятин. Семья была большая, рабочая. Сами управлялись. Да ведь
вздумать: трое женатых братов у меня было. И вот вонзился в память мне
такой случай, через чего я и восстал против собственности. Как-то
соседская свинья залезла к нам в огород и потравила несколько гнездов
картошки. Мать увидала ее, ухвати в кружку вару из чугуна и говорит мне:
"Гони ее, Макарка, а я стану за калиткой". Мне тогда было лет двенадцать.
Ну, конечно, погнал я эту несчастную свинью. Мать на нее и плескани варом.
Так у ней щетина и задымилась. Время летняя, завелись у свиньи черви,
дальше - больше, издохла свинья. Сосед злобу затаил. А через неделю у нас
в степи сгорело двадцать три копны пшеницы. Отец уж знал, чьих это рук
дело, не стерпел, подал в суд. Да такая промеж них завелась вражда, -
зрить один одного не могут! Чуть подопьют - и драка. Лет пять сутяжились и
дошли до смертного случая... Соседского сына на масленую нашли на гумнах
убитого. Кто-то вилами пронзил ему грудь в скольких местах. И кой по чем я
догадался, что это моих братов дело. Следствие было, убийцев не нашли...
Составили акт, что погиб по пьяной лавочке... А я с той поры ушел от отца
в работники. Попал на войну. И вот лежишь, бывало, бьет по тебе немец
чижелыми снарядами, дым черный с землей к небу летит. Лежишь, думаешь: "За
кого же, за чью собственность я тут страх и смерть принимаю?" А самому от
обстрела хочется в гвоздь оборотиться: залез бы в землю по самую шляпку!
Эх, ты, родная мамунюшка! Газы нюхал, был отравленный. Теперь, как чудок
на гору идтить, - опышка берет, кровь в голову шибнет, - не сойду. Умные
люди ишо на фронте подсказали, большевиком вернулся. А в гражданскую, ох,
и рубил гадов, беспощадно! Контузило меня под Касторной, потом зачало
припадками бить. А теперь вот этот знак, - Нагульнов положил на орден
огромную ладонь, и в голосе его странной теплотой зазвучали новые нотки: -
От него мне зараз теплее становится. Я зараз, дорогой товарищ, как во дни
гражданской войны, как на позиции. В землю надо зарыться, а всех завлечь в
колхоз. Все ближе к мировой революции.
- Тита Бородина ты близко знаешь? - шагая, раздумчиво спросил Давыдов.
- Как же, мы с ним друзья были, но через то и разошлись, что он до
крайности приверженный к собственности. В двадцатом году мы с ним были на
подавлении восстания в одной из волостей Донецкого округа. Два эскадрона и
ЧОН [части особого назначения, организованные для борьбы с остатками
контрреволюции и бандитизмом] ходили в атаку. Много за слободой оказалось
порубанных хохлов. Титок ночью заявился на квартиру, вносит вьюки в хату.
Тряхнул их и высыпал на пол восемь отрубленных ног. "Сдурел ты, такую
твою?! - говорит ему товарищ. - Удались зараз же с этим!" А Титок говорит
ему: "Не будут восставать, б...! А мне четыре пары сапог сгодятся. Я всю
семью обую". Оттаял их на печке и начал с ног сапоги сдирать. Распорет
шашкой шов на голенище, стянет Голые ноги отнес, зарыл в стог соломы.
"Похоронил", - говорит. Ежели б тогда мы узнали - расстреляли бы как гада!
Но товарищи его не выдали. А после я пытал: верно ли это? "Верно, -
говорит, - так снять не мог, на морозе одубели ноги-то, я их и пооттяпал
шашкой. Мне, как чеботарю, прискорбно, что добрые сапоги в земле сгниют.
Но теперь, - говорит, - самому ужасно. Иной раз даже ночью проснусь, прошу
бабу, чтобы к стенке пустила, а то с краю страшно..." ...Ну, вот мы и
пришли на мою квартиру. - Нагульнов вошел во двор, звякнул щеколдой
дверей.



5



Андрея Разметнова провожали на действительную военную службу в 1913
году. По тогдашним порядкам должен он был идти в строй на своем коне. Но
не только коня, - и полагающееся казаку обмундирование не на что было ему
купить. От покойного отца осталась в наследство одна дедовская шашка в
отерханных, утративших лоск ножнах. Век не забыть Андрею горького
унижения! На станичном сборе старики решили отправить его на службу за
счет войска: купили ему дешевого рыженького конька, седло, две шинели,
двое шаровар, сапоги... "На обчественные средства справляем тебя,
Андрюшка, гляди не забудь нашу милость, не страми станицы, служи царю
справно..." - говорили старики Андрею.
А сыны богатых казаков на скачках, бывало, щеголяли сотенными конями
Корольковского завода или от племенных жеребцов с Провалья, дорогими
седлами, уздечками с серебряным набором, новехонькой одеждой... Пай
Андреевой земли взяло станичное правление, и все время, пока Андрей
мотался по фронтам, защищая чужое богатство и чужую сытую жизнь, - сдавало
в аренду. Андрей заслужил на германской три Георгиевских креста.
"Крестовые" деньги посылал жене и матери. Тем и жила со снохой старуха,
чью старость, соленую от слез, поздновато пришлость Андрею покоить.
К концу войны Андреева баба с осени нанималась на молотьбу, скопила
деньжат, поехала на фронт проведать мужа. Пожила там считанные дни (11-й
Донской казачий полк, в котором служил Андрей, стоял на отдыхе), полежала
на мужниной руке. Летними зарницами отполыхали те ночи. Но много ли
времени для птичьего греха, для бабьего голодного счастья надо? А оттуда
вернулась с посветлевшими глазами и через положенный срок, без крику и
слез, будто нечаянно, прямо на пашне родила, вылила в Андрея мальчишку.
В восемнадцатом году Разметнов на короткий срок вернулся в Гремячий
Лог. Прожил он в хуторе недолго: поправил подгнившие сохи и стропила
сараев, вспахал две десятины земли, потом как-то целый день пестовал
сынишку, сажал его на свою вросшую в плечи, провонявшую солдатчиной шею,
бегал по горнице, смеялся, а в углах светлых, обычно злобноватых глаз
заметила жена копившиеся слезы, побелела: "Либо уезжаешь, Андрюша?" -
"Завтра. Сготовь харчей".
