Михаил Шолохов. Поднятая целина

сторінка №3

в, потом вернулся к Титку во двор и совместно с Любишкиным
перемерил и взвесил хлеб, найденный в кизяшнике. Дед Щукарь положил в ясли
объедья овцам и проворно пошел от овечьего база, увидев подходившего
Титка.
Титок ходил по двору в распахнутом зипуне, с обнаженной головой. Он
было направился к гумну, но Нагульнов крикнул ему:
- Воротись зараз же, а то в амбар запру!..
Он был зол, взволнован, сильнее обычного подергивалась его щека...
Просмотрел он, как и где успел Титок выбросить обрез. Но только когда
подъехали к гумну, Нагульнов спросил:
- Отрез-то отдашь? А то ведь отымем.
- Брось шутить! - Титок заулыбался. - Тебе он, должно, привиделся?..
Не оказалось обреза у него и под зипуном. Ехать назад искать было
бессмысленно: в глубоком снегу, в бурьянах все равно не найти. Нагульнов
злобясь на себя, рассказал об этом Давыдову, и тот, все время с
любопытством присматривавшийся к Титку, подошел к нему:
- Ты оружие-то отдай, гражданин! Так оно тебе спокойнее будет.
- Не было у меня оружия! Нагульнов это по насердке на меня. - Титок
улыбнулся, играя хориными глазами.
- Ну, что ж, придется тебя арестовать и отправить в район.
- Меня-то?
- Да, тебя. А ты думал как? Будем считаться с твоим прошлым! Ты хлеб
укрываешь, готовишь...
- Меня?.. - согнувшись, как для прыжка, со свистом дыша, повторил
Титок.
Вся наигранная веселость, самообладание, сдержанность - все покинуло
его в этот момент. Слова Давыдова были толчком к взрыву накопившейся и
сдерживаемой до этого лютой злобы. Он шагнул к попятившемуся Давыдову,
споткнулся о лежавшее посреди двора ярмо и, нагнувшись, вдруг выдернул
железную занозу [заноза - стержень, который замыкает шею вола в ярме].
Нагульнов и Любишкин кинулись к Давыдову. Дед Щукарь побежал со двора. Он,
как назло, запутался в чрезмерно длинных полах своей шубы, упал, дико
взвывая:
- Ка-ра-а-ул, люди добрые! Убивают!
Титок, схваченный Давыдовым за кисть левой руки, правой успел нанести
ему удар по голове. Давыдов качнулся, но на ногах устоял. Кровь из
рассеченной раны густо хлынула ему в глаза, ослепила. Давыдов выпустил
руку Титка, шатаясь, закрыл ладонью глаза. Второй удар повалил его на
снег. В этот-то момент Любишкин и обхватил Титка поперек. Он не удержал
его, несмотря на свою немалую силу. Вырвавшись у него из рук, Титок
прыжками побежал к гумну. У ворот его догнал Нагульнов, рукоятью нагана
стукнул по плоскому густоволосому затылку. Сумятицу усугубила Титкова
баба. Видя, что к мужу бегут Любишкин и Нагульнов, она метнулась к амбару,
спустила с цепи кобеля. Тот, гремя железным ошейником, наметом околесил
двор и, привлеченный испуганными криками деда Щукаря, его распластанной на
снегу шубой, насел на него... Из белой шубы с треском и пылью полетели
лоскуты, овчинные клочья. Дед Щукарь вскочил, неистово брыкая кобеля
ногами, пытаясь выломать из плетня кол. Он сажени две протащил на своей
спине вцепившегося в воротник разъяренного цепняка, качаясь под его
могучими рывками. Наконец отчаянным усилием ему удалось выдернуть кол.
Кобель с воем отскочил, успев-таки напоследок распустить дедову шубу
надвое.
- Дай мне ливольверт, Макар!.. - вылупив глаза, горловым голосом заорал
ободрившийся дед Щукарь. - Дай, пока сердце горит! Я его вместе с хозяйкой
жизни ррре-шу!..
Тем временем Давыдову помогли войти в курень, выстригли волосы вокруг
раны, из которой все еще сочилась, пузырясь, черная кровь. Во дворе
Любишкин запрягал в пароконные сани Титковых лошадей. Нагульнов за столом
бегло писал:

"Районному уполномоченному ГПУ т.Захарченке. Препровождаю в ваше
распоряжение кулака Бородина Тита Константиновича, как контрреволюционный
гадский элемент. При описании имущества у этого кулака он официально
произвел нападение на присланного двадцатипятитысячника т.Давыдова и смог
его два раза рубануть по голове железной занозой.
Кроме этого, заявляю, что видел у Бородина винтовочный отрез русского
образца, который не мог отобрать по причине условий, находясь на бугре и
опасаясь кровопролития. Отрез он незаметно выкинул в снег. При отыскании
доставим к вам как вещественность.
Секретарь гремяченской ячейки ВКП(б)
и краснознаменец М.НАГУЛЬНОВ".

Титка посадили в сани. Он попросил напиться и позвать к нему
Нагульнова. Тот с крыльца крикнул:
- Чего тебе?
- Макар! Помни! - потрясая связанными руками, как пьяный, закричал
Титок. - Помни: наши путя схлестнутся! Ты меня топтал, а уж тогда я буду.
Все одно - убью! Могила на нашу дружбу!
- Езжай, контра! - Нагульнов махнул рукой.
Лошади резво взяли со двора.



