Михаил Шолохов. Поднятая целина
сторінка №19
...ет. Да ты сам знаешь, парень, чем она тебяпогоняет да ишо и гордится перед народом: "Вот, мол, я каких объезживаю!"
Эх, Давыдов, Давыдов, не ту бабу ты нашел... Как-то мы, старики, сидели в
воскресенье у Бесхлебнова на завалинке, а ты мимо шел, дед Бесхлебнов
поглядел тебе вслед и говорит: "Надо бы нашего Давыдова на весах взважить
- сколько он до Лушки тянул и сколько зараз. Считай, добрую половину веса
она с него спустила, просеяла, как сквозь сито. Непорядок это, старики: ей
- отсевная мука, а нам - отруби..." Веришь, парень мне от этих слов стыдно
за тебя стало! Как хочешь, а стыдно. Будь ты у меня в кузне подручным,
никто из хуторных и "ох" бы не сказал, но ведь ты же всему нашему
хозяйству голова... А голова - великое дело, парень. Недаром в старину,
когда казаков на сходах за провинку секли, была такая поговорка: "Пущай...
будет красная, была бы голова ясная". А вот голова-то у нас в колхозе и не
дюже ясная, трошки мазанная. Потерлась эта голова возле Лушки и деготьком
вымазалась. Да найди ты какую-нибудь стоящую девку или, скажем, вдову,
никто тебе и слова не сказал бы, а ты... Эх, Давыдов, Давыдов, залепило
тебе глаза! И я так думаю, что не от Лушкиной любви ты с тела спал, а от
совести, совесть тебя убивает, это я окончательно говорю.
Давыдов смотрел на пролегшую мимо кузницы дорогу, на воробьев,
купавшихся в пыли. Лицо его крыла заметная бледность, на шелушащихся
скулах выступили синеватые пятна.
- Ну, кончай базар! - невнятно сказал он и повернулся к Шалому. - Без
тебя тошно старик!
- А оно, когда с похмелья стошнит, человеку легче становится, - как бы
вскользь сказал Шалый.
Несколько оправившись от смущения и неловкости, Давыдов сухо заговорил:
- Ты мне давай доказательства, что Островнов - участник. Без
доказательств и фактов это похоже на клевету. Обидел тебя Островнов, а ты
на него и капаешь, факт! Ну, какие у тебя доказательства? Говори!
- Болтаешь ты, парень, глупости, - сурово ответил Шалый. - Какая у меня
может быть обида на Лукича? За трудодни? Так я своего все одно не упущу, я
свое получу. А доказательствов у меня нету, под кроватью у Хопровых я не
лежал, когда его бабу, а мою куму убивали-казнили.
Старик прислушался к шороху за стеной и неожиданно легко поднял с земли
свое могучее, коренастое тело. С минуту он стоял, чутко прислушиваясь,
потом ленивым движением снял через голову грязный кожаный фартук, сказал:
- Вот что, парень, пойдем-ка ко мне, холодненького молочка по кружке
выпьем да там, в прохладе, и закончим наш разговор. Секретно скажу тебе...
- Он наклонился к Давыдову. Гулкий шепот его, вероятно, был слышен в
ближайших дворах хутора: - Этот чертенок мой не иначе подслушивает... Он
всякой дыре гвоздь и поговорить с человеком сроду не даст, так свои уши и
наставляет. Господи боже мой, сколько разного тиранства от него принимаю -
нет числа. И неслух-то он, и лентяй и баловен без конца-краю, а к
кузнецкому делу способный, то есть, окончательно! За что ни ухватится,
чертенок, - все сделает! К тому же сиротка. Через это и терплю все его
тиранства, хочу из него человека сделать, чтобы моему умению наследник
был.
Шалый прошел в кузницу, бросил фартук на черный от копоти верстак,
коротко сказал Давыдову: "Пошли!" - и зашагал к дому.
Давыдову хотелось бы поскорее остаться одному, чтобы поразмыслить обо
всем, что услышал от Шалого, но разговор, касающийся убийства Хопровых, не
был закончен, и он пошел следом за развалисто, медвежковато шагавшим
кузнецом.
Молчать всю дорогу Давыдов почел неудобным, потому и спросил:
- Какая у тебя семья, Сидорович?
- Я да моя глухая старуха, вот и вся семья.
- Детей не было?