И на другой день он, Макар Нагульнов, атаманец Любишкин, Тит Бородин и
еще восемь человек фронтовых казаков с утра собрались возле Андреевой
хаты. Подседланные разномастные кони вынесли их за ветряк, и долго
кружился по шляху легкий вешний прах, взвихренный конскими, обутыми в
летние подковы, копытами.
В этот день над Гремячим Логом, над полой водой, над степью, надо всем
голубым миром с юга на север, в вышней просторной целине спешили, летели
без крика, без голоса станицы чернокрылых казарок и диких гусей.
Андрей в Каменской отстал от товарищей. С одной из ворошиловских частей
он двинул на Морозовскую - Царицын. Макар Нагульнов, Любишкин и остальные
очутились в Воронеже. А через три месяца под Кривой Музгой Андрей, легко
раненный осколком гранаты, на перевязочном пункте от случайно
повстречавшегося станичника узнал, что после разгрома отряда Подтелкова в
Гремячем Логу белые казаки, хуторяне Андрея, мстя ему за уход в красные,
люто баловались с его женой, что все это стало известно хутору и что
Евдокия не снесла черного позора, наложила на себя руки.
...Морозный день. Конец декабря. Гремячий Лог. Курени, сараи, плетни,
деревья в белой опуши инея. За дальним бугром бой. Глухо погромыхивают
орудия генерала Гусельщикова. Андрей на взмыленном коне прискакал под
вечер в хутор. И до сих пор помнит, стоит лишь закрыть глаза и
стремительный бег памяти направить в прошлое... Скрипнула калитка.
Задыхаясь, тянет Андрей повод, вводит на баз шатающегося от усталости
коня. Мать, распокрытая, выбежала из сеней.
Ох, да как же резанул слух Андрея ее плач в голос, по мертвому!
- И родимый ты мо-о-ой! Закрылися ее ясные гла-а-зынь-ки!..
Будто бы на чужой баз заехал Разметнов: поводья примотал за перила
крыльца, сам - в хату. Провалившимися, как у мертвого, глазами обшарил
пустую горницу, пустую люльку.
- Дите где?
Мать, уткнувшись в завеску, мотала редковолосой, седеющей головой.
Насилу добился ответа.
- Да не сберегла ж я своего голубеночка! На вторую неделю после
Дунюшки... от глотошной.
- Не кричи... Мне бы! Мне бы слезу найтить! Кто сильничал Евдокию?
- Аникей Девяткин тягал ее на гумно... Меня - плетью... ребят на гумно
скликал. Все ее белы рученьки ножнами побил, пришла вся черная... Одни
глаза...
- Дома он зараз?
- В отступе.
- Есть кто-нибудь у них дома?
- Баба его и сам старик. Андрюша! Не казни ты их! Они за чужой грех не
ответчики...
- Ты!.. Ты мне указываешь?! - Андрей почернел, задохнулся. Порвал
застежки шинели, ворот гимнастерки и нательной рубахи.
Припав к чугуну с водой голой реброватой грудью, пил и кусал края
зубами. А потом встал, не поднимая глаз, спросил:
- Мамаша! Чего она мне переказывала перед смертью?
Мать сунулась в передний угол, из божнички вытащила пожелтелый лоскуток
бумаги. И, словно родной голос, зазвучали смертные слова: "Родненький мой
Андрюшенька! Споганили меня проклятые, смывались надо мной и над моим
сердцем к тебе. Не гляну я на тебя и не увижу теперь белого света. Совесть
мне не дозволяет жить с дурной болезнью. Андрюшенька мой, цветочек мой
родимый! Я уж какую ночь не сплю и подушку свою оболью слезами. Нашу
любовь с тобой я помню и на том свете буду помнить. И только жалко мне
одного - дитя и тебя, что с тобой наша жизня, любовь была такая короткая.
Другую в дом приведешь, - нехай она, ради господа бога, нашего
парнишоночка жалеет. Жалей и ты его, мою сироту. Мамане прикажи, чтобы
юбки мои, и шальки, и кофточки отдала сеструшке. Она невеста, ей надо..."
Ко двору Девяткиных Андрей прискакал наметом, спешился, и вытащив из
ножен шашку, рысью вбежал на крыльцо. Отец Аникея Девяткина - высокий
седой старик, - увидев его, перекрестился, стал под образами на колени.
- Андрей Степаныч! - сказал он только, поклонился в ноги Андрею, а
больше и слова не молвил и розовой плешивой головы от пола не поднял.
- Ты мне за сына ответишь! В ваших богов, в креста!.. - Андрей левой
рукой схватил седую бороду старика, пинком отворил дверь и с громом
поволок Девяткина по крыльцу.
Старуха валялась у печки в беспамятстве, но сноха Девяткиных - жена
Аникея - сгребла в кучу детишек (а их у нее было счетом шесть штук), с
плачем выскочила на крыльцо. Андрей, белый, как облизанная ветрами мертвая
кость, избочившись, уже занес шашку над стариковской шеей, но тут-то и
посыпались ему под ноги с ревом, с визгом, с плачем разнокалиберные
сопливые ребятишки.
- Руби всех их! Все они Аникушкиного помета щенки! Меня руби! - кричала
Авдотья - Аникеева жена - и шла на Андрея, расстегнув розовую рубаху,
болтая, как многощенная сука, сухонькими, сморщенными грудями.
А в ногах у Андрея копошилась детва, все мал мала меньше...
Попятился он, дико озираясь, кинул шашку в ножны и, не раз споткнувшись
на ровном, направился к коню. До самой калитки шел за ним плачущий от
радости и пережитого страха старик и все норовил припасть, поцеловать
стремя, но Андрей, брезгливо морщась, отдергивал ногу, хрипел:
- Счастье твое!.. Детишки...
Дома он трое суток наливался дымкой, плакал пьяный, на вторую ночь сжег
сарай, на перерубе которого повесилась Евдокия, и на четвертые сутки,
опухший и страшный, тихо прощался с матерью, и та, прижимая его голову к
своей груди, впервые заметила на белокуром сыновьем чубе ковыльные нити
седины.