9



Уже перед вечером Андрей Разметнов распустил работавшую с ним группу
содействия из бедноты, отправил со двора раскулаченного Гаева последнюю
подводу конфискованного имущества к Титку, куда свозили все кулацкие
пожитки, пошел в сельсовет. Утром он условился с Давыдовым встретиться там
за час до общего собрания, которое должно было начаться с наступлением
темноты.
Андрей еще из сенцев увидел в угловой комнате сельсовета свет, вошел,
широко откинув дверь. На стук Давыдов поднял от записной книжки
перевязанную белым лоскутом голову, улыбнулся.
- Вот и Разметнов. Садись, мы подсчитываем, сколько обнаружено у
кулаков хлеба. Ну, как у тебя, прошло?
- Прошло... Что это ты обвязал голову?
Нагульнов, мастеривший из газетного листа абажур на лампу, неохотно
сказал:
- Это его Титок. Занозой. Отослал я Титка к Захарченке в ГПУ.
- Подожди, сейчас расскажем. - Давыдов подвинул по столу счеты. - Клади
сто пятнадцать. Есть? Сто восемь...
- Постой! Постой! - встревоженно забормотал Нагульнов, осторожненько
толкая пальцем колесики счетов.
Андрей посмотрел на них и, задрожав губами, глухо сказал:
- Больше не работаю.
- Как не работаешь? Где? - Нагульнов отложил счеты.
- Раскулачивать больше не пойду. Ну, чего глаза вылупил? В припадок
вдариться хочешь, что ли?
- Ты пьяный? - Давыдов с тревогой внимательно всмотрелся в лицо Андрея,
исполненное злой решимости. - Что с тобой? Что значит - не будешь?
От его спокойного тенорка Андрей взбесился, заикаясь, в волнении
закричал:
- Я не обучен! Я... Я... с детишками не обучен воевать!.. На фронте -
другое дело! Там любому шашкой, чем хочешь... И катитесь вы под
разэтакую!.. Не пойду!
Голос Андрея, как звук натягиваемой струны, поднимался все выше, выше,
и казалось, что вот-вот он оборвется. Но Андрей, с хрипом вздохнув,
неожиданно сошел на низкий шепот:
- Да разве это дело? Я что? Кат, что ли? Или у меня сердце из
самородка? Мне война влилася... - и опять перешел на крик: - У Гаева детей
одиннадцать штук! Пришли мы - как они взъюжались, шапку схватывает! На мне
ажник волос ворохнулся! Зачали их из куреня выгонять... Ну, тут я глаза
зажмурил, ухи заткнул и убег за баз! Бабы - по-мертвому, водой отливали
сноху... детей... Да ну вас в господа бога!..
- Ты заплачь! Оно полегшает, - посоветовал Нагульнов, ладонью плотно,
до отека, придавив дергающийся мускул щеки, не сводя с Андрея загоревшихся
глаз.
- И заплачу! Я, может, своего парнишку... - Андрей осекся, оскалив
зубы, круто повернулся к столу спиной.
Стала тишина.
Давыдов поднимался со стула медленно... И так же медленно крылась
трупной синевой одна незавязанная щека его, бледнело ухо. Он подошел к
Андрею, взял за плечи, легко повернул. Заговорил, задыхаясь, не сводя
ставшего огромный глаза с Андреева лица.
- Ты их жалеешь... Жалко тебе их. А они нас жалели? Враги плакали от
слез наших детей? Над сиротами убитых плакали? Ну? Моего отца уволили
после забастовки с завода, сослали в Сибирь... У матери нас четверо...
мне, старшему, девять лет тогда... Нечего было кушать, и мать пошла... Ты
смотри сюда! Пошла на улицу мать, чтобы мы с голоду не подохли! В
комнатушку нашу - в подвале жили - ведет гостя... Одна кровать осталась. А
мы за занавеской... на полу... И мне девять лет... Пьяные приходили с
ней... А я зажимаю маленьким сестренкам рты, чтобы не ревели... Кто наши
слезы вытер? Слышишь ты?.. Утром беру этот проклятый рубль... - Давыдов
поднес к лицу Андрея свою закожаневшую ладонь, мучительно заскрипел
зубами, - мамой заработанный рубль, и иду за хлебом... - И вдруг, как
свинчатку, с размаху кинул на стол черный кулак, крикнул: - Ты!! Как ты
можешь жалеть?!
И опять стала тишина. Нагульнов вкогтился в крышку стола, держал ее,
как коршун добычу. Андрей молчал. Тяжело, всхлипами дыша, Давыдов с минуту
ходил по комнате, потом обнял Андрея за плечи, вместе с ним сел на лавку,
надтреснутым голосом сказал:
- Эка, дурило ты! Пришел и ну, давай орать: "Не буду работать...
дети... жалость..." Ну, что ты наговорил, ты опомнись! Давай потолкуем.
Жалко стало, что выселяют кулацкие семьи? Подумаешь! Для того и выселяем,
чтобы не мешали нам строить жизнь, без таких вот... чтобы в будущем не
повторялось... Ты - Советская власть в Гремячем, а я тебя должен еще
агитировать? - и с трудом, натужно улыбнулся. - Ну, выселим кулаков к
черту, на Соловки выселим. Ведь не подохнут же они? Работать будут -
кормить будем. А когда построим, эти дети уже не будут кулацкими детьми.
Рабочий класс их перевоспитает. - Достал пачку папирос и долго дрожащими
пальцами никак не мог ухватить папиросу.
Андрей неотрывно смотрел в лицо Нагульнова, одевавшееся мертвенной
пленкой. Неожиданно для Давыдова он быстро встал, и тотчас же, как кинутый
трамплином, подпрыгнул Нагульнов.
- Гад! - выдохнул звенящим шепотом, стиснув кулаки. - Как служишь
революции? Жа-ле-е-ешь? Да я... тысячи станови зараз дедов, детишков,
баб... Да скажи мне, что надо их в распыл... Для революции надо... Я их из
пулемета... всех порежу! - вдруг дико закричал Нагульнов, и в огромных,
расширенных зрачках его плеснулось бешенство, на углах губ вскипела пена.
- Да не кричи ты! Сядь! - встревожился Давыдов.
Андрей, опрокинув стул, торопливо шагнул к Нагульнову, но тот,
прислонясь к стенке, запрокинув голову, с закатившимися глазами,
пронзительно, протяжно закричал:
- Зарублю-у-у-у!.. - а сам уже валился на бок, левой рукой хватая
воздух в поисках ножен, правой судорожно шаря невидимый эфес шашки.
Андрей успел его подхватить на руки, чувствуя, как страшно напряглись
все мускулы отяжелевшего Макарова тела, как стальной пружиной распрямились
ноги.
- Припадок... Ноги ему держи!.. - успел Андрей крикнуть Давыдову.


