Михаил Шолохов. Поднятая целина
сторінка №7
...м.Яков Лукич помедлил и открыл дверь: "Будь что будет!" Вошел кто-то
низенький, закутанный башлыком. Половцев ввел его к себе, наглухо закрыл
дверь, и часа полтора из горенки слышался приглушенный, торопливый
разговор. Тем временем сын Якова Лукича положил лошади приехавшего
нарочного сена, ослабил подпруги седла, разнуздал.
Потом коннонарочные стали приезжать почти каждый день, но уже не в
полночь, а ближе к заре, часов около трех-четырех ночи. Приезжали, видимо,
из более дальних мест, нежели первый.
Раздвоенной диковинной жизнью жил эти дни Яков Лукич. С утра шел в
правление колхоза, разговаривал с Давыдовым, Нагульновым, с плотниками, с
бригадирами. Заботы по устройству базов для скота, протравке хлеба,
ремонту инвентаря не давали и минуты для посторонних размышлений.
Деятельный Яков Лукич неожиданно для него самого попал в родную его сердцу
обстановку деловой суеты и вечной озабоченности, лишь с тою существенной
разницей, что теперь он мотался по хутору, в поездках, в делах уже не ради
личного стяжания, а работая на колхоз. Но он и этому был рад, лишь бы
отвлечься от черных мыслей, не думать. Его увлекала работа, хотелось
делать, в голове рождались всяческие проекты. Он ревностно брался за
утепление базов, за стройку капитальной конюшни, руководил переноской
обобществленных амбаров и строительством нового колхозного амбара; а
вечером, как только утихала суета рабочего дня и приходило время идти
домой, при одной мысли, что там, в горенке, сидит Половцев, как
коршун-стервятник на могильном кургане, хмурый и страшный в своем
одиночестве, - у Якова Лукича начинало сосать под ложечкой, движения
становились вялыми, несказанная усталь борола тело... Он возвращался домой
и, перед тем как повечерять, шел к Половцеву.
- Говори, - приказывал тот, сворачивая цигарку, готовый жадно слушать.
И Яков Лукич рассказывал об истекшем в колхозных делах дне. Половцев
обычно выслушивал молча, лишь единственный раз, после того как Яков Лукич
сообщил о происшедшем распределении среди бедноты кулацкой одежды и обуви,
его прорвало; с бешенством, с клекотом в горле он крикнул:
- Весною глотки повырвем тем, кто брал! Всех этих... всю эту сволочь
возьми на список! Слышишь?
- Список у меня есть, Александр Анисимыч.
- Он у тебя здесь?
- При мне.
- Дай сюда!
Взял список и тщательно снял с него копию, полностью записывая имена,
отчества, фамилии и взятые вещи, ставя против фамилии каждого, получившего
одежду или обувь, крестик.
Поговорив с Половцевым, Яков Лукич шел вечерять, а перед сном опять шел
к нему и получал инструкции: что делать на следующий день.
Это по мысли Половцева Яков Лукич 8 февраля приказал нарядчику второй
бригады выделить четыре подводы с людьми и привезти к воловням речного
песку. Песок привезли. Яков Лукич распорядился начисто вычистить земляные
полы воловен, присыпать их песком. К концу работы на баз второй бригады
пришел Давыдов.
- Что это вы с песком возитесь? - спросил он у Демида Молчуна,
назначенного бригадным воловником.
- Присыпаем.
- Зачем?
Молчание.
- Зачем, спрашиваю.
- Не знаю.
- Кто распорядился сыпать здесь песок?
- Завхоз.
- А что он говорил?
- Мол, чистоту блюдите... Выдумляет, сукин сын!
- Это хорошо, факт! Действительно, будет чистота, а то навоз и вонь
тут, как раз еще волы могут заразиться. Им тоже чистоту подавай, так
ветеринары говорят, факт. И ты напрасно, это самое... недовольство
выражаешь. Ведь даже смотреть сейчас на воловню приятно: песочек, чистота,
а? Как ты думаешь?
Но с Молчуном Давыдов не разговорился, - отмалчиваясь, тот ушел в
мякинник, а Давыдов, мысленно одобряя инициативу своего завхоза, пошел
обедать.
Перед вечером к нему прибежал Любишкин, озлобленно спросил:
- Вместо подстилок быкам, значится, с нонешнего дня песок сыпем?
- Да, песок.
- Да он, этот Островнов, что? С... с... сорвался, что ли? Где это
видано? И ты, товарищ Давыдов?.. Неужели же такую дурь одобряешь?
- А ты не волнуйся, Любишкин! Тут все дело в гигиене, и Островнов
правильно сделал. Безопасней, когда чисто: заразы не будет.
- Да какая же это гигиена, в рот ее махай! На чем же быку надо лежать?
Гля, какие морозы зараз давят! На соломе же ему тепло, а на песке,
поди-кась, полежи!
- Нет, ты уж, пожалуйста, не возражай! Надо бросать по старинке ходить
за скотом! Подо все мы должны подвести научную основу.
- Да какая же это основа? Эх!.. - Любишкин грохнул своей черной папахой
по голенищу, выскочил от Давыдова с рожей краснее калины.
А наутро двадцать три быка не могли встать с пола. Ночью замерзший
песок не пропускал бычиной мочи, бык ложился на мокрое и примерзал...
Некоторые поднялись, оставив на окаменелом песке клочья кожи, у четырех
отломились примерзшие хвосты, остальные передрогли, захворали.
Перестарался Яков Лукич, выполняя распоряжение Половцева, и еле
удержался на должности завхоза. "Морозь им быков вот этаким способом! Они
- дураки, поверят, что ты это для чистоты. Но лошадей мне блюди, чтобы все
были хоть нынче в строй!" - говорил накануне Половцев. И Яков Лукич
выполнил.
Утром его вызвал к себе Давыдов; заложив дверь на крючок, не поднимая
глаз, спросил:
- Ты что же?..
- Ошибка вышла, дорогой товарищ Давыдов! Да я... бож-же мой... Готов
волосья на себе рвать...
- Ты это что же, гад!.. - Давыдов побелел, разом вскинул на Якова
Лукича глаза, от гнева налитые слезами. - Вредительством занимаешься?.. Не
знал ты, что песок нельзя в станки сыпать? Не знал, что волы могут
примерзнуть?
- Быкам хотел... Видит бог, не знал!
- Замолчи ты с своим!.. Не поверю, чтобы ты - такой хозяйственный мужик
- не знал!
Яков Лукич заплакал: сморкаясь, бормотал все одно и то же:
- Чистоту хотел соблюсть... Чтоб навозу не было... Не знал, не додумал,
что оно так выйдет...
- Ступай, сдай дела Ушакову. Будем тебя судить.
- Товарищ Давыдов!..
- Выйди, говорят тебе!
После ухода Якова Лукича Давыдов уже спокойнее продумал случившееся.