Через два года Андрей вернулся в Гремячий с польского фронта. Год
побродил по Верхнедонскому округу с продотрядом, а потом припал к
хозяйству. На советы матери жениться он отмалчивался. Но однажды мать
настойчиво стала добиваться ответа.
- Женись, Андрюша! Мне уж чугуны не под силу ворочать. Любая девка за
тебя - с грабушками. У кого будем сватать?
- Не буду, маманя, не приставай!
- Заладил одно да добро! Гля-ко, у тебя вон по голове уже заморозки
прошлись. Когда же надумаешь-то? Покеда белый станешь? Об матери и - бай
дюже. А я-то думала, что внуков придется нянчить. С двух коз-то и пуху
насбирала, детишкам бы чулочков связать... Обмыть их, искупать - вот мое
дело. Корову мне уж трудно выдаивать: пальцы неслухменные стали. - И
переходила на плач: - И в кого такого идола уродила! Набычится и сопит.
Чего уж молчишь-то? Агел! [агел - нечистый дух]
Андрей брал шапку, молча уходил из хаты. Но старуха не унималась:
разговоры с соседками, шепоты, советы...
- После Евдокии никого не введу в хату, - угрюмо стоял на своем Андрей.
И материнская злоба переметнулась на покойную сноху.
- Приворожила его энта змеюка! - говорила она старухам, встречаясь на
прогоне либо сидя перед вечером возле своего база. - Сама завесилась и от
него жизню отымет. Не хочет другую брать. А мне-то легко? И-и, милушка
моя! Гляну на чужих внуков да так слезьми и умоюсь: у других-то старухам
радость да утеха, а я одна, как суслик в норе...
В этом же году Андрей сошелся с Мариной, вдовой убитого под
Новочеркасском вахмистра Михаила Пояркова. Ей в ту осень перевалило за
сорок, но она еще сохранила в полном и сильном теле, в смуглом лице
степную, неяркую красоту.
В октябре Андрей крыл ей хату чаканом. Перед сумерками она позвала его
в хату, расторопно накрыла стол, поставила чашку с борщом, кинула на
колени Андрею расшитый чистый рушник, сама села напротив; подперев
остроскулую щеку ладонью. Андрей искоса, молча посматривал на гордую ее
голову, отягощенную глянцевито-черным узлом волос. Были они у нее густы,
на вид жестки, как конская грива, но возле крохотных ушей по-детски
беспокойно и мягко курчавились. Марина в упор щурила на Андрея удлиненный,
чуть косой в разрезе черный глаз.
- Подлить еще? - спросила она.
- Ну, что ж, - согласился Андрей и ладонью вытер белесый ус.
Он было приналег опять на борщ. Марина снова, сидя против него,
смотрела зверино-сторожким и ждущим взглядом, но как-то нечаянно увидел
Андрей на ее полной шее стремительно пульсирующую синюю жилку и почему-то
смутился, отложил ложку.
- Чего же ты? - Она недоуменно взмахнула черными крыльями бровей.
- Наелся. Спасибо. Завтра утрецом приду, докрою.
Марина обошла стол. Медленно обнажая в улыбке плотно слитые зубы,
прижимаясь к Андрею большой мягкой грудью, шепотом спросила:
- А может, у меня заночуешь?
- И это можно, - не нашелся иного сказать растерявшийся Андрей.
И Марина, мстя за глупое слово, согнула в поклоне полнеющий стан.
- То-то, спасибо, кормилец! Уважил бедную вдову... А я-то, грешница,
боялась, думала - откажешься...
Она проворно дунула на жирник, в потемках постелила постель, заперла на
задвижку дверь в сенях и с презрением, с чуть заметной досадой сказала:
- В тебе казачьего - поганая капля. Ведерник тамбовский тебя делал.
- Как так? - обиделся Андрей и даже сапог перестал стаскивать.
- Так же, как и других прочих. По глазам судить - лихие они у тебя, а
вот у бабы попросить робеешь. Тоже, кресты на войне получал! - Она
заговорила невнятней, зажав зубами шпильки, расплетая волосы. - Моего Мишу
помнишь ты? Он ростом меньше меня был. Ты - ровней мне, а он чудок меньше.
Так вот я его любила за одну смелость. Он и самому сильному, бывало, в
кабаке не уступит, хоть нос в крови, а он все непобитый. Может, через это
он и помер. Он ить знал, за что я его любила... - с гордостью закончила
она.
Андрей вспомнил рассказы хуторских казаков - однополчан Марининого
мужа, бывших свидетелями его смерти: будучи в рекогносцировке, он повел
свой взвод в атаку на вдвое превосходящий числом разъезд красноармейцев,
те "льюисом" обратили их в бегство, выбили из седел в угон четырех
казаков, а самого Михаила Пояркова отрезали от остальных, попытались
догнать. Троих преследовавших его красноармейцев он в упор убил,
отстреливаясь на скаку, а сам, будучи лучшим в полку по джигитовке, начал
вольтижировать, спасаясь от выстрелов, и ускакал бы, но конь попал ногой в
какую-то ямину, переломил при падении ногу хозяину. Тут-то и подошел конец
лихому вахмистру...
Андрей улыбнулся, вспомнив рассказ о смерти Пояркова.
Марина легла; часто дыша, придвинулась к Андрею.
Через полчаса она, продолжая начатый разговор, прошептала:
- Мишку за смелость любила, а вот тебя... так, ни за что, - и прижалась
к груди Андрея маленьким пылающим ухом. А ему в полутемноте показалось,
что глаз ее светится огнисто и непокорно, как у норовистой ненаезженной
лошади.
Уже перед зарей она спросила:
- Придешь завтра хату докрывать?
- Ну, а то как же? - удивился Андрей.
- Не ходи...
- Почему такое?
- Ну, уж какой из тебя крыльщик! Дед Щукарь лучше тебя кроет, - и
громко засмеялась. - Нарочно тебя покликала!.. Чем же, окромя, примануть?
То-то ты мне убытку наделал! Хату все одно надо перекрывать под корешок.
Через два дня хату перекрывал дед Щукарь, хуля перед хозяйкой
никудышную работу Андрея.