- Смолоду было двое, но не прижились на этом свете, померли. А третьего
баба мертвенького родила и с той поры перестала носить. Молодая была,
здоровая, а вот что-то заклинило ей, заколодило, и - шабаш! Что мы только
не делали, как ни старались, а все без толку. Баба в те годы пешком в Киев
ходила, в лавру, дитенка вымаливать, все одно не помоглось. Перед уходом я
ей сказал: "Ты мне хучь хохленочка оттуда в подоле принеси". - Шалый
сдержанно хмыкнул, закончил: - Обозвала она меня черным дураком,
помолилась на образа и пошла. С весны до осени проходила, только все без
толку. С той поры и стал я разных сиротков воспитывать и приучать к
кузнечному делу. Темно люблю детишечек, а вот не привел господь на своих
порадоваться; так-то бывает, парень...
В опрятной горенке было полутемно, тихо и прохладно. Сквозь щели
закрытых от солнца ставней сочился желтый свет. От недавно вымытых полов
пахло чебрецом и слегка - полынью. Шалый сам принес из погреба запотевшую
корчагу молока, поставил на стол две кружки, вздохнул:
- Хозяйка моя на огород откомандировалась. И жара ее, старую холеру, не
берет... Так ты спрашиваешь, какие у меня доказательства? Скажу
окончательно: утром, когда Хопровых побили, пошел я поглядеть на убитых,
покойная баба Хопрова мне как-никак кумой доводилась. Но в хату народ не
пущают, милиционер возле двери стоит, ждет, когда следователь приедет. И я
постоял возле крыльца... Только гляжу - след на крыльце знакомый мне... На
крыльце-то натоптано, а один след - в сторонке к перилам.
- Чем он тебе показался знакомым? - спросил живо заинтересованный
Давыдов.
- Подковкой на каблуке. След свежий, ночной, прямо печатный, и подковка
знакомая... Таких подковок вроде бы никто в хуторе на сапогах не носит,
кроме одного человека. И обознаться я никак не мог, потому что это - мои
подковки.
Давыдов нетерпеливо отставил кружку с недопитым молоком.
- Не пойму. Говори яснее.
- Тут и понимать нечего, парень. Ишо при единоличной жизни, года два
назад, на провесне заходит ко мне в кузню Яков Лукич, просит ошиновать ему
колеса на бричку. "Вези, говорю пока работы у меня мало". Привез он,
посидел у меня в кузне с полчаса, покалякали о том, о сем. Поднялся он
уходить, стоит возле горна, железным хламом интересуется, ковыряет его, а
у меня там всякая рухлядь валяется, старье всякое. Нашел он две старые
подковки с английских ботинков, во весь каблук - ишо с гражданской войны
они завалялись - и говорит: "Сидорович, я у тебя эти подковки возьму,
врежу их на сапоги, а то, видно, старый становлюсь, на пятку больше
надавливаю, не успеваю каблуки на сапогах и на чириках подбивать". Говорю
ему: "Бери, для доброго человека дерьма не жалко, Лукич. Они стальные, до
смерти не износишь, ежели не потеряешь". Сунул он их в карман и пошел. Он
про это дело, конечно, забыл, а мне - в памяти. Вот этую самую подковку на
следу и приметил я... Как-то мне подозрительно это стало. Зачем, думаю,
этот след тут оказался?
- Ну, а дальше? - поторопил Давыдов медлительного рассказчика.
- Дальше думаю: "Дай-ка я повидаюсь с Лукичом, погляжу как он следит
своими обутками". Нарочно разыскал его, вроде по делу - про железо на
лемехи спросить, глянул на ноги, а он в валенках! Морозцы тогда стояли.
Будто между прочим, спросил у него: "Видал, Лукич, убиенных?" - "Нет,
говорит, терпеть не могу мертвых глядеть, а особливо убиенных. У меня,
говорит, на это сердце слабое. Но все-таки придется зараз сходить туда". И
опять я спрашиваю промеж прочего разговора: "Давно ли, мол, видался с
покойником?" - "Да давненько, говорит, ишо на той неделе. Вот, говорит,
какие злодеи промеж нас живут! Решили жизни какого богатыря, а за что -
неизвестно. Смирный он человек был, никого сроду не обидел. Чтоб у них
руки, у проклятых, отсохли!"
Так меня и обожгло всего! Он эти июдины слова говорит, а у меня аж
колени трясутся, думаю про себя: "Ты сам, собака, был там ночью, и ежели
не ты сам рубил Хопрова, то привел с собою кого-нибудь легкого на руку".