Заподозрить Якова Лукича во вредительстве - теперь уже казалось ему - было
нелепо. Островнов ведь не был кулаком. И если его кое-кто иногда и называл
так, то это было вызвано просто мотивами личной неприязни. Однажды, вскоре
после того как Островнов был выдвинут завхозом, Любишкин как-то вскользь
бросил фразу: "Островнов сам - бывший кулак!" Давыдов тогда же проверил и
установил, что Яков Лукич много лет тому назад действительно жил
зажиточно, но потом неурожай разорил его, сделал середняком. Подумал,
подумал Давыдов и пришел к выводу, что Яков Лукич не виновен в несчастном
случае с быками, что присыпать воловню песком он заставил, движимый
желанием установить чистоту и отчасти, может быть, своим постоянным
стремлением к новшествам. "Если б он был вредителем, то не работал бы так
ударно, и потом ведь пара его быков тоже пострадала от этого, - думал
Давыдов. - Нет, Островнов - преданный нам колхозник, и случай с песком -
просто печальная ошибка, факт!" Он вспомнил, как Яков Лукич заботливо и
смекалисто устраивал теплые базы, как берег сено, как однажды, когда
заболели три колхозные лошади, он с вечера до утра пробыл на конюшне и
собственноручно ставил лошадям клизмы, вливал им внутрь конопляное масло,
чтобы прошли колики; а потом первый предложил выбросить из колхоза
виновника болезни лошадей - конюха первой бригады Куженкова, который, как
оказалось, в течение недели кормил лошадей одной житной соломой. По
наблюдению Давыдова, о лошадях Яков Лукич заботился, пожалуй, больше, чем
кто-либо. Припомнив все это, Давыдов почувствовал себя пристыженным,
виноватым перед завхозом за свою вспышку неоправданного гнева. Ему было
неловко, что он так грубо накричал на хорошего колхозника, уважаемого
согражданами члена правления колхоза, и даже заподозрил его - виновного в
одной неосмотрительности - во вредительстве. "Какая чушь!" - Давыдов
взъерошил волосы, смущенно крякнул, вышел из комнаты.
Яков Лукич говорил со счетоводом, держа в руке связку ключей, губы его
обиженно дрожали...
- Ты вот что, Островнов... Ты дела не сдавай, продолжай работать, факт.
Но если у тебя такая штука снова получится... Словом, это самое... Вызови
из района ветеринарного фельдшера, а бригадирам скажи, чтобы обмороженных
быков освободили от нарядов.
Первая попытка Якова Лукича повредить колхозу окончилась для него
благополучно. Половцев временно освободил Островнова от следующих заданий,
так как был занят другим: к нему приехал - как всегда, ночью - новый
человек. Он отпустил подводу, вошел в курень, и тотчас же Половцев увлек
его к себе в горенку, приказал, чтобы никто не входил. Они проговорили
допоздна, и на следующее утро повеселевший Половцев позвал Якова Лукича к
себе.
- Вот, дорогой мой Яков Лукич, это - член нашего союза, так сказать,
наш соратник, подпоручик, а по-казачьему - хорунжий, Лятьевский Вацлав
Августович. Люби его и жалуй. А это - мой хозяин, казак старого закала, но
сейчас пребывающий в колхозе завхозом... Можно сказать - советский
служащий...
Подпоручик привстал с кровати, протянул Якову Лукичу белую широкую
ладонь. На вид был он лет тридцати, желтолиц и худощав. Черные вьющиеся
волосы, зачесанные вверх, ниспадали до стоячего воротника черной сатиновой
рубахи. Под прямыми веселыми губами реденькие курчавились усы. Левый глаз
был навек прижмурен, видимо после контузии; под ним недвижно бугрилась
собранная в мертвые складки кожа, сухая и безжизненная, как осенний лист.
Но прижмуренный глаз не нарушал, а как бы подчеркивал веселое, смешливое
выражение лица бывшего подпоручика Лятьевского. Казалось, что карий глаз
его вот-вот ехидно мигнет, кожа расправится и лучистыми морщинами поползет
к виску, а сам жизнерадостный подпоручик расхохочется молодо и
заразительно. Кажущаяся мешковатость одежды была нарочита, она не стесняла
резких движений хозяина и не скрывала его щеголеватой выправки.
Половцев в этот день был необычно весел, любезен даже с Яковом Лукичом.
Ничего не значащий разговор он вскоре закончил; поворачиваясь к Островнову
лицом, заявил:
- Подпоручик Лятьевский останется у тебя недели на две, а я сегодня,
как только стемнеет, уеду. Все, что понадобится Вацлаву Августовичу,
доставляй, все его приказы - мои приказы. Понял? Так-то, Яков свет Лукич!
- и значительно подчеркнул кладя пухложилую руку на колено Якова Лукича: -
Скоро начнем! Еще немного осталось терпеть. Так и скажи нашим казакам,
пусть приободрятся духом. Ну, а теперь ступай, нам еще надо поговорить.
Случилось что-то необычайное, что понуждало Половцева выехать из
Гремячего Лога на две недели. Яков Лукич горел нетерпением узнать. С этой
целью он пробрался в зал, откуда Половцев когда-то подслушивал его
разговор с Давыдовым, приник ухом к тонкой переборке. Из-за стены, из
горенки, чуть слышный уловил он разговор:
Лятьевский. Безусловно, вам необходимо связаться с Быкадоровым... Его
превосходительство, разумеется, сообщит вам при свидании, что планы...
удобная ситуация... Это же замечательно! В Сальском округе...
бронепоезд... в случае поражения.
Половцев. Тссс!..
Лятьевский. Нас, надеюсь, никто не слышит?
Половцев. Но все же... Конспирация во всем...
Лятьевский (еще тише, так что Яков Лукич невольно утратил связность в
его речи). Поражения... конечно... Афганистан... При их помощи
пробраться...
Половцев. Но средства... ГПУ... (и дальше сплошное:
"бу-бу-бу-бу-бу...").
Лятьевский. Вариант таков: перейти границу... Минске... Минуя... Я вас
уверяю, что пограничная охрана... Отделе генштаба, безусловно, примут...
Полковник, фамилия мне известна... условная явка... Так ведь это же
могущественная помощь! Такое покровительство... Дело же не в субсидии...
Половцев. А мнение особого?
Лятьевский. Уверен, что генерал повторит... много! Мне ведено на
словах, что... крайне напряженное, используя... не упустить момента.
Голоса перешли на шепот, и Яков Лукич, так ничего и не понявший из
отрывочного разговора, вздохнул, пошел в правление колхоза. И снова, когда
подошел к бывшему Титкову дому и по привычке скользнул глазами по прибитой
над воротами белой доске с надписью: "Правление Гремяченского колхоза им.
Сталина", почувствовал обычную раздвоенность. А потом вспомнил подпоручика
Лятьевского и уверенные слова Половцева: "Скоро начнем!" - и со
злорадством, со злостью на себя подумал: "Скорее бы! А то я промеж ними и
колхозом раздерусь, как бык на сколизи!"