А Андрей с той поры каждую ночь стал наведываться к Марине. И сладка
показалась ему любовь бабы на десять лет его старше, сладка, как лесовое
яблоко-зимовка, запаленное первым заморозком...
В хуторе об их связи скоро узнали и встретили ее по-разному. Мать
Андрея поплакала, пожалилась соседкам: "Страма! Со старухой связался". Но
потом смирилась, притихла. Нюрка, соседская девка, с которой при случае
Андрей и пошучивал и баловался, долго избегала с ним встреч, но как-то еще
по чернотропу, на рубке хвороста встретилась лицом к лицу, побледнела.
- Оседлала тебя старуха? - спросила она, улыбаясь дрожащими губами и не
пытаясь скрывать блеснувших под ресницами слез.
- Дыхнуть нечем! - пробовал отшучиваться Андрей.
- Моложе аль не нашлось бы? - отходя, спросила Нюрка.
- Да я сам-то, глянь-ка, какой, - Андрей снял папаху, указывая голицей
на свою иссеченную сединой голову.
- А я, дура, и седого тебя, кобеля, прилюбила! Ну, стало быть, прощай,
- и ушла, оскорбленно неся голову.
Макар Нагульнов коротко сказал:
- Не одобряю, Андрюха! Вахмистра она из тебя сделает и мелкого
собственника. Ну-ну, шутю, не видишь, что ли?
- Женись уж на ней законным путем, - однажды раздобрилась мать. - Пущай
в снохах походит.
- Не к чему, - уклончиво отвечал Андрей.
Марина - будто двадцать лет с плеч скинула. Она встречала Андрея по
ночам, сдержанно сияя чуть косо поставленными глазами, обнимала его с
мужской силой, и до белой зорьки не сходил со скуластых смуглых щек ее
вишневый, яркий румянец. Будто девичье время вернулось к ней! Она вышивала
Андрею цветные и сборные из шелковых лоскутков кисеты, преданно ловила
каждое его движенье, заискивала, потом с чудовищной силой проснулись в ней
ревность и страх потерять Андрея. Она стала ходить на собрания только для
того, чтобы там наблюдать за ним - не играет ли он с молодыми бабами? Не
глядит ли на какую? Андрей первое время тяготился такой неожиданно
пришедшей опекой, ругал Марину и даже несколько раз побил, а потом привык,
и его чувству мужского самолюбия это обстоятельство стало даже льстить.
Марина, выдабриваясь, отдала ему всю мужнину одежду. И вот Андрей, до того
ходивший голодранцем, - не стыдясь, на правах преемника, защеголял по
Гремячему в суконных вахмистровых шароварах и рубахах, рукава и воротники
которых были ему заметно коротки и узковаты.
Он помогал своей любушке в хозяйстве, с охоты нес ей убитого зайца или
вязанку куропаток. Но Марина никогда не злоупотребляла своей властью и не
обделяла матери Андрея, хотя и относилась к ней с чувством скрытой
враждебности.
Да она и сама неплохо справлялась с хозяйством и могла бы легко
обходиться без мужской помощи. Не раз Андрей со скрытым удовольствием
наблюдал, как она подымает на вилах трехпудовый ворох пшеницы, опутанной
розовой повителью, или, сидя, на лобогрейке, мечет из-под стрекочущих
крыльев валы скошенного полнозерного ячменя. В ней было много мужской
ухватистости и силы. Даже лошадь она запрягала по-мужски, упираясь в ободь
клеща, разом затягивая супонь.
С годами чувство к Марине застарело, надежно укоренилось. Андрей
изредка вспоминал о первой жене, но воспоминания уже не приносили прежней
режущей боли. Иногда лишь, встречаясь со старшим сыном Аникея Девяткина,
эмигрировавшего во Францию, бледнел: так разительно было сходство между
отцом и сыном.
А потом опять в работе, в борьбе за кусок хлеба, в суете рассасывалась
злоба и, тупая, ноющая, уходила боль, похожая на ту, которую иногда
испытывал он от рубца на лбу - памятки, оставленной некогда палашом
мадьярского офицера...


С собрания бедноты Андрей пошел прямо к Марине. Она пряла шерсть,
дожидаясь его. В низенькой комнатушке снотворно жужжала прялка, было жарко
натоплено. Кучерявый озорной козленок цокотал по земляному полу крохотными
копытцами, намереваясь скакнуть на кровать.
Разметнов раздраженно поморщился:
- Погоди гонять кружало!
Марина сняла с подлапника прялки обутую в остроносый чирик ногу, сладко
потянулась, выгибая широкую, как конский круп, спину.
- Чего ж на собрании было?
- Кулаков завтра начнем потрошить.
- Взаправди?
- В колхоз нынче беднота вступила всем собранием. - Андрей, не снимая
пиджака, прилег на кровать, схватил на руки козленка - теплый шерстяной
комочек. - Ты завтра неси заявление.
- Какое? - изумилась Марина.
- О принятии в колхоз.
Марина вспыхнула, с силой сунула к печи прялку.
- Да ты никак одурел? Чего я там не видала?
- Давай, Марина, об этом не спорить. Тебе надо быть в колхозе. Скажут
про меня: "Людей в колхоз завлекает, а Марину свою отгородил". Совесть
будет зазревать.
- Я не пойду! Все одно не пойду! - Марина прошла мимо кровати, опахнув
Андрея запахом пота и разгоряченного тела.
- Тогда, гляди, придется нам - горшок об горшок и врозь.
- Загрозил!
- Я не грожу, а только мне иначе нельзя.
- Ну и ступай! Поведу я им свою коровенку, а сама с чем буду? Ты же
придешь, трескать будешь просить!
- Молоко будет обчее.
- Может, и бабы будут обчие? Через это ты и пужаешь?
- Побил бы тебя, да что-то охоты нет. - Андрей столкнул на пол
козленка, потянулся к шапке и, как удавку, захлестнул на шее пуховый
шарфишко.
"Каждого черта надо уговаривать да просить! Маришка, и эта в дыбки
становится. Что же завтра на обчем собрании будет? Побьют, ежели дюже
нажимать", - злобно думал он, шагая к своей хате. Он долго не спал,
ворочался, слышал, как мать два раза вставала смотреть тесто. В сарае
голосил дьявольски горластый петух. Андрей с беспокойством думал о
завтрашнем дне, о ставшей на пороге перестройке всего сельского хозяйства.