В школу они пришли, когда там уже битком набился пришедший на собрание
народ. Помещение не могло вместить всех. Казаки, бабы и девки густо стояли
в коридоре, на крыльце. Из жерла настежь распахнутых дверей Вылетал пар,
мешаясь с табачным дымом.
Нагульнов, бледный, с запекшейся на разбитых губах кровью, шел по
коридору первый. Под отчетливым шагом его похрустывала подсолнечная лузга.
Казаки сдержанно посматривали на него, расступаясь. Зашептали, увидя
Давыдова.
- Это и есть Давыдов? - громко спросила девка в цветастой шальке,
указывая на Давыдова носовым платком, туго набитым семечками.
- В пальте... А сам небольшой.
- Небольшой, а машковатый, гля, у него шеяка, как у доброго бугая! К
нам для приплоду прислали, - засмеялась одна, щуря на Давыдова круглые
серые глаза.
- А он в плечах просторный, тысячник-то. Этот, небось, обнимет,
девоньки, - беззастенчиво говорила Наталья-жалмерка, поводя подкрашенной
бровью.
Грубоватый, прокуренный голос парня язвительно сказал:
- Нашей Наталке-давалке лишь бы в штанах.
- Голову ему уж наклевали никак? Перевязанный...
- Это от зубов, небось...
- Не. Титок...
- Девки! Лапушки! И чего вы на приезжего человека гляделки вылупили? Ай
у меня хуже? - немолодой выбритый досиза казак, хохоча, обхватил длинными
руками целый табун девок, прижал их к стене.
Поднялся визг. По спине казака гулко забарабанили девичьи кулаки.
Давыдов вспотел, пока добрался до классных дверей. Толпа пахуче дышала
подсолнечным маслом семечек, луком, махрой, пшеничной отрыжкой. От девок и
молодых баб наносило пряным запахом слежалых в сундуках нарядов, помадой.
Глухой пчелиный гул стоял в школе. Да и сами люди шевелились черным
кипящим клубом, похожим на отроившийся пчелиный рой.
- Лихие у вас девки, - смущенно сказал Давыдов, когда взбирались на
сцену.
На сцене, сбитой из шалевок, стояли две сдвинутые ученические парты.
Давыдов с Нагульновым сели. Разметнов открыл собрание. Президиум выбрали
без задержки.
- Слово о колхозе предоставляется товарищу уполномоченному райкома
партии Давыдову, - голос Разметнова смолк, и, резво убывая, пошел на отлив
прибойный гул разговоров.
Давыдов встал, поправил на голове повязку. Он с полчаса говорил под
конец осипшим голосом. Собрание молчало. Все ощутимей становилась духота.
При тусклом свете двух ламп Давыдов видел лоснящиеся от пота лица в первых
рядах, дальше все крылось полусумраком. Его ни разу не прервали, но когда
он кончил и потянулся к стакану с водой, ливнем хлынули вопросы:
- Все надо обобществлять?
- А дома?
- Это на время колхоз аль на вечность?
- Что единоличникам будет?
- Землю не отнимут у них?
- А жрать вместе?
Давыдов долго и толково отвечал. Когда дело касалось сложных вопросов
сельского хозяйства, ему помогали Нагульнов и Андрей. Был прочитан
примерный устав, но, несмотря на это, вопросы не прекращались. Наконец из
средних рядов поднялся казак в лисьем треухе и настежь распахнутом черном
полушубке. Он попросил слова. Висячая лампа кидала косой свет на лисий
треух, рыжие ворсины вспыхивали и словно дымились.
- Я середняк-хлебороб, и я так скажу, гражданы, что оно, конешно, слов
нет, дело хорошее колхоз, но тут надо дюже подумать! Так нельзя, чтобы -
тяп-ляп, и вот тебе кляп, на - ешь, готово. Товарищ уполномоченный от
партии говорил, что, дескать: "Просто сложитесь силами, и то выгода будет.
Так, мол, даже товарищ Ленин говорил". Товарищ уполномоченный в сельском
хозяйстве мало понимает, за плугом он, кубыть, не ходил по своей рабочей
жизни и, небось, к быку не знает, с какой стороны надо зайтить. Через это
трошки и промахнулся. В колхоз надо, по-моему, людей так сводить: какие
работящие и имеют скотину - этих в один колхоз, бедноту - в другой,
зажиточных - само собой, а самых лодырей на выселку, чтобы их ГПУ научила
работать. Людей мало в одну кучу свалить, толку один черт не будет: как в
сказке - лебедь крылами бьет и норовит лететь, а рак его за гузно взял и
тянет обратно, а щука - энта начертилась, в воду лезет...
Собрание отозвалось сдержанным смешком. Позади резко визгнула девка, и
тотчас же чей-то возмущенный голос заорал:
- Вы там, которые слабые! Шшупаться можно и на базу. Долой отседова!
Хозяин лисьего треуха вытер платочком лоб и губы, продолжал:
- Людей надо так подбирать, как добрый хозяин быков. Ить он же быков
подбирает ровных по силам, по росту. А запряги разных, что оно получится?
Какой посильней - будет заламывать, слабый станет, а через него и сильному
бесперечь надо становиться. Какая же с них работа? Товарищ гутарил: всем
хутором в один колхоз, окромя кулаков... Вот оно и получится: Тит да
Афанас, разымите нас!..
Любишкин встал, недобро пошевелил раскрылатившимся черным усом,
повернулся к говорившему:
- До чего ты, Кузьма, иной раз сладко да хорошо гутаришь! Бабой был бы
- век тебя слухал! (Зашелестел смешок.) Ты собрание уговариваешь, как
Палагу Кузьмичеву...
Хохот грохнул залпом. Из лампы по-змеиному метнулось острое жало огня.
Всему собранию был понятен намек, вероятно содержавший в себе что-то
непристойно-веселое. Даже Нагульнов и тот улыбнулся глазами. Давыдов
только хотел спросить у него о причине смеха, как Любишкин перекричал гул
голосов:
- Голос-то - твой, песня - чужая! Тебе хорошо так людей подбирать. Ты
этому, должно, научился, когда у Фрола Рваного в машинном товариществе
состоял? Двигатель-то у вас в прошлом году отняли. А зараз мы и Фрола
твоего растребушили с огнем и с дымом! Вы собрались вокруг Фролова
двигателя, тоже вроде колхоз, кулацкий только. Ты не забыл, сколько вы за
молотьбу драли? Не восьмой пуд? Тебе бы, может, и зараз так хотелось:
прислониться к богатеньким...
Такое поднялось, что насилу удалось Разметнову водворить порядок. И еще
долго остервенело - внешним градом - сыпалось:
- То-то артельновы нажили!
- Вшей одних трактором не подавишь!
- Сердце тебе кулаки запекли!
- Лизни его!
- Твоей головой бы подсолнух молотить!
Очередное слово выпросил маломощный середняк Николай Люшня.
- Ты без прениев. Тут дело ясное, - предупредил его Нагульнов.
- То есть как же? А может, я именно возопреть желаю. Или мне нельзя
супротив твоего мления гутарить? Я так скажу: колхоз - дело это
добровольное, хочешь - иди, хочешь - со стороны гляди. Так вот мы хотим со
стороны поглядеть.
- Кто это "мы"? - спросил Давыдов.
- Хлеборобы то есть.
- Ты за себя, папаша, говори. У всякого язык не купленный, скажет.
- Могу и за себя. То есть за себя даже и гутарю. Я хочу поглядеть,
какая она в колхозе, жизня, взыграет. Ежели хорошая - впишусь, а нет - так
чего же я туда полезу. Ить это рыба глупая, лезет в вентеря...
- Правильно!
- Погодим вступать!
- Нехай опробуют другие новую жизнь!
- Лезь амором! [амором - быстро] Чего ее пробовать, девка она, что ли?
- Слово предоставляется Ахваткину. Говори.
- Я про себя, дорогие гражданы, скажу: вот мы с родным братом, с
Петром, жили вместе. Ить не ужились! То бабы промеж себя заведутся, водой