Но никакого виду я ему не подал, и с тем мы разошлись. Но мысля проверить
его следы застряла у меня в голове, как ухналь в подкове. Потерял он с
сапог мой подарок или нет? Недели две я ждал, когда он из валенок вылезет
и в сапоги обуется. Как-то оттеплело, снежок притаял, и я бросил работу в
кузне, нарочно пошел в правление. Лукич - там, и в сапогах! Спустя время
вышел он во двор. Я - за ним. Он свернул со стежки, пошел к амбару. Глянул
я на его следы - печатаются мои подковки, не оторвались за два года!
- Что же ты, проклятый старик, тогда ничего не сказал? Почему не заявил
куда надо? - У Давыдова вся кровь бросилась в лицо. От досады и злости он
стукнул по столу кулаком.
Но Шалый смерил его не очень-то ласковым взглядом, спросил:
- Ты что, парень, дурее себя ищешь? Я об этом вперед тебя подумал...
Ну, заявил бы я следователю через три недели после убийства, а где тот
след на крыльце? И я в дураках оказался бы.
- Ты в этот же день должен был сказать! Трус ты паршивый, ты попросту
побоялся Островнова, факт!
- Был и такой грех, - охотно согласился Шалый. - С Островновым
охлаждаться, парень, опасное дело... Лет десять назад, когда он был
помоложе, не заладили они на покосе с Антипом Грачом, подрались, и Антип
ему здорово навтыкал тогда. А через месяц у Антипа ночью летняя стряпка
загорелась. Стряпка была построена близко к дому, а ветер в ту ночь был
подходящий и дул как раз от стряпки прямо к дому, ну, занялся и дом.
Сгорело все подворье ясным огнем, и сараи не удержались. Был у Антипа
раньше круглый курень, а нынче живет в саманной хатенке. Так-то с Лукичом
связываться. Он и давние обиды не прощает, не говоря уж про нынешние. Но
не в этом дело, парень. Сразу-то сказать милиционеру о своем подозрении я
не решился: тут-таки и оробел, а тут не был в окончательной надежде, что
один Яков Лукич такие подковки носит. Надо было проверить - ить в
гражданскую войну у нас полхутора английские ботинки носили. А через час
на крыльце у Хопровых, небось, так натоптали, что и верблюжьего следа от
конского нельзя было отличить. Вот она какая штука, парень, не дюже все
это просто, ежели обмозговать все как следует. А нынче я тебя призвал не
косилки глядеть, а поговорить по душам.
- Поздно ты надумал, тугодум... - с укором сказал Давыдов.
- Пока ишо не поздно, а ежели ты вскорости глаза свои не разуешь, то
будет и поздно, это я тебе окончательно говорю.
Давыдов помедлил, ответил, старательно подбирая слова:
- Насчет меня, Сидорович, насчет моей работы ты много правильного
сказал, и за это спасибо тебе. Работу свою мне надо перестроить, факт! Но
черт его в новинку все сразу узнает!
- Это верно, - согласился Шалый.
- Ну и насчет расценок по твоей работе все пересмотрим и дело поправим.
Около Островнова теперь придется походить, раз не взяли его с поличным
сразу. Тут нужно время. Но только о нашем разговоре ты никому ни слова.
Слышишь?
- Могила! - заверил Шалый.
- Может, что-нибудь еще скажешь? А то я сейчас пойду в школу, дело там
есть к заведующему.
- Скажу. Бросай ты Лукерью окончательно! Она тебя, парень, подведет под
монастырь...
- О, черт тебя возьми! - с досадой воскликнул Давыдов. - Поговорили о
ней, и хватит. Я думал, ты что-нибудь дельное скажешь на прощанье, а ты
опять за старое...
- А ты не горячись, ты слушай старого человека пристально. Я тебе мимо
не скажу, и ты знай, что она последнее время не с одним тобой узлы
вяжет... И ежели ты не хочешь пулю в лоб получить, бросай ее, суку,
окончательно!
- От кого же это я могу пулю получить?
Твердые губы Давыдова лишь слегка тронула недоверчивая улыбка, но Шалый
приметил ее и рассвирепел:
- Ты чего оскаляешься? Ты благодари бога, что пока ишо живой ходишь,
слепой ты человек! Ума не приложу: почему он стрелял в Макара, а не в
тебя?
- Кто это "он"?
- Тимошка Рваный, вот кто! На черта ему Макар сдался - не пойму. Я тебя
для этого и позвал, чтобы упредить, а ты оскаляешься не хуже моего
Ванятки.