Ночью Половцев оседлал коня, уложил в переметные сумы все, свои бумаги,
взял харчей и попрощался. Яков Лукич слышал, как мимо окон весело, с
переплясом, с сухим чокотом копыт прошел-протанцевал под седлом
застоявшийся половцевский конь.
Новый жилец оказался человеком непоседливым и по-военному
бесцеремонным. Целыми днями он, веселый, улыбающийся, шатался по куреню,
шутил с бабами, не давал покою старой бабке, до смерти не любившей
табачного дыма; ходил, не боясь, что к Якову Лукичу заглянет кто-либо из
посторонних, так что Яков Лукич даже заметил ему:
- Вы бы поосторожней... Не ровен час, кто заявится и увидит вас, ваше
благородие.
- А у меня что, на лбу написано, что я - "ваше благородие"?
- Нет, да ить могут спросить, кто вы, откель...
- У меня, хозяин, липы полны карманы, а уж если туго будет, не поверят,
то предъявляю вот этот мандат... С ним всюду можно пройти! - и достал
из-за пазухи черный, матово поблескивающий маузер, все так же весело
улыбаясь, вызывающе глядя недвижным глазом, укрытым за бугристой складкой
кожи.
Веселость лихого подпоручика пришлась не по душе Якову Лукичу особенно
после того, как, возвращаясь однажды вечером из правления, он услыхал в
сенях приглушенные голоса, сдавленный смех, возню и, чиркнув спичкой,
увидел в углу за ящиком с отрубями одиноко блеснувший глаз Лятьевского, а
рядом красную, как кумач, сноху, смущенно одергивающую юбку и поправлявшую
сбитый на затылок платок... Яков Лукич, слова не молвя, шагнул было в
кухню, но Лятьевский нагнал его уже у порога, хлопнул по плечу, шепнул:
- Ты, папаша, - молчок... Сынишку своего не волнуй. У нас, у военных,
знаешь как? Быстрота и натиск! Кто смолоду не грешил, кхе, кгм... На-ка
вот папироску, закури... Ты сам со снохой не того? Ах ты, шельмец этакой!
Яков Лукич так растерялся, что взял папироску и только тогда вошел в
кухню, когда закурил от спички Лятьевского. А тот, угостив хозяина
огоньком, нравоучительно и подавляя зевоту, сказал:
- Когда тебе оказывают услугу, например, спичку зажигают, надо
благодарить. Эх ты, невежа, а еще завхоз! Раньше я бы тебя и в денщики не
взял.
"Ну, и жильца черт накачал на мою шею!" - подумал Яков Лукич.
Нахальство Лятьевского подействовало на него удручающе. Сына - Семена -
не было, он уехал по наряду в район за ветеринарным фельдшером. Но Яков
Лукич решил не говорить ему ничего, а сам позвал сноху в амбар и там ее
тихонько поучил, отхлестал бабочку чересседельней; но так как бил не по
лицу, а по спине и ниже, то наглядных следов побоев не оказалось. И даже
Семен ничего не заметил. Он вернулся из станицы ночью, жена собрала ему
вечерять, и, когда сама присела на лавку, на самый край, Семен простодушно
удивился:
- Чего это ты, как в гостях, садишься?
- Чирий у меня... вскочил... - Жененка Семенова вспыхнула, встала.
- А ты бы луку пожевала с хлебом да приложила, сразу вытянет, -
сердобольно посоветовал Яков Лукич, в это время сучивший возле пригрубка
дратву.
Сноха блеснула на него глазами, но ответила смиренно:
- Спасибо, батюшка, и так пройдет...
Лятьевскому изредка привозили пакеты. Он читал содержимое их и тотчас
же сжигал в грубке [печке]. Под конец стал попивать ночами, со снохой
Якова Лукича уже не заигрывал, поугрюмел и все чаще просил Якова Лукича
или Семена достать "поллитровочку", совал в руки новые, хрустящие
червонцы. Напиваясь, он склонен был к политическим разговорам, в
разговорах - к широким обобщениям и, по-своему, объективной оценке
действительности. Однажды в великое смущение поверг он Якова Лукича.
Зазвал его к себе в горенку, угостил водкой; цинически подмигивая,
спросил:
- Разваливаешь колхоз?
- Нет, зачем же, - притворено удивился Яков Лукич.
- Какими же ты методами работаешь?
- Как то есть?
- Какую работу ведешь? Ведь ты же диверсионер... Ну, что ты там
делаешь? Лошадей стрихнином травишь, орудия производства портишь или
что-либо еще?
- Лошадей мне не приказано трогать, даже совсем наоборот... - признался
Яков Лукич.
Последнее время он почти не пил, потому-то стакан водки подействовал на
него оглушающе, поманил на откровенность. Ему захотелось пожаловаться на
то, как болеет он душой, одновременно строя и разрушая обобществленное
хуторское хозяйство, но Лятьевский не дал ему говорить; выпив водку и
больше не наливая Якову Лукичу, спросил:
- А зачем ты, дура этакая стоеросовая, связался с нами? Ну,
спрашивается, зачем? За каким чертом? Половцеву и мне некуда деваться, мы
идем на смерть... Да, на смерть! Или мы победим, хотя, знаешь ли, хамлет,
шансов на победу прискорбно мало... Одна сотая процента, не больше! Но уж
мы таковы, нам терять нечего, кроме цепей, как говорят коммунисты. А вот
ты? Ты, по-моему, просто жертва вечерняя. Жить бы тебе да жить, дураку...
Положим, я не верю, чтобы такие, как ты, хамлеты могли построить
социализм, но все же... вы хоть воду бы взмутили в мировом болоте. А то
будет восстание, шлепнут тебя, седого дьявола, или просто заберут в плен и
как несознательного пошлют в Архангельскую губернию. Будешь там сосны
рубить до второго пришествия коммунизма... Эх ты, сапог! Мне - понятно,
почему - надо восставать, ведь я дворянин! У моего отца было пахотной
земли около пяти тысяч десятин да леса почти восемьсот. Мне и другим,
таким, как я, кровно обидно было ехать из своей страны и где-то на чужбине
в поте лица, что называется, добывать хлеб насущный. А ты? Кто ты такой?
Хлебороб и хлебоед! Жук навозный! Мало вас, сукиных сынов, казачишек,
пошлепали за гражданскую войну!
- Так житья же нам нету! - возражал Яков Лукич. - Налогами подушили,
ходобу забирают, нету единоличной жизни, а то, само собою, на кой вы нам
ляд, дворяне да разные подобные, и нужны. Я бы ни в жизню не пошел на
такой грех!
- Подумаешь, налоги! Будто бы в других странах крестьянство не платит
налогов. Еще больше платит!
- Не должно быть.
- Я тебя уверяю!
- Да вам откель же знать, как там живут и что платят?
- Жил там, знаю.
- Вы, стало быть, из-за границы приехали?
- А тебе-то что?
- Из интересу.
- Много будешь знать - очень скоро состаришься. Иди и принеси еще
водчонки.