У него явилось опасение, что Давыдов, сухой и черствый (таким он ему
показался), каким-нибудь неосторожным поступком оттолкнет от колхоза
середняков. Но он вспомнил его коренастую, прочного литья фигуру, лицо
напряженное, собранное в комок, с жесткими складками по обочинам щек, с
усмешливо-умными глазами, вспомнил, как на собрании Давыдов, наклоняясь к
нему за спиной Нагульнова и дыша в лицо по-детски чистым, терпко-винным
запахом щербатого рта, сказал во время выступления Любишкина: "Партизан-то
парень грубой [хороший], но вы его забросили, не воспитали, факт! Надо над
ним поработать". Вспомнил и обрадованно решил: "Нет, этот не подведет,
Макара, вот кого надо взнуздывать! Как бы он в горячности не отчебучил
какое-нибудь колено. Макару попадет шлея под хвост - тогда и повозки не
собрать. Да, не собрать... А чего не собрать? Повозки... При чем тут
повозка? Макар... Титок... завтра..." Сон, подкравшись, гасил сознание.
Андрей засыпал, и с губ его медленно, как капли росы с желобка листа,
стекала улыбка.



6



Часов в семь утра Давыдов, придя в сельсовет, застал уже в сборе
четырнадцать человек гремяченской бедноты.
- А мы вас давно ждем, спозаранку, - улыбнулся Любишкин, забирая в свою
здоровенную ладонь руку Давыдова.
- Не терпится... - пояснил дед Щукарь.
Это он, одетый в белую бабью шубу, в первый день приезда Давыдова
перешучивался с ним во дворе сельсовета. С того дня он почел себя близким
знакомым Давыдова и обращался с ним, не в пример остальным, с
дружественной фамильярностью. Он так перед его приходом и говорил: "Как мы
с Давыдовым решим, так и будет. Он позавчера долго со мной калякал. Ну,
были промеж сурьезного и шутейные разговоры, а то все больше обсуждали с
ним планты, как колхоз устраивать. Веселый он человек, как и я..."
Давыдов узнал Щукаря по белой шубе и, сам того не зная, жестоко его
обидел:
- А, это ты, дед? Вот видишь: позавчера ты как будто огорчился, узнав,
для чего я приехал, а сегодня уже сам колхозник. Молодец!
- Некогда было... некогда, потому и ушел-то... - забормотал дед Щукарь,
боком отодвигаясь от Давыдова.
Было решено идти выселять кулаков, разбившись на две группы. Первая
должна была идти в верхнюю часть хутора, вторая - в нижнюю. Но Нагульнов,
которому Давыдов предложил руководить первой группой, категорически
отказался. Он нехорошо смутился под перекрестными взглядами, отозвал
Давыдова в сторону.
- Ты чего номера выкидываешь? - холодно спросил Давыдов.
- Я лучше пойду со второй группой в нижнюю часть.
- А какая разница?
Нагульнов покусал губы, отвернувшись, сказал:
- Об этом бы... Ну, да все равно узнаешь! Моя жена... Лушка... живет с
Тимофеем, сыном Фрола Дамаскова - кулака. Не хочу! Разговоры будут. В
нижнюю часть пойду, а Разметнов пущай с первой...
- Э, брат, разговоров бояться... но я не настаиваю. Пойдем со мной, со
второй группой.
Давыдов вдруг вспомнил, что ведь сегодня же он видел над бровью жены
Нагульнова, когда та подавала им завтракать, лимонно-зеленоватый
застарелый синяк; морщась и двигая шеей, словно за воротник ему попала
сенная труха, спросил:
- Это ты ей посадил фонарь? Бьешь?
- Нет, не я.
- А кто же?
- Он.
- Да кто "он"?
- Ну, Тимошка... Фролов сын...
Давыдов несколько минут недоумевающе молчал, а потом озлился:
- Да ну, к черту! Не понимаю! Пойдем, после об этом.
Нагульнов с Давыдовым, Любишкин, дед Щукарь и еще трое вышли из
сельсовета.
- С кого начнем? - Давыдов спрашивал, не глядя на Нагульнова. Оба они
по-разному чувствовали после разговора какую-то неловкость.
- С Титка.
По улице шли молча. Из окон на них любопытствующе посматривали бабы.
Детвора было увязалась следом, но Любишкин вытянул из плетня хворостину, и
догадливые ребята отстали. Уже когда подошли к дому Титка, Нагульнов, ни к
кому не обращаясь, сказал:
- Дом этот под правление колхоза занять. Просторный. А из сараев
сделать колхозную конюшню.
Дом действительно был просторный. Титок купил его в голодный двадцать
второй год за яловую корову и три пуда муки на соседнем хуторе Тубянском.
Вся семья бывших владельцев вымерла. Некому было потом судиться с Титком
за кабальную сделку. - Он перевез дом в Гремячий, перекрыл крышу, поставил
рубленые сараи и конюшню, обстроился на вечность... С крашенного охрой
карниза смотрела на улицу затейливо сделанная маляром надпись славянского
письма: "Т.К. Бородин. Р.X. 1923 год".
Давыдов с любопытством оглядывал дом. Первый вошел в калитку Нагульнов.
На звяк щеколды из-под амбара выскочил огромный, волчьей окраски, цепной
кобель. Он рванулся без лая, стал на задние лапы, сверкая белым, пушистым
брюхом, и, задыхаясь, хрипя от перехватившего горло ошейника, глухо
зарычал. Бросаясь вперед, опрокидываясь на спину, несколько раз он пытался
перервать цепь, но, не осилив, помчался к конюшне, и над ним, катаясь по
железной протянутой до конюшни проволоке, певуче зазвенело цепное кольцо.
- Такой чертан сседлает - не вырвешься, - бормотал дед Щукарь, опасливо
косясь и на всякий случай держась поближе к плетню.
В курень вошли толпой. Жена Титка, худая, высокая баба, поила из
лоханки телка. Она со злобной подозрительностью оглядела нежданных гостей.