Давыдов непроизвольным движением положил руку в карман, навалился
грудью на стол.
- Тимошка? Откуда он?
- Из бегов. Окромя откуда же?
- Ты его видел? - тихо, почти шепотом спросил Давыдов.
- Нынче у нас среда?
- Среда.
- Ну, так в субботу ночью видал я его вместе с твоей "Пушкой. Корова у
нас в этот вечер не пришла из табуна, ходил ее, холеру искать. Возле
полночи уже гоню ее, проклятую, домой и набрел на них возле хутора.
- А ты не обознался?
- Думаешь, Тимошку с тобой попутал? - насмешливо усмехнулся Шалый. -
Нет, парень, у меня глаза вострые, даром что старик. Они, должно быть,
подумали, что скотиняка одна шатается в потемках, а я следом шел, ну, они
меня не сразу и приметили. Лушка говорит: "Тю, проклятая, это корова,
Тимоша, а я подумала - человек". И вот я тут. Она первая вскочила, и сразу
же встал Тимошка, Слышу - затвором клацнул, а сам молчит. Ну, я так
спокойночко говорю им: "Сидите, сидите, добрые люди! Я вам не помеха,
корову вон гоню, отбилась от табуна коровка..."
- Ну, теперь все понятно, - скорее самому себе, чем Шалому, сказал
Давыдов и тяжело поднялся со скамьи.
Левой рукой он обнял кузнеца, а правой крепко сжал его локоть.
- Спасибо тебе за все, дорогой Ипполит Сидорович!
Вечером он сообщил Нагульнову и Разметнову о своем разговоре с Шалым,
предложил немедленно сообщить в районный отдел ГПУ о появлении в хуторе
Тимофея Рваного. Но Нагульнов, воспринявший эту новость с великолепнейшим
спокойствием, возразил:
- Никуда сообщать не надо. Они только все дело нам испортят. Тимошка не
дурак, и в хуторе он жить не будет, а как только появится хоть один из
этих районных гепеушников, он сразу узнает и смоется отсюда.
- Как же он может узнать, ежели из ГПУ прибудут тайно, ночью? - спросил
Разметнов.
Нагульнов с добродушной насмешливостью взглянул на него:
- Дитячий разум у тебя, Андрей. Волк всегда первым увидит охотника, а
потом уже охотник - его.
- А что ты предлагаешь? - задал вопрос Давыдов.
- Дайте мне пять-шесть дней сроку, а я вам Тимошку представлю живого
или мертвого. По ночам вы с Андреем все-таки остерегайтесь: поздно из
квартир не выходите и огня не зажигайте, вот и все, что от вас требуется.
А там - дело мое.
Подробно рассказать о своих планах Нагульнов категорически отказался.
- Ну что ж, действуй, - согласился Давыдов. - Только смотри - упустишь
Тимофея, а тогда он утянет так, что мы его и вовек не сыщем.
- Будь спокоен, не уйдет, - тихо улыбаясь, заверил Нагульнов и опустил
темные веки, притушил блеснувшие на мгновение в глазах огоньки.
11
Лушка по-прежнему жила у тетки. Крытая чаканом хатка - с желтыми
кособокими ставнями и вросшими в землю, покосившимися от старости стенами
- лепилась на самом краю обрыва у речки. Небольшой двор зарос травой и
бурьяном. У Алексеевны, Лушкиной тетки, кроме коровы и маленького
огородишка, ничего в хозяйстве не было. В невысоком плетне, огораживавшем
двор со стороны речки, был сделан перелаз. Пожилая хозяйка, пользуясь им,
ходила на речку за водой, поливала на огороде капусту, огурцы и помидоры.
Возле перелаза горделиво высились пунцовые и фиолетовые шапки
татарника, густо росла дикая конопля; по плетню, между кольев, извивались
плети тыкв, узоря его колокольчиками желтых цветов; по утрам плетень
сверкал синими брызгами распускающихся вьюнков и издали походили на
причудливо сотканный ковер. Место было глухое. Его-то и облюбовал
Нагульнов, на другой день рано утром проходя мимо двора Алексеевны по
берегу речки.
Два дня он бездействовал, ожидая, когда кончится насморк, а на третий,
как только стемнело, надел ватную стеганку, крадучись вышел на улицу,
спустился к речке. Всю ночь - черную, безлунную - пролежал он в конопле
под плетнем, но никто не появился у перелаза. На рассвете Макар ушел
домой, поспал несколько часов, днем уехал в первую бригаду, начавшую покос
травы, а с приходом темноты он уже снова лежал у перелаза.