Яков Лукич за водкой послал Семена, а сам, взалкав одиночества, ушел на
гумно и часа два сидел под прикладком соломы, думал: "Проклятый морщеный!
Наговорил, ажник голова распухла. Или это он меня спытывает, что скажу и
не пойду ли супротив их, а потом Александру Анисимычу передаст по прибытию
его... а энтот меня и рубанет, как Хопрова? Или, может, взаправди так
думает? Ить что у трезвого на уме, то у пьяного на языке... Может, и не
надо бы вязаться с Половцевым, потерпеть тихочко в колхозе годок-другой?
Может, власти и колхозы-то через год пораспущают, усмотрев, как плохо в
них дело идет? И опять бы я зажил человеком... Ах, боже мой, боже мой!
Куда теперь деваться? Не сносить мне головы... Зараз уж, видно,
одинаково... Хучь сову об пенек, хучь пеньком сову, а все одно сове не
воскресать..."
По гумну, перевалившись через плетень, заходил, хозяйствуя, ветер. Он
принес к скирду рассыпанную возле калитки солому, забил ее в лазы,
устроенные собаками, очесал взлохмаченные углы скирда, где солома не так
плотно слеглась, смел с вершины прикладка сухой снежок. Ветер был большой,
сильный, холодный. Яков Лукич долго пытался понять, с какой стороны он
дует, - и не мог. Казалось, что ветер топчется вокруг скирда и дует по
очереди со всех четырех сторон. В соломе - потревоженные ветром -
завозились мыши. Попискивая, бегали они своими потайными тропами, иногда
совсем близко от спины Якова Лукича, привалившегося к стенистому скирду.
Вслушиваясь в ветер, в шорох соломы, в мышиный писк и скрип колодезного
журавля, Яков Лукич словно бы придремал: все ночные звуки стали казаться
ему похожими на отдаленную диковинную и грустную музыку. Полузакрытыми
слезящимися глазами он смотрел на звездное небо, вдыхал запах соломы и
степного ветра; все окружающее казалось ему прекрасным и простым...
Но в полночь приехал от Половцева из хутора Войскового коннонарочный.
Лятьевский прочитал письмо, с пометкой на конверте: "В. срочно", разбудил
спавшего в кухне Якова Лукича:
- На-ка вот, прочитай.
Яков Лукич, протирая глаза, взял адресованное Лятьевскому письмо.
Чернильным карандашом на листке из записной книжки было четко, кое-где с
буквой "ять" и твердыми знаками, написано:
"Господин подпоручик!
Нами получены достоверные сведения о том, что ЦК большевиков собирает
среди хлеборобческого населения хлеб, якобы для колхозных посевов. На
самом деле хлеб этот пойдет для продажи за границу, а хлеборобы, в том
числе и колхозники, будут обречены на жестокий голод. Советская власть,
предчувствуя свой неминуемый и близкий конец, продает последний хлеб,
окончательно разоряет Россию. Приказываю Вам немедленно развернуть среди
населения Гремячего Лога, в коем Вы в настоящее время представляете наш
союз, агитацию против сбора мнимосеменного хлеба. Поставьте в известность
о содержании моего письма к Вам Я.Л. и обяжите его срочно повести
разъяснительную работу. Крайне необходимо во что бы то ни стало
воспрепятствовать засыпке хлеба".
Наутро Яков Лукич, не заходя в правление, отправился к Баннику и
остальным единомышленникам, завербованным им в "Союз освобождения Дона".
24
Бригада из трех человек, оставленная в Гремячем Логу командиром
агитколонны Кондратько, приступила к сбору семфонда. Под штаб бригады
заняли один из пустовавших кулацких домов. С самого утра молодой агроном
Ветютнев разрабатывал и уточнял при помощи Якова Лукича план весеннего
сева, давал справки приходившим казакам по вопросам сельского хозяйства,
остальное время неустанно наблюдал за очисткой и протравкой поступавшего в
амбары семзерна, изредка шел, как он говорил, "ветеринарить": лечить
чью-либо заболевшую корову или овцу. За "визит" он получал обычно
"натурой": обедал у хозяина заболевшей животины, а иногда даже приносил
товарищам корчажку молока или чугун вареной картошки. Остальные двое -
Порфирий Лубно, вальцовщик с окружной госмельницы, и комсомолец с
маслозавода Иван Найденов - вызывали в штаб гремяченцев, проверяли по
списку заведующего амбаром, сколько вызванный гражданин засыпал семян, в
меру сил и умения агитировали.
С первых же дней работы выяснилось, что засыпать семфонд придется с
немалыми трудностями и с большой оттяжкой в сроке. Все мероприятия,
предпринимавшиеся бригадой и местной ячейкой с целью ускорения темпов
сбора семян, наталкивались на огромное сопротивление со стороны
большинства колхозников и единоличников. По хутору поползли слухи, что
хлеб собирается для отправки за границу, что посева в этом году не будет,
что с часу на час ожидается война... Нагульнов ежедневно созывал собрания,
при помощи бригады разъяснял, опровергал нелепые слухи, грозил
жесточайшими карами тем, кто будет изобличен в "антисоветских
пропагандах", но хлеб продолжал поступать крайне медленно. Казаки норовили
с утра уехать куда-либо из дому, то в лес за дровишками, то за бурьяном,
или уйти к соседу и вместе с ним переждать в укромном месте тревожный
день, чтобы не являться по вызову в сельсовет или штаб бригады. Бабы же
вовсе перестали ходить на собрания, а когда на дом приходил из сельсовета
сиделец, то отделывались короткой фразой: "Хозяина моего дома нету, а я не
знаю".
Словно чья-то могущественная рука держала хлеб...
В штабе бригады обычно шли такие разговоры:
- Засыпал семенное?
- Нет.
- Почему?
- Зерна нету.
- Как это - нету?
- Да так, что очень просто... Думал приблюсть на посев, а потом сдал на
хлебозаготовку лишки, а самому жевать нечего было. Вот и потравил.
- Так ты что же, и сеять не думал?
- Думалось, да нечем...
Многие ссылались на то, что будто бы сдали по хлебозаготовке и
семенное. Давыдов - в правлении, а Ванюшка Найденов - в штабе рылись в
списках, в квитанциях ссыпного пункта, проверяли и изобличали
упорствующего в неправильной даче сведений: посевной, как оказывалось,
оставался. Иногда для этого нужно было подсчитать примерное количество
обмолота в двадцать девятом году, подсчитать общее количество сданного
хлебозаготовке хлеба и искать остаток. Но и тогда, когда обнаруживалось,
что хлеб оставался, упорствующий не сдавался:
- Оставалась пашеничка, спору нет. Да ить знаете, товарищи, как оно в
хозяйстве? Мы привыкли хлеб исть без весу, расходовать без меры. Мне
оставили по пуду на душу на месяц едоцкого, а я, к примеру, съедаю в день
по три-четыре фунта. А через то съедаю, что приварок плохой. Вот и
перерасход. Нету хлеба, хучь обыщите!