не разольешь, за виски растягивали, то мы с Петром не заладим. А тут весь
хутор хотят в малу-кучу свалить! Да тут неразбери-поймешь получится. Как в
стедь выедем пахать, беспременно драка. Иван моих быков перегнал, а я его
коней недоглядел... Тут надо милиции жить безысходно. У каждого полон рот
юшки будет. Один больше сработает, другой меньше. Работа наша разная, это
не возля станка на заводе стоять. Там отдежурил восемь часов - и тростку в
зубы, пошел...
- Ты на заводе был когда-нибудь?
- Я, товарищ Давыдов, не был, а знаю.
- Ничего ты не знаешь о рабочем! А если не был, не видел, чего же ты
трепешь языком! Кулацкие разговоры насчет рабочего с тросточкой!
- Ну, хучь и без тросточки: отработал - иди. А у нас, ишо темно -
встаешь, пашешь. До ночи сорок потов с тебя сойдут, на ногах кровяные
волдыри с куриное яйцо, а ночью быков паси, не спи: не нажрется бык - не
потянет плуг. Я буду стараться в колхозе, а другой, вот как наш Колыба,
будет на борозде спать. Хоть и говорит Советская власть, что лодырей из
бедноты нету, что это кулаки выдумали, но это неправда. Колыба всю жизню
на пече лежал. Весь хутор знает, как он одну зиму на пече так-то спасался,
ноги к двери протянул. К утру ноги у него инеем оделись, а бок на
кирпичине сжег. Значится, человек до того обленился, что с печки и по
надобности до ветру встать не могет. Как я с таким буду работать? Не
подписуюсь на колхоз!
- Слово предоставляется Кондрату Майданникову. Говори.
Из задних рядов долго пробирался к сцене невысокий, в сером зипуне,
казак. Выцветший шишак буденовки покачивался над папахами и треухами, над
разноцветьем бабьих шалек и платков.
Подошел, стал спиной к президиуму, неторопливо полез в карман шаровар.
- Читать будешь речь? - спросил Демка Ушаков, улыбаясь.
- Шапку сыми!
- Валяй наизусть!
- Этот всю жизнь свою на бумагу записывает.
- Ха-ха! Гра-а-амот-ный!..
Майданников достал засаленную записную книжонку, торопливо стал искать
исчерченные каракулями странички.
- Вы погодите смеяться, может, плакать придется!.. - заговорил он
сердито. - Да, записываю, над чем кормлюсь. И вот зараз прочту вам. Тут
разные были голоса, и ни одного путного. Об жизни мало думаете...
Давыдов насторожился. В передних рядах завиднелись улыбки. Рябью -
голоса по школе.
- Мое хозяйство середняцкое, - не смущаясь, уверенно начал Майданников.
- Сеял я в прошлом году пять десятин. Имею, как вам известно, пару быков,
коня, корову, жену и троих детей. Рабочие руки - вот они, одни. С посева
собрал: девяносто пудов пшеницы, восемнадцать жита и двадцать три овса.
Самому надо шестьдесят пудов на прокорм семьи, на птицу надо пудов десять,
овес коню остается. Что я могу продать государству? Тридцать восемь пудов.
Клади кругом по рублю с гривенником, получится сорок один рубль чистого
доходу. Ну, птицу продам, утей отвезу в станицу, выручу рублей пятнадцать.
- И, тоскуя глазами, повысил голос: - Можно мне на эти деньги обуться,
одеться, гасу, серников [керосину, спичек], мыла купить? А коня на полный
круг подковать деньги стоит? Чего же вы молчите? Можно мне так дальше
жить? Да ить это хорошо, бедный ли, богатый урожай. А ну, хлоп - неурожай?
Кто я тогда? Старец [нищий]! Какое ж вы, вашу матушку, имеете право меня
от колхоза отговаривать, отпихивать? Неужели мне там хуже этого будет?
Брешете! И всем вам так, какие из середняков. А через чего вы
супротивничаете и себе и другим головы морочите, зараз скажу.
- Сыпь им, сукиным котам, Кондрат! - в восторге заорал Любишкин.
- И всыплю, нехай почухаются! Через то вы против колхоза, что за своей
коровой да за своим скворешником-двором белого света не видите. Хоть
сопливое, да мое. Вас ВКП пихает на новую жизнь, а вы как слепой телок:
его к корове под сиську ведут, а он и ногами брыкается и головой мотает. А
телку сиську не сосать - на белом свете не жить! Вот и все. Я нынче же
сяду заявление в колхоз писать и других к этому призываю. А кто не хочет -
нехай и другим не мешает.
Разметнов встал:
- Тут дело ясное, граждане! Лампы у нас тухнут, и время позднее.
Подымайте руки, кто за колхоз. Одни хозяева дворов подымают.
Из двухсот семнадцати присутствовавших домохозяев руки подняли только
шестьдесят семь.
- Кто против?
Ни одной руки не поднялось.
- Не хотите записываться в колхоз? - спросил Давыдов. - Значит, верно
товарищ Майданников говорил?
- Не жа-ла-ем! - гундосый бабий голос.
- Нам твой Майданников не указ!
- Отцы-деды жили...
- Ты нас не силуй!
И когда уже замолкли выкрики, из задних рядов, из темноты, озаряемой
вспышками цигарок, чей-то запоздалый, пронзенный злостью голос:
- Нас нечего загонять дуриком! Тебе Титок раз кровь пустил, и ишо
можно...
Будто плетью Давыдова хлестнули. Он в страшной тишине с минуту стоял
молча, бледнея, полураскрыв щербатый рот, потом хрипло крикнул:
- Ты! Вражеский голос! Мне мало крови пустили! Я еще доживу до той
поры, пока таких, как ты, всех угробим. Но, если понадобится, я за
партию... я за свою партию, за дело рабочих всю кровь отдам! Слышишь ты,
кулацкая гадина? Всю, до последней капли!
- Кто это шумнул? - Нагульнов выпрямился.
Разметнов соскочил со сцены. В задних рядах хряснула лавка, толпа
человек в двадцать с шумом вышла в коридор. Стали подниматься и в
середине. Хрупнуло, звякнуло стекло: кто-то выдавил оконный глазок. В
пробоину хлынул свежий ветер, смерчем закружился белый пар.
- Это никак Тимошка шумнул! Фрола Рваного...
- Выселить их из хутора!
- Нет, это Акимка! Тут с Тубянского есть казаки.
- Смутители, язви их в жилу. Выгнать!..
Далеко за полночь кончилось собрание. Говорили и за колхоз и против до
хрипоты, до помрачения в глазах. Кое-где и даже возле сцены противники
сходились и брали один другого за грудки, доказывая свою правоту. На
Кондрате Майданникове родный кум его и сосед порвал до пупка рубаху. Дело
чуть не дошло до рукопашной. Демка Ушаков уже было кинулся на подмогу
Кондрату, прыгая через лавки, через головы сидевших, но кумовьев развел
Давыдов. И Демка же первый съязвил насчет Майданникова:
- А ну, Кондрат, прикинь мозгой, сколько часов пахать тебе за порватую
рубаху?
- Посчитай ты, сколько у твоей бабы...
- Но-но! Я за такие шутки с собрания буду удалять.
Демид Молчун мирно спал под лавкой в задних рядах, по-звериному лежа
головой на ветер, тянувший из-под дверей, - укутав голову от излишнего
шума полой зипуна. Пожилые бабы, и на собрание пришедшие с недовязанными
чулками, дремали, как куры на шестке, роняя клубки и иголки. Многие ушли.
И когда неоднократно выступавший Аркашка Менок хотел было еще что-то
сказать в защиту колхоза, то из горла его вырвалось нечто, похожее на
гусиное ядовитейшее шипенье. Аркашка помял кадык, горько махнул рукой, но
все же не вытерпел и, садясь на место, показал ярому противнику колхоза,
Николаю Ахваткину, что с ним будет после сплошной коллективизации: на
обкуренный ноготь большого пальца положил другой ноготь и - хруп! Николай
только плюнул, шепотом матерясь.