На приветствие буркнула что-то похожее на "черти тут носят".
- Тит дома? - спросил Нагульнов.
- Нету.
- А где же он?
- Не знаю, - отрезала хозяйка.
- Ты знаешь, Перфильевна, чего мы пришли? Мы... - загадочно начал было
дед Щукарь, но Нагульнов так ворохнул в его сторону глазами, что дед
судорожно глотнул слюну, крякнул и сел на лавку, не без внушительности
запахивая полы белой невыдубленной шубы.
- Кони дома? - спрашивал Нагульнов, словно и не замечая неласкового
приема.
- Дома.
- А быки?
- Нету. Вы чего явились-то?
- С тобой мы не могем... - снова начал было дед Щукарь, но на этот раз
Любишкин, пятясь к двери, потянул его за полу; дед, стремительно
увлекаемый в сени, так и не успел кончить фразу.
- Где же быки?
- Уехал на них Тит.
- Куда?
- Сказала тебе, не знаю!
Нагульнов мигнул Давыдову, вышел. Щукарю на ходу поднес к бороде кулак,
посоветовал:
- Ты молчи, пока тебя не спросят! - И к Давыдову: - Плохи дела! Надо
поглядеть, куда быки делись. Когда б он их не спровадил...
- Так без быков...
- Что ты! - испугался Нагульнов. - У него быки - первые в хуторе. Рога
не достанешь. Как можно! Надо и Титка и быков искать.
Пошептавшись с Любишкиным, они пошли к скотиньему базу, оттуда в сарай
и на гумно. Минут через пять Любишкин, вооружившись слегой, принудил
кобеля к отступлению, загнал под амбар, а Нагульнов вывел из конюшни
высокого серого коня, обротал его и, ухватившись за гриву, сел верхом.
- Ты чего это, Макар, не спросясь, распоряжаешься на чужом базу? -
закричала хозяйка, выбежав на крыльцо, руки - в бока. - Вот муж вернется,
я ему!.. Он с тобой потолкует!..
- Не ори! Я бы сам с ним потолковал, кабы он дома был. Товарищ Давыдов,
а ну-ка пойди сюда!
Давыдов, сбитый с толку поведением Нагульнова, подошел.
- С гумна свежие бычиные следы на шлях. Видать, Тит пронюхал, погнал
быков сдавать. А сани все под сараем. Брешет баба! Идите пока кончайте
Кочетова, а я побегу верхи в Тубянской. Окромя гнать ему их некуда.
Сломи-ка мне хворостинку погонять.
Прямо через гумно Нагульнов направился на шлях. За ним восставала белая
пыль, медленно оседая на плетнях и на ветках бурьяна слепяще-ярким
кристаллическим серебром. Бычачьи следы и рядом копытный след лошади
тянулись до шляха, там исчезали. Нагульнов проскакал по направлению к
Тубянскому саженей сто. По пути на снежных переносах он видел все те же
следы, чуть присыпанные поземкой, и, успокоившись, что направление верное,
поехал тише. Так отмахал он версты полторы, как вдруг на новом переносе
следов не оказалось. Круто повернул коня, спрыгнул, внимательно
разглядывая, не замело ли их снегом. Перенос был не тронут, девственно
чист. В самом низу виднелись крестики сорочьих следов. Выругавшись,
Нагульнов поехал назад уже шагом, поглядывая по сторонам. На следы напал
вскоре. Быки, оказалось, свернули со шляха неподалеку от толоки. На
быстрой рыси Нагульнов следы их просмотрел. Он сообразил, что Титок
направился через бугор прямиком в хутор Войсковой. "Должно быть, к
кому-нибудь из знакомцев", - подумал, направляя по следам и сдерживая бег
коня. На той стороне Бугра, возле Мертвого буерака, приметил на снегу
бычий помет, остановился: помет был свежий, на нем только недавно
изморозью, тончайшей пленкой лег ледок. Нагульнов нащупал в кармане
полушубка холодную колодку нагана. В буерак спустился шагом. Еще с
полверсты проехал и только тогда увидел неподалеку, за купой голых дубов,
верхового и пару разналыганных быков. Верховой помахивал на быков
налыгачем, горбился в седле. Из-за плеч его схватывался синий табачный
дымок, таял навстречу.
- Поворачивай!
Титок остановил заржавшую кобылу, оглянулся, выплюнул цигарку и
медленно заехал быкам наперед, негромко сказал:
- Что так? Тпру-у, гоф, стойте!
Нагульнов подъехал. Титок встретил его долгим взглядом.
- Ты куда направлялся?
- Быков продать хотел, Макар. Я не скрываюсь. - Титок высморкался.
Рыжие, вислые, как у монгола, усы тщательно вытер рукавицей.
Они стояли, не спешиваясь, друг против друга: Лошади их с похрапом
обнюхивались. Опаленное ветром лицо Нагульнова было разгорячено, зло.
Титок внешне спокоен и тих.
- Завертывай быков и гони домой! - приказал Нагульнов, отъезжая в
сторону.
Одну минуту Титок колебался... Он перебирал поводья, нагнув дремотно
голову, полузакрыв глаза, и в своем сером домотканом зипуне с накинутым на
рваный малахай капюшоном был похож на дремлющего ястреба. "Если у него под
зипуном что-нибудь есть, то он сейчас расстегнет крючок", - думал
Нагульнов, глаз не спуская с неподвижного Титка. Но тот, словно очнувшись,
махнул налыгачем. Быки пошли своим следом обратно.
- Забирать будете? Раскулачивать? - после долгого молчания спросил
Титок, сверкнув на Нагульнова из-под надвинутого на брови капюшона синими
белками.
- Дожился! Гоню тебя, как пленного гада! - не выдержав, вскричал
Нагульнов.
Титок поежился. До самого бугра молчал. Потом спросил:
- Меня куда будете девать?
- Вышлем. Это что у тебя под зипуном выпинается?
- Отрез. - Титок искоса глянул на Нагульнова, распахнул полу зипуна.
Из кармана сюртука белым мослом выглянула небрежно оструганная
залапанная рукоять обреза.
- Дай-ка его мне. - Нагульнов протянул руку, но Титок спокойно отвел
ее.