Нагульнов на собрании ячейки предложил было произвести обыск у наиболее
зажиточной части хуторян, не засыпавших семзерна, но этому воспротивились
Давыдов, Лубно, Найденов, Разметнов. Да и в директиве райкома по сбору
семфонда строжайше воспрещалось производить обыски.
За три дня работы бригады и правления колхоза по колхозному сектору
было засыпано только 480 пудов, а по единоличному - всего 35 пудов.
Колхозный актив полностью засыпал свою часть. Кондрат Майданников,
Любишкин, Дубцов, Демид Молчун, дед Щукарь, Аркашка Менок, кузнец Шалый,
Андрей Разметнов и другие привезли зерно в первый же день. На следующий -
с утра к общественному амбару шагом подъехали на двух подводах Семен Якова
Лукича и сам Яков Лукич. Лукич тотчас же пошел в правление, а Семка стал
сносить с саней чувалы с зерном. Принимал и вешал Демка Ушаков. Четыре
чувала Семен высыпал, а когда развязал гузырь пятого, Ушаков налетел на
него ястребом:
- Это таким зерном твой батя собирался сеять? - и сунул под нос Семена
горсть зерна.
- Каким это? - вспыхнул Семен. - Ты с косого глазу, видать, пшеницу за
кукурузу счел!
- Нет, не за кукурузу! Я - косой, да зрячей тебя, жулика! Обое вы с
батюшкой хороши, зна-а-аем! Это что? Семенное? Да ты нос не вороти! Ты
чего мне в чистую зерно насыпал, гадская морда?
Демка совал к лицу Семена ладонь, а на ладони лежала горстка сорного,
перемешанного с землею и викой зерна.
- Я вот зараз людей кликну.
- Да ты не ори! - испугался Семен. - Видно, по ошибке захватил чувал...
Зараз вернусь и переменю... Чудной, ей-бо! Ну, чего расходился-то, как
бондарский конь? Сказано - переменю, промашка вышла...
Демка забраковал шесть чувалов из четырнадцати привезенных. И когда
Семен попросил его помочь поднять на плечо один из чувалов с забракованным
зерном, Демка отвернулся к весам, будто не слыша.
- Не помогаешь, стало быть? - с дрожью в голосе спросил Семен.
- Совесть! Дома подымал, небось, легко было, а зараз почижелело? Сам
подымай, таковский!
Малиновый от натуги, Семен взял чувал поперек, понес...
За два следующих дня поступлений почти не было. На собрании ячейки
решено было идти по дворам. Давыдов накануне выехал в соседний район на
селекционную станцию, чтобы внеплановым порядком добыть на обсеменение
хотя нескольких гектаров засухоустойчивой яровой пшеницы, превосходно
выдерживавшей длительный период бездождья и давшей в прошлом году на
опытном поле станции отменный урожай. Яков Лукич и бригадир Агафон Дубцов
много говорили о новом сорте пшеницы, добытом на селекционной станции
путем скрещивания привозной "калифорнийской" с местной "белозернкой", и
Давыдов, за последнее время усиленно приналегавший по ночам на
агротехнические журналы, решил поехать на станцию добыть новой пшеницы.
Из поездки он вернулся 4 марта, а за день до его возвращения случилось
следующее: Макар Нагульнов, прикрепленный ко второй бригаде, с утра обошел
вместе с Любишкиным около тридцати дворов, а вечером, когда из сельсовета
ушли Разметнов и секретарь, стал вызывать туда тех домохозяев, дворы
которых не успел обойти днем. Человек четырех отпустил, так и не добившись
положительных результатов. "Нет хлеба на семена. Пущай государство дает".
Нагульнов уговаривал вначале спокойно, потом стал постукивать кулаком.
- Как же вы говорите, что хлеба нету? Вот ты, к примеру, Константин
Гаврилович, ить пудов триста намолотил осенью!
- А хлеб ты сдавал за меня государству?
- Сколько ты сдал?
- Ну, сто тридцать.
- Остатний где?
- Не знаешь где? Съел!
- Брешешь! Разорвет тебя - столько хлеба слопать! Семьи - шесть душ, да
чтобы столько хлеба съисть? Вези без разговору, а то из колхоза вышибем в
два счета!
- Увольняйте из колхозу, что хотите делайте, а хлеба, истинный Христос,
нету! Пущай власть хучь под процент отпустит...
- Ты повадился Советскую власть подсасывать. Деньги-то, какие брал в
кредит на покупку садилки и травокоски, возвернул кредитному товариществу?
То-то и есть! Энти денежки зажилил да ишо хлебом норовишь поджиться?
- Все одно теперича и травокоска и садилка - колхозные, самому не
довелось попользоваться, нечего и попрекать!
- Ты вези хлеб, а то плохо тебе будет! Закостенел в брехне! Совестно!
- Да я бы с великой душой, кабы он был...
Как ни бился Нагульнов, как ни уговаривал, чем ни грозил, а все же
пришлось отпустить не желавших засыпать семена.
Они вышли, минуты две переговаривались в сенях, потом заскрипели
сходцы. Немного погодя вошел единоличник Григорий Банник. Он, вероятно,
уже знал о том, чем кончился разговор с только что вышедшими из сельсовета
колхозниками, в углах губ его подрагивала самоуверенная, вызывающая
улыбочка. Нагульнов дрожащими руками расправил на столе список, глухо
сказал:
- Садись, Григорий Матвеич.
- Спасибо на приглашении.
Банник сел, широко расставив ноги.
- Что же это ты, Григорий Матвеич, семена не везешь?
- А мне зачем их везть?
- Так было же постановление общего собрания - и колхозникам и
единоличникам - семенной хлеб свезть. У тебя-то он есть?
- А то как же, конешно, есть.
Нагульнов заглянул в список: против фамилии Банника в графе
"предполагаемая площадь ярового посева в 1930 году" стояла цифра "6".
- Ты собирался в нонешнем году шесть га пшеницы сеять?
- Так точно.
- Значит, сорок два пуда семян имеешь?
- Все полностью имею, подсеянный и очищенный хлебец, как золотце!
- Ну, это ты - герой! - облегченно вздохнув, похвалил Нагульнов. - Вези
его завтра в общественный амбар. Могешь в своих мешках оставить. Мы от
единоличников даже в ихних мешках примаем, ежели не захочешь зерно мешать.
Привезешь, сдашь по весу заведующему, он наложит на мешки сюргучовые
печати, выдаст тебе расписку, а весною получишь свой хлеб целеньким. А то
многие жалуются, что не соблюли, поели. А в амбаре-то он надежней
сохранится.
- Ну, это ты, товарищ Нагульнов, оставь! - Банник развязно улыбнулся,
пригладил белесые усы. - Этот твой номер не пляшет! Хлеба я вам не дам.
- Это почему же, дозволь спросить?