10



Кондрат Майданников шел с собрания. Над ним вверху непогасшим костром
тлели Стожары. Было так тихо, что издалека слышались трески лопающейся от
мороза земли, шорох зябнущей ветки. Дома Кондрат зашел на баз к быкам,
подложил им в ясли скудную охапку сена; вспомнив, что завтра вести их на
общий баз, набрал огромное беремя сена, вслух сказал:
- Ну, вот и расставанье подошло... Подвинься, лысый! Четыре года мы,
казак на быка, а бык на казака, работали... И путного у нас ничего не
вышло. И вам впроголодь, и мне скушновато. Через это и меняю вас на общую
жизнь. Ну, чего разлопушился, будто и на самом деле понимаешь? - Он
толкнул ногой борозденного быка, отвел рукой его жующую слюнявую пасть и,
встретившись глазами с лиловым бычачьим глазом, вдруг вспомнил, как ждал
он этого быка пять лет назад. Старая корова тогда приняла бугая так
скрыто, что ни пастух, ни Кондрат не видели. Осенью долго не было заметно
по ней, что она огулялась. "Яловой осталась, проклятая!" - холодел
Кондрат, поглядывая на корову. Но она започинала в конце ноября, как и все
старые коровы, - за месяц перед отелом. Сколько раз к концу филипповок,
холодными ночами Кондрат просыпался, как от толчка, и, всунув ноги в
валенки, в одних подштанниках бежал на теплый баз смотреть: не отелилась
ли? Давили морозы, телок мог замерзнуть, едва лишь облизала бы его мать...
Под исход поста Кондрат почти не спал. Как-то Анна, жена его, утром вошла
повеселевшая, даже торжественная:
- Старая жилы уж отпустила. Должно, ночью будет.
Кондрат прилег с вечера, не раздеваясь, не гася огня в фонаре. Семь раз
вышел он к корове! И только на восьмой, уже перед светом, еще не открыв
дверцы на коровий баз, услышал глубокий и трудный стон, вошел: корова
опрастывалась от последа, а крохотный белоноздрый телок, уже облизанный,
шершавый, жалко дрожащий, искал похолодевшими губами вымя. Кондрат схватил
выпавший послед, чтобы корова его не съела [на Верхнем Дону широко было
распространено поверье, что если корова съест послед, молоко нельзя
употреблять двенадцать суток (прим.авт.)], а потом поднял телка на руки и,
отогревая его теплом своего дыхания, кутая в полу зипуна, на рыси понес в
хату.
- Бык! - обрадованно воскликнул он.
Анна перекрестилась:
- Слава тебе, господи! Оглянулся милостивец на нашу нужду!
А нужды с одной лошаденкой хватнул Кондрат по ноздри. И вот вырос бык и
добре работал на Кондрата, летом и в зимнюю стужу, бесчисленное количество
раз переставляя свои клешнятые копыта по дорогам и пашням, волоча плуг или
арбу.
Кондрат, глядя на быка, вдруг почувствовал острый комок в горле, резь в
глазах. Заплакал и пошел с база, как будто облегченный прорвавшейся
слезой. Остальцы ночи не спал, курил.
...Как будет в колхозе? Всякий ли почувствует, поймет так, как понял
он, что путь туда - единственный, что это - неотвратимо? Что как ни жалко
вести и кинуть на общие руки худобу, выросшую вместе с детьми на земляном
полу хаты, а надо вести. И подлюку-жалость эту к своему добру надо давить,
не давать ей ходу к сердцу... Об этом думал Кондрат, лежа рядом с
похрапывающей женой, глядя в черные провалы темноты невидящими,
ослепленными темнотой глазами. И еще думал: "А куда же ягнят, козлят
сведем? Ить им хата теплая нужна, большой догляд. Как их, враженят,
разбирать, ежели они все почти одинаковые? Их и матеря будут путать и
люди. А коровы? Корма как свозить? Потеряем сколько! Что, если разбредутся
люди через неделю же, испугавшись трудного? Тогда - на шахты, кинув
Гремячий на всю жизнь. Не при чем жить остается".
Перед светом он забылся в дреме. И во сне ему было трудно и тяжело.
Нелегко давался Кондрату колхоз! Со слезой и с кровью рвал Кондрат
пуповину, соединявшую его с собственностью, с быками, с родным паем
земли...
Утром он позавтракал, долго писал заявление, мучительно морща лоб,
обрезанный полосою загара. Получилось:

"Товарищу Макару Нагульнову
в ячейку коммунистической гремяченской партии.

Заявление
Я, Кондрат Христофоров Майданников, середняк, прошу принять меня в
колхоз с моей супругой и детьми, и имуществом, и со всей живностью. Прошу
допустить меня до новой жизни, так как я с ней вполне согласный.
К.Майданников".

- Вступил? - спросила жена.
- Вступил.
- Скотину поведешь?
- Зараз поведу... Ну, что же ты кричишь, идолова дура? Мало я на тебя
слов срасходовал, уговаривал, а ты опять за старое? Ты же согласилась!
- Мне, Кондраша, одну корову жалко... Я согласная. Только уж дюже
сердце болит... - говорила она" улыбаясь и завеской вытирая слезы.
Следом за матерью заплакала и Христишка, младшая четырехлетняя
девчушка.
Кондрат выпустил с база корову и быков; обротав лошадь, погнал к речке.
Напоил. Быки повернули было домой, но Кондрат с закипевшей на сердце
злобой, наезжая конем, преградил им дорогу, направил к сельсовету.
Из окон, не отходя, глядели бабы, казаки поглядывали через плетни, не
показываясь на улицу. Не по себе стало Кондрату. Но около Совета увидел
он, свернув за угол, огромную, как на ярмарке, толпу быков, лошадей, овец.
Из соседнего проулка вывернулся Любишкин. Он тянул взналыганную корову, за
которой поспешал телок с болтавшейся на шее веревкой.
- Давай им хвосты свяжем и погоним вместе, - попробовал шутить
Любишкин, а сам по виду был задумчив, строг. Ему с немалым трудом удалось
увести корову, свежая царапина на щеке была тому свидетельством.
- Кто это тебя шкарябнул?
- Греха не скрою: баба! Баба-чертяка кинулась за корову. - Любишкин
заправил в рот кончик уса, недовольно цедил: - Пошла в наступ, как танка.
Такое у нас кроворазлитие вышло возле база, от суседей стыду теперь не
оберешься. Кинулась с чаплей [чапля (чапельник) - сковородник], не
поверишь? "А, - говорю, - красного партизана бить? Мы, - говорю, -
генералам, и то навтыкали!" - да черк ее за виски. Со стороны кто глядел,
ему, небось, спектакля...
От сельсовета тронулись во двор к Титку. С утра еще двенадцать
середняков, одумавшись за ночь, принесли заявления, пригнали скот.
Нагульнов с двумя плотниками в Титковом дворе тесал ольхи на ясли. На
первые общественные ясли в Гремячем Логу.