В полночь тихонько скрипнула дверь хаты. Сквозь плетень Макару было
видно, как на крыльце показалась темная женская фигура, закутанная в
темный платок. Макар узнал Лушку.
Она медленно сошла с крылечка, постояла немного, потом вышла на улицу,
свернула в переулок. Макар, неслышно ступая, шел за ней в десяти шагах
сзади. Ничего не подозревая, не оглядываясь, Лушка направилась к выгону.
Они уже вышли за хутор, но тут проклятый насморк подвел Макара: он громко
чихнул - и тотчас ничком упал не землю. Лушка стремительно повернулась. С
минуту она стояла неподвижно, как вкопанная, прижимая к груди руки,
прерывисто и часто дыша. Лифчик вдруг стал ей тесен, и кровь гулко
застучала в висках. Преодолев растерянность, Лушка опасливо, мелкими
шажками двинулась к Макару. Он лежал, упираясь локтями в землю, исподлобья
наблюдая за ней. Не доходя шагов трех, Лушка остановилась, придушенно
спросила:
- Ктой-то?
Макар уже стоя на четвереньках, молча натягивал на голову полу
стеганки. Он вовсе не хотел, чтобы Лушка его узнала.
- Ой, господи! - испуганным шепотом проронила она и побежала к хутору.
...Перед рассветом Макар разбудил Разметнова, угрюмо сказал, садясь на
лавку:
- Один раз чихнул, а все дело сорвал к чертовой матери!.. Помогай,
Андрей, иначе упустим Тимошку!
Через полчаса они вдвоем подъехали ко двору Алексеевны на пароконной
подводе. Разметнов привязал к плетню лошадей, первым поднялся на крыльцо,
постучал в кособокую дверь.
- Кто? - спросила хозяйка сонным голосом. - Кого надо?
- Вставай, Алексеевна, а то корову проспишь, - бодро заговорил
Разметнов.
- Кто такой?
- Это я, председатель Совета, Разметнов.
- Чего тебя нелегкая ни свет ни заря носит? - недовольно отозвалась
женщина.
- Дельце есть, открывай!
Щелкнула дверная задвижка, и Разметнов с Нагульновым вошли в кухню.
Хозяйка наскоро оделась, молча зажгла лампу.
- Квартирантка твоя дома? - Разметнов указал глазами на дверь горницы.
- Дома. А на что она тебе спозаранок понадобилась?
Разметнов, не отвечая, постучал в дверь, громко сказал:
- Эй, Лукерья! Вставай, одевайся. Пять минут тебе на сборы,
по-военному!
Лушка вышла босая, в накинутом на голые плечи платке. Матово-смуглые
икры ее оттеняли непорочную белизну кружев на нижней юбке.
- Одевайся, - приказал Разметнов. И укоризненно покачал головой. - Хоть
бы верхнюю юбчонку накинула... Эка бесстыжая ты бабенка!
Лушка внимательно и вопрошающе оглядела вошедших, ослепительно
улыбнулась:
- Так тут же свои люди, кого же мне стесняться?
Даже спросонья она была по-девичьи свежа и хороша, эта проклятая Лушка!
Разметнов, улыбаясь и не скрывая своего восхищения, молча любовался ею.
Макар смотрел на прислонившуюся к печке хозяйку тяжелым, немигающим
взглядом.
- Зачем пожаловали, дорогие гости? - Кокетливым движением плеча Лушка
поправила сползающий платок. - Вы не Давыдова, случаем, ищете?
Она улыбнулась уже торжествующе и нагло, победно щурила лихие лучистые
глаза, ожидая встретиться взглядом со своим бывшим мужем. Но Макар,
повернувшись к ней лицом, посмотрел на нее тяжело и спокойно и, так же
спокойно и тяжело роняя слова, ответил:
- Нет, мы не Давыдова у тебя ищем, а Тимофея Рваного.
- Его не тут надо искать, - развязно сказала Лушка, но как-то зябко
передернула плечами. - Его в холодных краях надо искать, там, куда вы его,
сокола моего, загнали...
- Брось притворяться, - все так же спокойно, не теряя самообладания,
сказал Макар.
Очевидно, его холодное спокойствие, столь неожиданное для Лушки, и
взбесило ее, и она перешла в наступление:
- Это не ты, муженек, нынешней ночью на пятки мне наступал, когда я
ходила за хутор?
- Угадала все-таки? - Губы Макара чуть тронула еле заметная усмешка.