- Потому что у меня он сохранней будет. А вам отдай его, а к весне и
порожних мешков не получишь. Мы зараз тоже ученые стали, на кривой не
объедешь!
Нагульнов сдвинул разлатые брови, чуть побледнел.
- Как же ты могешь сомневаться в Советской власти? Не веришь, значит?!
- Ну, да, не верю! Наслухались мы брехнев от вашего брата!
- Это кто же брехал? И в чем? - Нагульнов побледнел заметней, медленно
привстал.
Но Банник, словно не замечая, все так же тихо улыбался, показывая
ядреные редкие зубы, только голос его задрожал обидой и жгучей злобой,
когда он сказал:
- Соберете хлебец, а потом его на пароходы да в чужие земли? Антанабили
покупать, чтоб партийные со своими стрижеными бабами катались? Зна-а-аем,
на что нашу пашеничку гатите! Дожилися до равенства!
- Да ты одурел, чертяка! Ты чего это балабонишь?
- Небось одуреешь, коли тебя за глотку возьмут! Сто шешнадцать пудиков
по хлебозаготовке вывез! Да зараз последний, семенной хотите... чтоб детей
моих... оголодить...
- Цыц! Брешешь, гад! - Нагульнов грохнул кулаком по столу.
Свалились на пол счеты, опрокинулась склянка с чернилами. Густая
фиолетовая струя, блистая, проползла по бумаге, упала на полу дубленого
полушубка Банника. Банник смахнул чернила ладонью, встал. Глаза его
сузились, на углах губ вскипели белые заеди, с задавленным бешенством он
выхрипел:
- Ты на меня не цыкай! Ты на жену свою Лушку стучи кулаком, а я тебе не
жена! Ноне не двадцатый год, понял? А хлеба не дам... Кка-тись ты!..
Нагульнов было потянулся к нему через стол, но тотчас, качнувшись,
выпрямился.
- Ты это... чьи речи?.. Ты это, чего, контра, мне тут?.. Над
социализмом смеялся, гад!.. А зараз... - Он не находил слов, задыхался,
но, кое-как овладев собой, вытирая тылом ладони клейкий пот с лица,
сказал: - Пиши мне зараз расписку, что завтра вывезешь хлеб, и завтра же
ты у меня пойдешь куда следовает. Там допытаются, откуда ты таких речей
наслухался!
- Арестовать ты меня могешь, а расписки не напишу и хлеб не дам!
- Пиши, говорю!..
- Трошки повремени...
- Я тебя добром прошу...
Банник пошел к выходу, но, видно, злоба так люто возгорелась в нем, что
он не удержался и, ухватясь за дверную ручку, кинул:
- Зараз приду и высыплю свиньям этот хлеб! Лучше они нехай потрескают,
чем вам, чужеедам!..
- Свиньям? Семенной?!
Нагульнов в два прыжка очутился возле двери, - выхватив из кармана
наган, ударил Банника колодкой в висок. Банник качнулся, прислонился к
стене, - обтирая спиной побелку, стал валиться на пол. Упал. Из виска, из
ранки, смачивая волосы, высочилась черная кровь. Нагульнов, уже не владея
собой, ударил лежачего несколько раз ногою, отошел. Банник, как
очутившаяся на суше рыба, зевнул раза два, а потом, цепляясь за стену,
начал подниматься. И едва лишь встал на ноги, как кровь пошла обильней. Он
молча вытирал ее рукавом, с обеленной спины его сыпалась меловая пыль.
Нагульнов пил прямо из графина противную, степлившуюся воду, ляская о края
зубами. Искоса глянув на поднявшегося Банника, он подошел к нему, взял,
как клещами, за локоть, толкнул к столу, сунул в руку карандаш:
- Пиши!
- Я напишу, но это будет известно прокурору... С-под нагана я что хошь
напишу... Бить при Советской власти не дозволено... Она - партия - тебе
тоже за это не уважит! - хрипло бормотал Банник, обессиленно садясь на
табурет.
Нагульнов стал напротив, взвел курок нагана.
- Ага, контра, и Советскую власть и партию вспомянул! Тебя не народный
суд будет судить, а я вот зараз, и своим судом. Ежели не напишешь -
застрелю как вредного гада, а потом пойду за тебя в тюрьму хоть на десять
лет! Я тебе не дам над Советской властью надругиваться! Пиши: "Расписка".
Написал? Пиши: "Я, бывший, активный белогвардеец, мамонтовец, с оружием в
руках приступавший к Красной Армии, беру обратно свои слова..." Написал?..
"...свои слова, невозможно оскорбительные для ВКП(б)". ВКП с заглавной
буквы, есть? "...и Советской власти, прошу прощения перед ними и
обязываюсь впредь, хотя я и есть скрытая контра..."
- Не буду писать! Ты чего меня сильничаешь?
- Нет, будешь! А ты думал - как? Что я, белыми израненный, исказненный,
так тебе спущу твои слова? Ты на моих глазах смывался над Советской
властью, а я бы молчал! Пиши, душа с тебя вон!..
Банник слег над столом, и снова карандаш в его руке медленно пополз по
листу бумаги. Не снимая пальца со спуска нагана, Нагульнов раздельно
диктовал:
- "...хотя я и есть контра скрытая, но Советской власти, которая
дорогая всем трудящимся и добытая большой кровью трудового народа, я
вредить не буду ни устно, ни письменно, ни делами. Не буду ее обругивать и
досаждать ей, а буду терпеливо дожидаться мировой революции, которая всех
нас - ее врагов мирового масштабу - подведет под точку замерзания. А еще
обязываюсь не ложиться поперек путя Советской власти и не скрывать посев и
завтра, 3 марта 1930 года, отвезть в общественный амбар..."
В это время в комнату вошел сиделец, с ним - трое колхозников.
- Погодите трошки в сенцах! - крикнул Нагульнов и, поворачиваясь лицом
к Баннику, продолжал: - "...сорок два пуда семенного зерна пшеничной
натурой. В чем и подписуюсь". Распишись!
Банник, к лицу которого вернулась багровая окраска, расчеркнулся,
встал.
- Ты за это ответишь, Макар Нагульнов!..
- Всяк из нас за свое ответит, но ежели хлеб завтра не привезешь -
убью!
Нагульнов свернул и положил расписку в грудной карман защитной
гимнастерки, кинул на стол наган, проводил Банника до дверей. Он оставался
в сельсовете до полуночи. Сидельцу приказал не отлучаться и с помощью его
водворил и запер в пустовавшей комнате еще трех колхозников, отказавшихся
от вывоза семенного зерна. Уже за полночь, сломленный усталостью и
пережитым потрясением, уснул, сидя за сельсоветским столом, положив на
длинные ладони всклокоченную голову. До зари снились Макару огромные толпы
празднично одетого народа, беспрестанно двигавшиеся, полой водой
затоплявшие степь. В просветах между людьми шла конница. Разномастные
лошади попирали копытами мягкую степную землю, но грохочущий чокот конских
копыт был почему-то гулок и осадист, словно эскадроны шли по разостланным
листам железа. Отливающие серебром трубы оркестра вдруг совсем близко от
Макара заиграли "Интернационал", и Макар почувствовал, как обычно наяву,
щемящее волнение, горячую спазму в горле... Он увидел в конце проходившего
эскадрона своего покойного дружка Митьку Лобача, зарубленного
врангелевцами в 1920 году в бою под Каховкой, но не удивился, а
обрадовался и, расталкивая народ, кинулся к проходившему эскадрону. "Митя!