11



Кондрат долго долбил пешней смерзшуюся землю, рыл ямки для стоянов.
Рядом с ним старался Любишкин. У Павла из-под черной папахи, нависшей как
грозовая туча, сыпался пот, лицо горело. Ощеряя рот, он с силой, с яростью
опускал пешню, комки и крохи мерзлой земли летели вверх и врозь, дробно
постукивая о стены. Ясли наскоро сколотили, загнали в сарай оцененных
комиссией двадцать восемь пар быков. Нагульнов в одной защитной рубахе,
прилипшей к потным лопаткам, вошел в сарай.
- Помахал топориком, и уж рубаху хучь выжми? Плохой из тебя работник,
Макар! - Любишкин покачал головой. - Гляди, как я! Гах! Гах!.. Пешня у
Титка добрая... Гах!.. Да ты полушубок скорей одевай, а то простынешь, и
копыта на сторону!
Нагульнов накинул полушубок. Со щек его медленно сходил
кровяно-красный, плитами, румянец.
- Это от газов. Как поработаю или на гору подыматься - зараз же
задвохнусь, сердце застукотит... Последний стоян? Ну, и хорошо! Гляди,
какое у нас хозяйство! - Нагульнов обвел горячечно блестящими глазами
длинный ряд быков, выстроившихся вдоль новых, пахнущих свежей щепкой
яслей.
Пока на открытом базу размещали коров, пришел Разметнов с Демкой
Ушаковым. Отозвал Нагульнова в сторону, схватил его руку.
- Макар, друг, за вчерашнее не серчай... Наслухался я детского крику...
своего парнишку вспомянул, ну, и защемило...
- Защемить бы тебя, черта, жаленника!
- Ну, конечно! Я уж по твоим глазам вижу, что сердце на меня остыло.
- Будет тебе, балабон! Куда направляешься? Сено надо свозить. Давыдов
где?
- Он с Менком заявления в колхоз разбирают в Совете. А я иду... У меня
же один кулацкий двор остался целый, Семена Лапшинова...
- Придешь, опять будешь?.. - Нагульнов улыбнулся.
- Оставь! Кого бы мне из людей взять! Такое делается, спуталось все,
как в бою! Скотину тянут, сено везут. Кое-кто уж семена привез. Я их
отправил обратно. Уж потом за семена возьмемся. Кого бы на подсобу взять?
- Вон Кондрата Майданникова. Кондрат! А ну, иди сюда. Ступай-ка вот с
председателем раскулачивать Лапшинова. Не робеешь? А то иные не хотят,
есть такие совестливые, вот как Тимофей Борщев... Лизать ему не совестно,
а награбленное забрать - совесть зазревает...
- Нет, чего же не пойти? Я пойду. Охотой.
Подошел Демка Ушаков. Втроем вышли на улицу. Разметнов, поглядывая на
Кондрата, спросил:
- Ты чего насупонился? Радоваться надо, гляди, как хутор оживел, будто
муравьиное гнездо тронулось.
- Радоваться нечего опешить. Трудно будет, - сухо отозвался Кондрат.
- Чем?
- И с посевом и с присмотром за скотиной. Видал вон: трое работают, а
десять под плетнем на прицыпках сидят, цигарки крутят...
- Все будут работать! Это попервоначалу. Кусать нечего будет - небось,
меньше будут курить.
На повороте, поставленные на ребро, торчали сани. Сбоку лежал ворох
рассыпанного сена, валялись обломанные копылья. Распряженные быки жевали
ярко-зеленый на снегу пырей. Молодой парень - сын вступившего в колхоз
Семена Куженкова - лениво подгребал сено вилами-тройчатками.
- Ну, чего ты, как неживой, ходишь? Я в твои года как на винтах был!
Разве так работают? А ну, дай сюда вилы! - Демка Ушаков вырвал из рук
улыбающегося парня вилы и, крякнув, попер на весу целую копну.
- Как же это ты перевернулся? - рассматривая сани, спросил Кондрат.
- Под раскат вдарило, не знаешь как?
- Ну, мотай за топором, возьми вот у Донецковых.
Сани подняли, затесали и вставили копылья. Демка аккуратно свершил
возок, обчесал граблями.
- Куженков ты, Куженков! Драть бы тебя мазаной шелужиной [шелужина
(шелюжина) - хворостина] да кричать не свелеть. Ты глянь, сколько быки
сена натолочили! А ты бы взял беремечко, пхнул им к плетню, и пущай бы
ели. Кто же в вольную пущает?
Парень засмеялся, тронул быков.
- Оно теперича не наше, колхозное.
- Видали такого сукиного сына? - Демка разъехавшимися в стороны глазами
оглядел Кондрата и Разметнова и нехорошо выругался.
Пока у Лапшинова производили опись, во двор набралось человек тридцать
народу. Преобладали бабы-соседки, казаков было мало. Когда Лапшинову,
высокому клинобородому седачу, предложили покинуть дом, в толпе, сбившейся
в курене, послышались шепот, тихий разговор.
- А то чего же! Наживал, наживал, а зараз иди на курган.
- Скушноватая песня...
- То-то ему, небось, жалко! А?
- Всякому своя боль больная.
- Небось, не нравится так-то, а как сам при старом прижиме забирал за
долги у Трифонова имущество, об этом не думал.
- Как аукнется...
- Так ему, дьяволу, козлу бородатому, и надо! Сыпанули жару на
подхвостницу!
- Грех, бабочки, чужой беде ликовать. Она, может, своя - вот она.
- Как то ни черт! У нас именья - одни каменья. Не подживешься дюже!
- Летось за то, что косилку на два дня дал, слупил с меня, как с
любушки, десять целковых. А это - совесть?
Лапшинов издавна считался человеком, имеющим деньжата. Знали, что еще
до войны у него было немалое состояние, так как старик не брезговал и в
долг ссужать под лихой процент и ворованное потихоньку скупать. Одно время
упорные были слухи, что на базу его передерживались краденые кони. К нему
временами, все больше по ночам, наведывались цыгане, лошадники-купцы.
Будто бы через жилистые руки Лапшинова шли кони воровским широким трактом
на Царицын, Таганрог и Урюпинскую. Хутору доподлинно было известно, что
Лапшинов в старое время раза три в год возил менять с станицу бумажные
екатериновки [екатериновка - в царской России сторублевая денежная бумага
с портретом царицы Екатерины II] на золотые империалы [империал -
десятирублевая золотая монета в дореволюционной России]. В 1912 году его
даже пытались "подержать за кисет", однако Лапшинов - старик матерый и
сильный - отбился от напавших грабителей одной чакушкой [чакушка -
(чекуша) - шкворень, притыка] и ускакал. Прихватывали его в степи и с
чужими копнами - это смолоду, а под старость стал он вовсе на чужое прост:
брал все, что плохо лежало. Скуп же был до того, что, бывало, поставит в
церкви копеечную свечку перед образом Николы Мирликийского, чуть погорит -