- Нет, не угадала в потемках, и напужал ты меня, миленочек, до смерти!
Потом уже, когда в хутор прибегла, догадалась, что это ты.
- Чего же ты, такая храбрая стерва, испужалась? - грубо спросил
Разметнов, стараясь умышленной грубостью прогнать очарование, навеянное на
него вызывающей красотой Лушки.
Она подбоченилась, обожгла его неистовым взглядом:
- Ты меня не стерви! Ты пойди своей Маринке скажи этакое слово, может,
Демид Молчун морду тебе набьет как следует. А меня обидеть просто, у меня
заступников при мне нету...
- У тебя их больше чем надо, - усмехнулся Разметнов.
Но Лушка, уже не обращая на него ни малейшего внимания, спросила
Макара:
- А чего ты за мной шел? Чего тебе от меня надо? Я - вольная птица,
куда хочу, туда и лечу. А ежели бы со мной дружечка мой Давыдов шел, так
он не поблагодарил бы тебя за то, что ты наши следы топчешь!
У Макара заиграли под побледневшими скулами крутые желваки, но он
огромным усилием воли сдержался, промолчал. В кухне отчетливо послышалось,
как хрустнули его сжатые в кулаки пальцы. Разметнов поспешил прекратить
разговор, уже начавший принимать опасный оборот:
- Поговорили, и хватит! Собирайтесь, ты, Лукерья, и ты, Алексеевна. Вы
арестованы, и зараз повезем вас в район.
- За что это? - осведомилась Лушка.
- Там узнаешь.
- А ежели я не поеду?
- Свяжем, как овцу, и повезем. И побрыкаться не дадим. Ну, живо.
Несколько секунд Лушка стояла в нерешительности, а затем попятилась и
неуловимым движением ловко скользнула в дверь, захлопнула ее за собой,
попыталась изнутри накинуть крючок на дверной пробой. Но Макар вовремя и
без особого усилия рванул на себя дверь, вошел в горницу, предупредил,
повысив голос:
- С тобой не шутки шутят! Одевайся и не вздумай убегать. Я за тобой не
погонюсь, тебя дуру, пуля догонит. Ясно?
Тяжело дыша, Пушка села на смятую постель.
- Выйди, я одеваться буду.
- Одевайся. Совеститься нечего: я тебя всякую повидал.
- Ну и черт с тобой, - беззлобно и устало сказала Лушка.
Она сбросила с себя ночную рубашку и юбку, нагая и прекрасная
собранной, юной красотой, непринужденно прошла к сундуку, открыла его.
Макар не смотрел на нее: равнодушный и как бы застывший взгляд его был
устремлен в окно...
Через пять минут Лушка, одетая в скромное ситцевое платье, сказала:
- Я готова, Макарушка. - И подняла на Макара присмиревшие и чуточку
опечаленные глаза.
В кухне одетая Алексеевна спросила:
- Дом-то на кого оставлю? Корову кто будет доить? За огородом глядеть?
- Об этом уже мы побеспокоимся, тетушка, и к твоему возвращению все
будет в порядке, как и зараз, - успокоил ее Разметнов.
Они вышли во двор, уселись в бричку. Разметнов разобрал вожжи, свирепо
взмахнул кнутом и с места погнал лошадей крупной рысью. Возле сельсовета
он остановился, соскочил с брички.
- Ну, бабочки, слазьте! - Он первым вошел в сени, зажег спичку, открыл
дверь в темный чулан. - Проходите и устраивайтесь.
Лушка спросила:
- А когда же в район?
- Ободняет, и поедем.
- Зачем же тогда сюда везли на лошадях, а не привели пешком? - не
отставала Лушка.
- Для фасона, - улыбнулся в темноту Разметнов.
В самом деле, не мог же он объяснить этим любознательным женщинам:
привезли их потому, что не хотели, чтобы кто-либо видел их по пути в
сельсовет.
- Сюда-то можно было бы и пеши дойти, - сказала Алексеевна и,
перекрестившись, шагнула в чулан.
Подавленно вздохнув, Лушка молча последовала за нею. Разметнов замкнул
чулан, только тогда громко окликнул:
- Лукерья, слушай сюда: кормить и поить вас будем, в углу, слева от
двери, цебарка для всяких надобностев. Прошу сидеть смирно, не шуметь и не
стучать в дверь, а то, истинный бог, свяжем вас и рты позатыкаем. Тут дело
не шуточное. Ну, пока! Утром я к вам наведаюсь.