Митя! Постой!" - звал он, не слыша собственного голоса. Митька повернулся
в седле, посмотрел на Макара равнодушно, как на чужого, незнакомого
человека, и поехал рысью. Тотчас же Макар увидел скакавшего к нему своего
бывшего вестового Тюлима, убитого польской пулей под Бродами в том же
двадцатом году, Тюлим скакал, улыбаясь, держа в правой руке повод Макарова
коня. А конь, все такой же белоногий и сухоголовый, шел заводным, высоко и
гордо неся голову, колесом изогнув шею...
Скрип ставен, всю ночь метавшихся на вешнем ветру, во сне воспринимал
Макар как музыку, погромыхиванье железной крыши - как дробный топот
лошадиных копыт... Разметнов, придя в сельсовет часов в шесть утра, еще
застал Нагульнова спящим. На желтой Макаровой щеке, освещенной лиловым
светом мартовского утра, напряженная и ждущая застыла улыбка, в
мучительном напряжении шевелилась разлагая бровь... Разметнов растолкал
Макара и выругался:
- Наворошил делов и спишь? Веселые сны видишь, ощеряешься! За что ты
Банника избил? Он на заре привез семенной хлеб, сдал и зараз же мотнулся в
район. Любишкин прибегал ко мне, говорит, поехал Банник заявлять на тебя в
милицию. Достукался! Приедет Давыдов, что он теперь скажет? Эх, Макар!
Нагульнов потер ладонями опухшее от неловкого сна лицо и раздумчиво
улыбнулся:
- Андрюшка! Какой я зараз сон вида-а-ал! Дюже завлекательный сон!
- Ты про сны свои оставь гутарить! Ты мне про Банника докладай.
- Я про такую гаду ядовитую и докладать не хочу! Говоришь - привез он
хлеб? Ну, значит, подействовало... Сорок два пуда семенного - это тебе не
кот наплакал. Кабы из каждой контры посля одного удара наганом по сорок
пудов хлеба выскакивало, я бы всею жизню тем и занимался, что ходил бы да
ударял их! Ему за его слова не такую бы бубну надо выбить! Нехай радуется,
что я ему ноги из заду не повыдергивал! - И с яростью, поблескивая
глазами, закончил: - Он же, подлюка, с генералом Мамонтовым таскался. До
тех пор нам супротивничал, покеда его в Черном море не выкупали, да ишо и
зараз норовит поперек дороги лечь, вреду наделать мировой революции! А
какие он мне тут слова про Советскую власть и про партию говорил? На мне
от обиды волосья дыбом поднялись!
- Мало бы что! А бить не должен ты, лучше бы арестовать его.
- Нет, не арестовать, а убить бы его надо! - Нагульнов сокрушенно
развел руками. - И чего я его не стукнул? Ума не приложу! Вот об чем зараз
я жалкую.
- Дураком тебя назвать - в обиду примешь, а дури в тебе - черпать не
исчерпать! Вот приедет Давыдов, он тебе разбукварит за такое подобное!
- Семен приедет - одобрит меня, он не такой сучок, как ты!
Разметнов, смеясь, постучал согнутым пальцем по столу, потом по лбу
Макара, уверил:
- Одинаковый звук-то!
Но Макар сердито отвел его руку, стал натягивать полушубок. Уже держась
за дверную скобу, не поворачивая головы, буркнул:
- Эй, ты, умник! Выпусти из порожней комнаты мелких буржуев, да чтобы
хлеб они нынче же отвезли, а то вот умоюсь да возвернусь и обратно их
посажаю.
У Разметнова от удивления глаза на лоб полезли... Он кинулся к
пустовавшей комнате, где хранились сельсоветские архивы да колосовые
экспонаты с прошлогодней районной сельскохозяйственной выставки, открыл
дверь и обнаружил трех колхозников: Краснокутова, Антипа Грача и
мухортенького Аполлона Песковатскова. Они благополучно переночевали на
разостланных на полу комплектах старых газет, при появлении Разметнова
поднялись.
- Я, гражданы, конешно, должон... - начал было Разметнов, но один из
подвергшихся аресту, престарелый казак Краснокутов, с живостью перебил
его:
- Да что там толковать, Андрей Степаныч, виноваты, речи нету...
Отпущай, зараз привезем хлеб... Мы тут ночушкой трошки промеж себя
посоветовались, ну, и порешили отвезть хлеб... Чего уж греха таить, хотели
попридержать пашеничку.
Разметнов, только что собиравшийся извиняться за необдуманный поступок
Нагульнова, учел обстоятельства и моментально перестроился:
- Вот и давно бы так! Ить вы же колхозники! Совестно семена хоронить!
- Пожалуйста, отпущай нас, а кто старое вспомянет... - смущенно
улыбнулся в аспидно-черную бороду Антип Грач.
Широко распахнув дверь, Разметнов отошел к столу, и надо сказать, что и
в нем в этот момент ворохнулась мыслишка: "А может, и прав Макар? Кабы
покрепче нажать - в один день засыпали бы!"
25
Давыдов вернулся из поездки на селекционную станцию с двенадцатью
пудами сортовой пшеницы, веселый, довольный удачей. Хозяйка, собирая ему
обедать, рассказала о том, что в его отсутствие Нагульнов избил Григория
Банника и ночь продержал в сельсовете трех колхозников. Слух об этом,
видимо, успел широко распространиться по Гремячему Логу. Давыдов торопливо
пообедал, встревоженный пошел в правление. Там ему подтвердили рассказ
хозяйки, дополнив его подробностями. Поведение Нагульнова все расценивали
по-разному: одни одобряли, другие порицали, некоторые сдержанно
помалкивали. Любишкин, например, категорически стал на сторону Нагульнова,
а Яков Лукич в оборочку собрал губы и был столь обижен на вид, словно ему
самому пришлось отведать нагульновского внушения. Вскоре пришел в
правление сам Макар. Был он с виду суровей обычного, с Давыдовым
поздоровался сдержанно, но взглянул на него со скрытой тревогой и
ожиданием. Оставшись вдвоем, Давыдов, не сдерживаясь, резко спросил:
- Это что у тебя за новости?
- Слыхал, чего же пытаешь...
- Такими-то методами ты начинаешь агитировать за сбор семян?
- А он пущай мне такую подлость не говорит! Я зароку не давал терпеть
издевку от врага, от белого гада!
- А ты подумал о том, как это подействует на других, как это с
политической стороны будет высматривать?
- Тогда некогда было думать.