- Нет, не дам! - и улыбнулся, оголяя под вислыми усами черные;
обкуренные зубы, глядя на Нагульнова острыми, как у хоря, но веселыми
глазами. - Не дам! Имущество забираете, да еще отрез последний? Кулак
должен быть с отрезом, так про него в газетах пишут. Беспременно чтобы с
отрезом. Я, может, им хлеб насущный добывать буду, а? Селькоры мне без
надобностев...
Он смеялся, покачивая головой, рук с луки не снимал, и Нагульнов не
стал настаивать на выдаче обреза. "Там, в хуторе, я тебя обломаю", - решил
он.
- Зачем, небось, думаешь, Макар, он с отрезом поехал? - продолжал
Титок. - Греха с ним... Он у меня черт-те с каких пор, тогда ишо принес с
хохлачьего восстания, помнишь? Ну, лежит себе отрез, приржавел. Я его
почистил, смазал, - чин чином, думаю, может, от зверя или от лихого
человека сгодится. А вчера узнал, что вы собираетесь идти кулаков
перетряхать... Только не смикитил я, что вы нонче тронетесь... А то бы я с
быками-то ишо ночью командировался...
- От кого узнал?
- Ну, вот скажи ему! Слухом земля полная. Да-а-а, и обсоветовали ночью
с бабой быков в надежные руки сдать. Отрез я с собой зацепил, хотел
прихоронить в степе, чтобы не нашли случаем на базу, да прижалел, и ты -
вот он! Так у меня под коленками и зашшекотало! - оживленно говорил он,
насмешливо играя глазами, тесня коня Нагульнова грудью кобылицы.
- Ты шутки потом будешь шутить, Титок! А зараз построжей держись.
- Ха! Мне самое теперя и шутковать. Завоевал себе сладкую жизню,
справедливую власть оборонял, а она меня за хиршу... [хирша - загривок] -
Голос Титка оборванно осекся.
С этого момента он ехал молча, нарочно придерживал кобылу, норовя
пропустить Макара хоть на пол-лошади вперед, но тот из опаски тоже
приотставал. Быки далеко ушли от них.
- Шевели, шевели! - говорил Нагульнов, напряженно посматривая на Титка,
сжимая в кармане наган. Уж он-то знал Титка! Знал, его, как никто. - Да ты
не отставай! Стрельнуть ежели думаешь, все равно не придется, не успеешь.
- А ты пужливый стал! - улыбнулся Титок и, хлестнув коня налыгачем,
поскакал вперед.



7



Андрей Разметнов со своей группой пришел к Фролу Дамаскову, когда тот с
семьей полудновал. За столом сидели: сам Фрол - маленький, тщедушный
старичишка с клиноватой бороденкой и оторванной левой ноздрей (еще в
детстве обезобразил лицо, падая с яблони, отсюда и прозвище Рваный), его
жена, дородная и величественная старуха, сын Тимофей - парень лет двадцати
двух, и дочь - девка на выданье.
Похожий на мать, статный и красивый, из-за стола встал Тимофей. Он
вытер тряпкой яркие губы под юношески пушистыми усами, сощурил наглые,
навыкат глаза и с развязностью лучшего в хуторе гармониста, девичьего
любимца, указал рукой:
- Проходите, садитесь, дорогие властя!
- Нам садиться некогда, - Андрей достал из папки лист. - Собрание
бедноты постановило тебя, гражданин Фрол Дамасков, выселить из дома,
конфисковать все имущество и скот. Так что ты кончай, полуднуй и
выгружайся из дому. Зараз мы произведем опись имущества.
- Это почему же такое? - кинув ложку, Фрол встал.
- Уничтожаем тебя как кулацкий класс, - пояснил ему Демка Ушаков.
Фрол пошел в горницу, поскрипывая добротными, подшитыми кожей
валенками, вынес оттуда бумажку.
- Вот справка, ты сам, Разметнов, ее подписывал.
- Какая справка?
- Об том, что я хлеб выполнил.
- Хлеб тут ни при чем.
- А за что же меня из дому выгонять и конфисковать?
- Беднота постановила, я же тебе пояснил.
- Таких законов нету! - резко крикнул Тимофей. - Вы грабиловку
устраиваете! Папаня, я зараз в рик поеду. Где седло?
- Ты в рик пеший пойдешь, ежели хочешь. Коня не дам. - Андрей присел к
краю стола, достал карандаш и бумагу...
У Фрола синевой налился рваный нос, затряслась голова. Он как стоял,
так и опустился на пол, с трудом шевеля распухшим, почернелым языком.
- Сссук-ки-ны!.. Сукины сыны! Грабьте! Режьте!
- Папаня, встаньте, ради Христа! - заплакала девка, подхватывая отца
под мышки.
Фрол оправился, встал, лег на лавку и уже безучастно слушал, как Демка
Ушаков и высокий застенчивый Михаил Игнатенок диктуют Разметнову:
- Кровать железная с белыми шарами, перина, три подушки, ишо две
кровати деревянных...
- Горка с посудой. И посуду всю говорить? Да ну ее под такую голень!
- Двенадцать стульев, одна длинная стула со спинкой. Гармоня-трехрядка.
- Гармонь не дам! - Тимофей выхватил ее из рук Демки. - Не лезь,
косоглазый, а то нос расшибу!
- Я тебе так расшибу, что и мать не отмоет!
- Ключи от сундуков давай, хозяйка.
- Не давайте им, маманя! Нехай ломают, ежели такие права у них есть!
- Есть у нас права ломать? - оживляясь, спросил Демид Молчун, известный
тем, что говорил только при крайней необходимости, а остальное время молча
работал, молча курил с казаками, собравшимися в праздник на проулке, молча
сидел на собраниях и, обычно только изредка отвечая на вопросы
собеседника, улыбался виновато и жалостно.