Второй замок он навесил на входную дверь сельсовета, сказал ожидавшему
у крыльца Нагульнову - и в голосе его прозвучала просительность:
- Трое суток я продержу их тут, а больше не могу, Макар. Как хочешь, но
ежели Давыдов узнает - будет нам с тобой лихо!
- Не узнает. Отводи лошадей, а потом временным арестанткам занеси
что-нибудь пожрать. Ну, спасибо, я пошел домой...
...Нет, не прежний - бравый и стройный - Макар Нагульнов шел в
предрассветной синеющей темноте по пустынным переулкам Гремячего Лога...
Он слегка горбился, брел, понуро опустив голову, изредка прижимая большую,
широкую ладонь к левой стороне груди...
Чтобы не попадаться Давыдову на глаза, Нагульнов дни проводил на покосе
и только к ночи возвращался в хутор. На вторые сутки вечером, перед тем
как идти в засаду, он пришел к Разметнову, спросил:
- Не искал меня Давыдов?
- Нет. Да я его и сам почти не видал. Два дня мост ладим через речку, а
у меня только и делов, что на мосту бываю да бегаю наших арестанток
проведываю.
- Как они?
- Вчера днем Лушка бесилась прямо страсть! Подойду к двери - так она не
знает, как меня и назвать. А ругается, проклятая баба, хуже пьяного
казака! И где она этой премудрости только и училась! Насилу угомонил ее.
Нынче притихла. Плачет.
- Пущай поплачет. Скоро ей по мертвому голосить придется.
- Не окажет себя Тимошка, - усомнился Разметнов.
- Придет! - Нагульнов стукнул кулаком по колену, опухшие от бессонных
ночей глаза его блеснули. - Куда ему от Лушки деваться? Придет!
...И Тимофей пришел. Позабыв про осторожность, на третьи сутки, около
двух часов ночи, он появился у перелаза. Ревность его погнала в хутор?
Голод ли? А может быть, и то и другое вместе, но он не выдержал и
пришел...
Бесшумно, как зверь, крался он по тропинке от речки. Макар не слышал ни
шороха глины под его ногами, ни хруста сухой ветки бурьяна, и когда в пяти
шагах внезапно возник силуэт слегка наклонившегося вперед человека, Макар
вздрогнул от неожиданности.
Держа в правой руке винтовку, не шевелясь, Тимофей стоял и чутко
прислушивался. Макар лежал в конопле затаив дыхание. На секунду сдвоило у
него сердце, а потом снова забилось ровно, но во рту стало горько и сухо.
У речки скрипуче закричал коростель. В дальнем краю хутора промычала
корова. Где-то в заречной луговине рассыпал гремучую дробь перепел.
Макару было ловко стрелять: Тимофей стоял, удобно подставив левый бок,
слегка повернувшись корпусом вправо, все еще настороженно к чему-то
прислушиваясь.
На согнутую в локте левую руку Макар тихонько положил ствол нагана.
Рукав стеганки был влажен от росы. Секунду Макар помедлил. Нет, он
Нагульнов, не какая-нибудь кулацкая сволочь, чтобы стрелять во врага
исподтишка! И Макар, не меняя положения, громко сказал:
- Повернись лицом к смерти, гад!
Будто подброшенный трамплином, Тимофей прыгнул вперед и в сторону,
вскинул винтовку, но Макар опередил его. Во влажной тишине выстрел из
нагана прозвучал приглушенно и не так-то уж громко.
Роняя винтовку, подгибая в коленях ноги, Тимофей медленно, как казалось
Макару, падал навзничь. Макар услышал, как он глухо и тяжело стукнулся
затылком о твердую, утоптанную землю тропинки.
Еще минут пятнадцать Макар лежал не шевелясь. "Гуртом к одной бабе не
ходят, а может, возле речки его друзья притаились, ждут?" - думал он, до
предела напрягая слух. Но кругом стояла немотная тишина. Умолкший после
выстрела коростель снова заскрипел, несмело и с перерывами. Стремительно
приближался рассвет. Росла, ширилась багряная полоска на восточной окраине
темно-синего неба. Уже приметно вырисовывались купы заречных верб. Макар
встал, подошел к Тимофею. Тот лежал на спине, далеко откинув правую руку.
Застывшие, но еще не потерявшие живого блеска глаза его были широко
раскрыты. Они, эти мертвые глаза, словно в восхищенном и безмолвном
изумлении любовались и гаснущими неясными звездами, и тающим в зените
опаловым облачком, лишь слегка посеребренным снизу, и всем безбрежным
небесным простором, закрытым прозрачной, легчайшей дымкой тумана.