- Это не ответ, факт! Ты должен был его арестовать за оскорбление
власти, но не бить! Это поступок, позорящий коммуниста! Факт! И мы сегодня
же поставим о тебе на ячейке. Ты принес нам вот какой вред своим
поступком! Мы его должны осудить! И об этом я буду говорить на колхозном
собрании, не дожидаясь разрешения райкома, фактически говорю! Потому что
если нам промолчать, то колхозники подумают, будто мы с тобой заодно и
такой же терпимости веры держимся в этом деле! Нет, братишечка! Мы от тебя
отмежуемся и осудим. Ты - коммунист, а поступил, как жандарм. Этакое
позорище! Черт бы тебя драл с твоим происшествием!
Но Нагульнов уперся, как бык: на все доводы Давыдова, пытавшегося
убедить его в недопустимости для коммуниста и политической вредности
подобного поступка, он отвечал:
- Правильно я его побил! И даже не побил, а только раз стукнул, а надо
бы больше. Отвяжись! Поздно меня перевоспитывать, я - партизан и сам знаю,
как мне надо свою партию от нападков всякой сволочи оборонять!
- Да я же не говорю, что этот Банник - свой человек, прах его возьми! Я
о том говорю, что тебе не надо бы его бить. А защищать партию от
оскорблений можно было другим порядком, факт! Ты пойди остынь несколько и
подумай, а вечером придешь на ячейку и скажешь, что я был прав, факт.
Вечером, перед началом ячейкового собрания, как только вошел
насупившийся Макар, Давыдов первым делом спросил:
- Обдумал?
- Обдумал.
- Ну?
- Мало я ему, сукину сыну, вложил. Убить бы надо!
Бригада агитколонны целиком стала на сторону Давыдова и голосовала за
вынесение Нагульнову строгого выговора. Андрей Разметнов от голосования
воздержался, все время молчал, но когда уже перед уходом Макар,
набычившись, буркнул: "Остаюсь при своем верном мнении", - Разметнов
вскочил и выбежал из комнаты, яростно отплевываясь и матерно ругаясь.
Закуривая в темных сенях, при свете спички всматриваясь в потускневшее
за этот день лицо Нагульнова, Давыдов примирение сказал:
- Ты, Макар, напрасно обижаешься на нас, факт!
- Я не обижаюсь.
- Ты старыми, партизанскими методами работаешь, а сейчас - новое время,
и не налеты, а позиционные бои идут... Все мы партизанщиной были больны,
особенно наши флотские, ну, и я, конечно. Ты хотя и нервнобольной, но
надо, дорогой Макар, себя того... обуздывать, а? Ты вот посмотри на смену:
комсомолец наш из агитколонны Ванюшка Найденов какие чудеса делает! У него
в квартале больше всего поступлений семенного, почти все вывезено. Он с
виду такой не очень шустренький, конопатенький, небольшой, а работает
лучше всех вас. Черт его знает, ходит по дворам, балагурит, говорят, что
он какие-то сказки мужикам рассказывает... И хлеб у него везут без
мордобоя и без сажаний в "холодную", факт. - В голосе Давыдова послышались
улыбка и теплые нотки, когда он заговорил о Найденове, а Нагульнов
почувствовал, как в нем ворохнулось нечто похожее на зависть к
расторопному комсомольцу. - Ты из любопытства пойди с ним завтра по дворам
и присмотрись, какими способами он достигает, - продолжал Давыдов, - в
этом, ей-богу, нет ничего обидного для тебя. Нам, браток, иногда и у
молодых есть чему поучиться, факт! Они какие-то не похожие на нас растут,
как-то они приспособленней...
Нагульнов промолчал, а утром, как только встал, разыскал Ванюшку
Найденова и - словно между прочим - сказал:
- Я нынче свободный, хочу с тобой пойтить, помочь тебе. Сколько в твоей
третьей бригаде еще осталось невывезенного?
- Пустяки остались, товарищ Нагульнов! Пойдем, вдвоем веселее будет.
Пошли. Найденов двигался с непривычной для Макара быстротой, валко,
по-утиному покачиваясь. Кожанка его, духовито пахнущая подсолнечным
маслом, была распахнута, клетчатая кепка надвинута по самые брови.
Нагульнов сбоку пытливо всматривался в неприметное, засеянное какими-то
ребячьими веснушками лицо комсомольца, которого Давыдов вчера с
несвойственной ему ласковостью назвал Ванюшкой. Было в этом что-то страшно
близкое, располагающее: то ли открытые, серые в крапинках глаза, то ли
упрямо выдвинутый подбородок, еще не утративший юношеской округлости...
К бывшему "курощупу" - деду Акиму Бесхлебнову - пришли они в курень,
когда вся бесхлебновская семья завтракала. Сам старик сидел за столом в
переднем углу, рядом с ним - сын лет сорока, тоже Аким, по прозвищу
Младший, по правую руку от него - жена и престарелая овдовевшая теща, на
искрайке примостились две взрослые дочери, а обочины стола густо, как
мухи, облепили детишки.
- Здравствуйте, хозяева! - Найденов стащил свою промасленную кепку,
приглаживая поднявшиеся торчмя вихры.
- Здравствуйте, коли не шутите, - отвечал, чуть заметно улыбаясь,
простой и веселый в обхождении Аким Младший.
Нагульнов бы в ответ на шутливое приветствие сдвинул разлатые брови и -
преисполненный строгости - сказал: "Некогда нам шутки вышучивать. Почему
до се хлеб не везешь?" - а Ванюшка Найденов, будто не замечая холодноватой
сдержанности в лицах хозяев, улыбаясь, сказал:
- Хлеб-соль вам!
Не успел Аким рта раскрыть, чтобы не приглашая к столу, проронить
скупое "спасибо" или отделаться грубовато-шутливо: "Ем, да свой, а ты
рядом постой", - как Найденов торопливо продолжал:
- Да вы не беспокойтесь! Не надо! А впрочем, можно и позавтракать... Я,
признаться, сегодня еще не ел. Товарищ Нагульнов - здешний, он, конечно,
уж подзаложил, а мы кушаем через день с натяжкой... как "птицы небесные".
- Не сеете, не жнете и сыты бываете, стало быть? - засмеялся Аким.
- Сыты - не сыты, а веселы всегда, - и с этими словами Найденов, к
изумлению Нагульнова, в одну секунду смахнул с плеч кожанку, присел к
столу.
Дед Аким крякнул, видя такую бесцеремонность гостя, а Аким Младший
расхохотался:
- Ну, вот это по-служивски! Счастлив ты, парень, что успел вперед меня
заскочить, а то я было уж хотел сказать на твою "хлеб-соль", мол, "едим
свой, а ты рядом постий!" Девки! Дайте ему ложку.
Одна из девок вскочила и, пырская в завеску, пошла к загнетке за
ложкой, но подала ее Найденову чинно, как водится подавать мужчине - с
поклоном. За столом стало оживленно и весело. ...