Лапшинов подойдет и затушит, перекрестится, сунет в карман. Так одну
свечку, бывало, год становит, а тем, кто упрекал его за такую излишнюю
рачительность и нерадение к богу, отвечал: "Бог умнее вас, дураков! Ему не
свечка нужна, а честь. Богу незачем меня в убыток вводить. Он даже бечевой
сек торгующих в церкви".
Лапшинов спокойно встретил весть о раскулачивании. Ему нечего было
бояться. Все ценное было заранее припрятано и сдано в надежные руки. Он
сам помогал производить опись имущества, на свою причитавшую старуху
грозно притопывал ногой, а через минуту со смирением говорил:
- Не кричи, мать, наши страданья зачтутся господом. Он, милостивец, все
зрит...
- А он не зрит того, куда ты новый овчинный тулуп запропастил? -
серьезно, в тон хозяину, спрашивал Демка.
- Какой тулуп?
- А в каком ты в прошлое воскресенье в церкву ходил.
- Не было у меня нового тулупа.
- Был и зараз где-то спасается!
- Что ты, Дементий, перед богом говорю, - не было!
- Бог покарает, дед! Он тебя гвозданет!
- И вот тебе Христос, напрасно ты это... - Лапшинов крестился.
- Грех на душу берешь! - Демка подмигивал в толпу, выжимая у баб и
казаков улыбки.
- Не виноватый я перед ним, истинное слово!
- Прихоронил тулуп-то! Ответишь на страшном суде!
- Это за свой тулуп-то?! - вскипел, не выдержав, Лапшинов.
- За ухороны ответишь!
- Бог, он, должно, такого ума, как ты, пустозвон! Он в эти дела и
мешаться не будет!.. Нету тулупа! Совестно тебе над стариком надсмехаться.
Перед богом и людьми совестно!
- А тебе не совестно было с меня за две меры проса, какие на семена
брал, три меры взять? - спросил Кондрат.
Голос его был тих и хриповат, в общем шуме почти не слышен, но Лапшинов
повернулся на него с юношеской живостью:
- Кондрат! Почтенный твой родитель был, а ты... Ты хоть из памяти об
нем не грешил бы! В святом писании сказано: "Падающего на пихай", а ты как
поступаешь? Когда я с тебя три меры за две взял? А бог? Ить он все
видит!..
- Он хотел бы, чтоб ему идолу голоштанному, даром просцо отдали! -
истошно закричала Лапшиниха.
- Не шуми, мать! Господь терпел и нам велел. Он, страдалец, терновый
венок надел и плакал кровяными слезами... - Лапшинов вытер мутную слезинку
рукавом.
Гомонившие бабы притихли, завздыхали. Разметнов, кончив писать, сурово
сказал:
- Ну, дед Лапшинов, выметайся отсюдова. Слеза твоя не дюже жалостная.
Много ты людей наобижал, а теперь мы сами тебе прикорот даем, без бога.
Выходите!
Лапшинов взял за руку своего косноязычного, придурковатого сына, надел
ему на голову треух, вышел из дома. Толпа хлынула следом. На базу старик
стал на колени, предварительно постлав на снегу полу полушубка.
Перекрестил хмурый лоб и земно поклонился на все четыре стороны.
- Ступай! Ступай! - приказывал Разметнов.
Но толпа глухо загудела, раздались выкрики:
- Дайте хучь с родным подворьем проститься!
- Ты не дури, Андрей! Человек одной ногой в могиле, а ты...
- Ему, по его жизни, обеими надо туда залезть! - крикнул Кондрат.
Его прервал старик Гладилин - церковный ктитор:
- Выдабриваешься перед властью? Бить вас, таковских, надо!
- Я тебя, сиводуший, так вдарю, что и дорогу к дому забудешь!
Лапшинов кланялся, крестился, говорил зычно, чтоб слыхали все, трогал
доходчивые к жалости бабьи сердца:
- Прощайте, православные! Прощайте, родимые! Дай бог вам на здоровье...
пользуйтесь моим кровным. Жил я, честно трудился...
- Ворованное покупал! - подсказывал с крыльца Демка.
- ...в поте лица добывал хлеб насущный...
- Людей разорял, процент сымал, сам воровал, кайся! Взять бы тебя за
хиршу, собачий блуд, да об земь!
- ...насущный, говорю, а теперь, на старости лет...
Бабы захлюпали носами, потянули к глазам концы платков. Разметнов
только что хотел поднять Лапшинова и вытолкнуть со двора, он уж крикнул
было: "Ты не агитируй, а то...", - как на крыльце, где стоял, прислонясь к
перилам, Демка, внезапно возникли шум, возня...
Лапшиниха выскочила из кухни, неся в одной руке кошелку с насиженными
гусиными яйцами, в другой - притихшую, ослепленную снегом и солнцем
гусыню. Демка легко взял у нее кошелку, но в гусыню Лапшиниха вцепилась
обеими руками.
- Не трожь, по-га-нец! Не трожь!
- Колхозная теперича гусыня!.. - заорал Демка, ухватываясь за вытянутую
гусиную шею.
Лапшиниха держала гусиные ноги. Они тянули всяк к себе, яростно возя
друг друга по крыльцу.
- Отдай, косой!
- Я те отдам!
- Пусти, говорю!
- Колхозная гуска!.. - задыхаясь, выкрикивал Демка. - Она нам на
весну!.. гусят!.. Отойди, старая, а то ногой в хряшки... гусят...
выведет!.. Вы свое отъели...
Разлохматившаяся Лапшиниха, упираясь в порожек валенком, тянула к себе,
брызгала слюной. Гусыня, вначале взревевшая дурным голосом, замолкла, -
видно, Демка перехватил ей дыхание, - но продолжала с бешеной быстротой
выбрасывать крылья. Белый пух и перья снежными хлопьями закружились над
крыльцом. Казалось: еще один миг, и Демка одолеет, вырвет полуживую гусыню
из костлявых рук Лапшинихи, но вот в этот-то момент непрочная гусиная шея,
тихо хрустнув позвонками, оборвалась. Лапшиниха, накрывшись подолом через
голову, загремела с крыльца, гулко считая порожки. А Демка, ахнув от
неожиданности, с одной гусиной головой в руках упал на кошелку, стоявшую
позади него, давя гусиные насиженные яйца. Взрыв неслыханного хохота оббил
ледяные сосульки с крыши. Лапшинов встал с колен, натянул шапку, яростно
дернул за руку своего слюнявого, ко всему равнодушного сына, почти рысью
потащил его со двора. Лапшиниха встала, черная от злости и боли. Обметая
юбку, она потянулась было к обезглавленной, бившейся у порожков гусыне, но
желтый борзой кобель, крутившийся возле крыльца, увидев цевкой бившую из
гусиной шеи кровь, вдруг прыгнул, вздыбив на спине шерсть, и из-под носа
Лапшинихи выхватил гусыню, поволок ее по двору под свист и улюлюканье
ребят.
Демка, кинув вослед Лапшинихе гусиную голову, все еще смотревшую на мир
навек изумленным оранжевым глазом, ушел в хату. И долго еще над двором и
проулком висел, разноголосый, взрывами, смех, тревожа и вспугивая с сухого
хвороста воробьев.