Распахнутый мир был полон для Демида излишне громких звуков. Они
наливали жизнь до краев; не затихая и ночью, мешали прислушиваться к
тишине, нарушали то мудрое молчание, которым полны бывают степь и лес под
осень. Не любил Демид Людского гомона. Жил он на отшибе в конце хутора,
был работящим и по силе первым во всей округе. Но как-то пятнила его
судьба обидами, обделяла, как пасынка... Он пять лет жил у Фрола Дамаскова
в работниках, потом женился, отошел на свое хозяйство. Не успел
обстроиться - погорел. Через год еще раз пожар оставил ему на подворье
одни пахнущие дымом сохи. А вскоре ушла жена, заявив: "Два года жила с
тобой и двух слов не слыхала. Нет уж, живи один! Мне в лесу с бирюком и то
веселей будет. Тут с тобой и умом тронешься. Сама с собой уж начала я
гутарить..."
А ведь была привыкла к Демиду баба. Первые месяцы, правда, плакала,
приставала к мужу: "Демидушка! Ты хоть погутарь со мной. Ну, скажи
словцо!" Демид только улыбался тихой ребячьей улыбкой, почесывая волосатую
грудь. А когда уж становилось невтерпеж от докучаний жены, нутряным басом
говорил: "Чисто сорока ты!" - и уходил. Демида почему-то окрестила молва
человеком гордым и хитрым, из тех, что "себе на уме". Может быть, потому,
что всю жизнь дичился он шумоватых людей и громкого звука?
Поэтому-то Андрей и вскинул голову, заслышав над собой глухой гром
Демидова голоса.
- Права? - переспросил он, смотря на Молчуна так, как будто увидел его
впервые. - Есть права!
Демид, косолапо ступая, грязня пол мокрыми, изношенными чириками, пошел
в горницу. Улыбаясь, легко, как ветку, отодвинул рукой стоявшего в дверях
Тимофея и - мимо горки с жалобно зазвеневшей под его шагами посудой - к
сундуку. Присел на корточки, повертел в пальцах увесистый замок. Через
минуту замок со сломанной шейкой лежал на сундуке, а Аркашка Менок, с
нескрываемым изумлением оглядывая Молчуна, восхищенно воскликнул:
- Вот бы с кем поменяться силенкой!
Андрей не успевал записывать. Из горницы, из зала Демка Ушаков, Аркашка
и тетка Василиса - единственная женщина в Андреевой группе - наперебой
разноголосо выкрикивали:
- Шуба бабья, донская!
- Тулуп!
- Три пары новых сапог с калошами!
- Четыре отреза сукна!
- Андрей! Разметнов! Тут, парнишка, товару на воз не заберешь! И ситцу,
и сатин черный, и всякая иная...
Направившись в горницу, Андрей услышал из сеней девичьи причитания,
крик хозяйки и урезонивающий голос Игнатенка. Андрей распахнул дверь:
- В чем тут у вас?
Опухшая от слез курносая хозяйская дочь ревела белугой, прислонясь к
двери. Возле нее металась и кудахтала мать, а Игнатенок, весь красный,
смущенно улыбаясь, тянул девку за подол.
- Ты чего тут?! - Андрей, не разобрав, в чем дело, задохнулся от гнева,
с силой толкнул Игнатенка. Тот упал на спину, задрав длинные ноги в
валяных опорках. - Тут кругом политика! Наступление на врага, а ты девок
по углам лапаешь?! А под суд за...
- Да ты постой, погоди! - Игнатенок испуганно вскочил с пола. - На кой
она мне... снилась! Лапать ее! Ты погляди, она на себя девятую юбку
натягивает! Я не допущаю к тому, а ты - пихаться...
Тут только Андрей доглядел, что девка, под шумок вытащившая из горницы
узел с нарядами, и в самом деле уже успела натянуть на себя ворох
шерстяных платьев. Она, забившись в угол, одергивала подол, странно
неповоротливая, кургузая от множества стеснявших движения одежин. Андрею
стали противны и жалки ее мокрые, красные, как у кролика, глаза. Он
хлопнул дверью, сказал Игнатенку:
- Не моги ее телешить! Что успела одеть, - черт с ней, а узел забери.
Опись находившегося в доме имущества подходила к концу.
- Ключи от амбара, - потребовал Андрей.
Фрол, черный, как обугленный пень, махнул рукой.
- Нету ключей!
- Иди ломай, - приказал Андрей Демиду.
Тот направился к амбару, по пути выдернув из арбы шкворень.
Пятифунтовый замок-гирю с трудом одолели топором.
- Ты притолоку-то не руби! Наш теперь амбар, ты по-хозяйски. Легше!
Легше! - советовал сопевшему Молчуну Демка.
Начали перемерять хлеб.
- Может, его зараз и подсеем? Вон в сусеке грохот [большое решето]
лежит, - предложил опьяневший от радости Игнатенок.
Его высмеяли и долго еще шутили, насыпая в меры тяжеловесную пшеницу.
- Тут ишо можно на хлебозаготовку пудов двести ссыпать, - по колено
бродя в зерне, говорил Демка Ушаков. Он кидал пшеницу лопатой к выгребу
закрома, хватал ее рукой, цедил сквозь пальцы.
- По пульке дюже должна заважить.
- Куда там! Червонного золота пашеница, только, видать, в земле была:
видишь, тронутая.
Аркашка Менок и еще один парень из группы хозяйничали на базу. Аркашка
поглаживал русую бороду, указывал на бычий помет с торчавшими из него
непереваренными зернами кукурузы:
- Как же им не работать! Хлеб чистый едят, а у нас в товариществе и
сенца внатруску.
Из амбара неслись оживленные голоса, хохот, пахучая хлебная пыль,
иногда крепко присоленное слово... Андрей вернулся в дом. Хозяйка с
дочерью собрали в мешок чугуны и посуду. Фрол, по-покойницки скрестив на
груди пальцы, лежал на лавке уже в одних чулках. Присмиревший Тимофей
взглянул ненавидяще, отвернулся к окну.
В горнице Андрей увидел сидевшего на корточках Молчуна. На нем были
новые, подшитые кожей Фроловы валенки... Не видя вошедшего Андрея, он
черпал столовой ложкой мед из ведерного жестяного бака и ел, сладко
жмурясь, причмокивая, роняя на бороду желтые тянкие капли...



8



Нагульнов с Титком вернулись в хутор уже в полдень. За время их
отсутствия Давыдов описал имущество в двух кулацких хозяйствах, выселил
самих хозяе

Сторінки

Подякувати Помилка?

Дочати пiзнiше / подiлитися