12



Жизнь в Гремячем Логу стала на дыбы, как норовистый конь перед трудным
препятствием. Казаки днем собирались на проулках и в куренях, спорили,
толковали о колхозах, высказывали предположения. Собрания созывались в
течение четырех дней подряд каждый вечер и продолжались до кочетиного
побудного крику.
Нагульнов за эти дни так похудел, будто долгий срок лежал в тяжкой
хворости. Но Давыдов по-прежнему хранил наружное спокойствие, лишь резче
легли у него над губами, по обочинам щек глубокие складки упорства. Он
как-то сумел и в Разметнова, обычно легко воспламенявшегося и столь же
легко поддававшегося неоправдываемой панике, вселить уверенность. Андрей
ходил по хутору, осматривая скотиньи общие базы, с уверенной ухмылкой,
поигрывавшей в злобноватых его глазах. Аркашке Менку, возглавлявшему до
выборов правления колхоза колхозную власть, часто говаривал:
- Мы им рога посвернем! Все будут в колхозе.
Давыдов послал в райком коннонарочного с сообщением о том, что в колхоз
вовлечено пока только тридцать два процента, но что работа по вовлечению в
колхоз продолжается ударными темпами.
Кулаки, выселенные из своих куреней, поселились у родни и близких
людей. Фрол Рваный, отправив Тимофея прямо в округ к прокурору, жил у
приятеля своего Борщева, того самого, который на собрании бедноты некогда
отказался от голосования. У Борщева в тесной связи [связь - хата из двух
комнат, соединенных сенями] собирался кулацкий актив.
Обычно днем, для того чтобы оградить себя от подслушиваний и досмотра,
сходились к Борщеву по одному, по два пробирались задами и гумнами, чтобы
не шибалось людям в глаза, чтобы не привлечь внимания сельсовета. Приходил
Гаев Давыд и жженый плут Лапшинов, ставший после раскулачивания "Христа
ради юродивым", изредка являлся Яков Лукич Островнов нащупывать почву.
Прибивались к "штабу" и кое-кто из середняков, решительно восставших
против колхоза, - Николай Люшня и другие. Кроме Борщева, были даже двое из
бедноты: один высокий, безбровый казак Атаманчуков Василий, всегда
молчаливый, голый, как яйцо, начисто выстриженный и выбритый, другой -
Хопров Никита, артиллерист гвардейской батареи, сослуживец Подтелкова, в
гражданскую войну все время уклонявшийся от службы и попавший-таки в 1919
году на службу в карательный отряд калмыка полковника Аштымова. Это и
определило дальнейшую жизнь Хопрова при Советской власти. Три человека в
хуторе - Яков Островнов с сыном и Лапшинов-старик - видели его при
отступлении в 1920 году в Кущевке в аштымовском карательном отряде с
долевой белой полоской подхорунжего на погоне, видели, как он с тремя
казаками-калмыками гнал арестованных рабочих железнодорожного депо к
Аштымову на допрос... Видели... А сколько жизни потерял Хопров после того,
как вернулся из Новороссийска в Гремячий Лог и узнал, что Островновы и
Лапшинов уцелели! Сколько страху пережил грудастый гвардейский батареец за
лютые на расправу с контрой года! И он, на ковке удерживавший любую
лошадь, взяв ее за копыто задней ноги, - дрожал, как убитый заморозком
поздний дубовый лист, когда встречался с лукаво улыбающимся Лапшиновым.
Его он боялся больше всех. Встречался, хрипел, с трудом шевеля губами:
- Дедушка, не дай пропасть казачьей душе, не выдавай!
Лапшинов с нарочитым негодованием успокаивал:
- Что ты, Никита! Христос с тобой! Да разве же я креста на гайтане не
ношу! А спаситель как научал: "Пожалей ближнего, как самого себя". И
думать не моги, не скажу! Режь - кровь не текет. У меня так... Только и ты
уж подсоби, ежели что... На собрании там, может, кто против меня или от
власти приступ будет... Ты оборони, на случай... Рука руку моет. А
поднявший меч от меча да и гинет. Так ить? Ишо хотел я тебя просить, чтоб
подсобил вспахать мне. Сына мне бог дал умом тронутого, он не пособник,
человека нанимать - дорого...
Из года в год "подсоблял" Лапшинову Никита Хопров; задаром пахал,
волочил, совал лапшиновской молотилке лапшиновскую пшеницу, стоя зубарем
[зубарь - подавальщик снопов на молотилке]. А потом приходил домой,
садился за стол, хоронил в чугунных ладонях свое широкое рыжеусое лицо,
думал: "До коих же пор так? Убью!"
Островнов Яков Лукич не одолевал просьбами, не грозился, знал, что если
попросит когда, то и в большом, не только в бутылке водки, не посмеет
отказать Хопров. А водку пивал Яков Лукич у него-таки частенько, неизменно
благодарил: "Спасибо за угощение".
"Захленись ты ею!" думал Хопров, с ненавистью сжимая под столом
полупудовые гири-кулаки.
Половцев все еще жил у Якова Лукича в маленькой горенке, где раньше
помещалась старуха Островниха. Она перешла на печку, а Половцев в ее
горенке курил почти напролет лежа на куцей лежанке, упирая босые жилистые
ноги в горячий камень. Ночью он часто ходил по спящему дому (ни одна дверь
не скрипнет, заботливо смазанная в петлях гусиным жиром). Иногда, накинув
полушубок, затушив цигарку, шел проведать коня, спрятанного в мякиннике.
Застоявшийся конь встречал его дрожащим приглушенным ржанием, словно знал,
что не время Выражать свои чувства полным голосом. Хозяин охаживал его
руками, щупал суставы ног своими негнущимися, железными пальцами. Как-то
раз, в особо темную ночь, вывел его из мякинника и охлюпкой поскакал в
степь. Вернулся перед светом. Конь был мокр, словно вымыт потом, часто
носил боками, сотрясался тяжелой нечастой дрожью. Якову Лукичу Половцев
утром сказал:
- Был в своей станице. Ищут меня там... Казаки готовы и ждут только
приказа.
Это по его наущенью, когда вторично было созвано общее собрание
гремяченцев по вопросу о колхозе, Яков Лукич выступил с призывом войти в
колхоз и несказанно обрадовал Давыдова своей разумной, положительной речью
и тем, что после слов авторитетного в хуторе Якова Лукича, заявившего о
своем вступлении в колхоз, было подано сразу тридцать одно заявление.
Ладно говорил Яков Лукич о колхозе, а на другой день, обходя дворы,
угощал на деньги Половцева надежных, настроенных против колхоза
середняков, подвыпив и сам малость, говорил иное:
- Чудак ты братец! Мне дюжей, чем тебе, надо в колхоз вступать и
говорить против нельзя. Я жил справно, могут обкулачить, а тебе какая
нужда туда переться? Ярма не видал? В колхозе тебе, братец, так
взналыгают, света не взвидишь! - и тихонько начинал рассказывать уже
заученное наизусть о предстоящем восстании, про обобществление жен и, если
собеседник оказывался податливым, злобно готовым на все, - уговаривал,
упрашивал, грозил расправой, когда из-за границы придут "наши", и под
конец добивался своего: уходил, заручившись согласием на вступление в
"союз".
Все шло хорошо и ладно. Навербовал Яков Лукич около тридцати казаков,
строжайше предупреждая, чтобы ни с кем не говорили о вступлении в "союз",
о разговоре с ним. Но как-то отправился доканчивать дело в кулацкий штаб
(на раскулаченных и группировавшихся около них была у него и у Половцева
нерушимая надежда, потому-то вовлечение их, к

Сторінки

Подякувати Помилка?

Дочати пiзнiше / подiлитися