Макар носком сапога коснулся, убитого, тихо спросил:
- Ну что, отгулялся, вражина?
Он и мертвый был красив, этот бабий баловень и любимец. На нетронутый
загаром, чистый и белый лоб упала темная прядь волос, полное лицо еще не
успело утратить легкой розовинки, вздернутая верхняя губа, опушенная
мягкими черными усами, немного приподнялась, обнажив влажные зубы, и
легкая тень удивленной улыбки запряталась в цветущих губах, всего лишь
несколько дней назад так жадно целовавших Лушку. "Однако отъелся ты,
парень!" - подумал Макар.
Ни недавней злобы, ни удовлетворения, ничего, кроме гнетущей усталости,
не испытывал теперь Макар, спокойно разглядывая убитого. Все, что
волновало его долгие дни и годы, все, что гнало когда-то к сердцу горячую
кровь и заставляло его сжиматься от обиды, ревности и боли, - все это со
смертью Тимофея ушло сейчас куда-то далеко и безвозвратно.
Он поднял с земли винтовку, брезгливо морщась, обыскал карманы. В левом
кармане пиджака нащупал рубчатое тельце гранаты-"лимонки", в правом, кроме
четырех обойм винтовочных патронов, ничего не было. Никаких документов у
Тимофея не оказалось.
Перед тем как уйти, Макар в последний раз взглянул на убитого и только
тут разглядел, что вышитая рубашка на нем была свежевыстирана, а защитные
штаны на коленях аккуратно - очевидно, женской рукой - заштопаны. "Видать,
кормила она и холила тебя неплохо", - с горечью подумал Макар, тяжело,
очень тяжело занося ногу на порожек перелаза.
Несмотря на раннюю пору, Разметнов встретил Макара возле калитки, взял
из рук его винтовку, патроны и гранату, удовлетворенно сказал:
- Значит, устукал? Отважный был парень, без опаски жил... Я слыхал твой
выстрел, встал и оделся. Хотел уже туда бежать, но вижу - ты идешь.
Отлегло от души.
- Дай мне сельсоветские ключи, - попросил Макар.
Разметнов, догадываясь, все же спросил:
- Хочешь Лушку выпустить?
- Да.
- Зря!
- Молчи! - глухо сказал Макар. - Я ее все-таки люблю, подлюку...
Он взял ключи и, молча повернувшись, шаркая подошвами сапог, пошел к
сельсовету.
В темных сенях Макар не сразу нашел ключом замочную скважину. Уже
распахнув дверь чулана, негромко позвал!
- Лукерья! Выйди на минутку.
В углу зашуршала солома. Не промолвив слова, Лушка стала на пороге,
вялым движением поправила на голове белый платок.
- Выйди на крыльцо. - Макар посторонился, пропуская ее вперед.
На крыльце Лушка заложила руки за спину, молча прислонилась к перилам.
Опоры искала, что ли? Молча ждала. Она, как и Андрей Разметнов, не спала
всю ночь и слышала на рассвете негромкий выстрел. Она, наверное, уже
догадывалась о том, что сообщит ей сейчас Макар. Лицо ее было бледно, а
сухие глаза в темных провалах таили новое, незнакомое Макару выражение.
- Я убил Тимофея, - сказал Макар, прямо глядя ей в черные, измученные
глаза, невольно переводя взгляд на страдальческие морщинки, успевшие
удивительно скоро, за двое суток, надежно поселиться в уголках капризного,
чувственного рта. - Зараз же иди домой, собери в узелок свои огарки и
ступай из хутора навсегда, иначе тебе плохо будет... Тебя будут судить.
Лушка стояла молча. Макар неловко засуетился, разыскивая что-то в
карманах. Потом протянул на ладони скомканный, давно не стиранный и серый
от грязи кружевной платочек.
- Это - твой. Остался, когда ты ушла от меня... Возьми, теперь он мне
не нужен...
Холодными пальцами Лушка сунула платочек в рукав измятого платья. Макар
перевел дыхание, сказал:
- Ежели хочешь проститься с ним - он лежит у вашего двора, за
перелазом.
Молча они расстались, чтобы никогда уже больше не встретиться. Макар,
сходя со ступенек крыльца, небрежно кивнул ей на прощанье, а Лушка,
провожая его глазами, остановила на нем долгий взгляд, низко склонила в
поклоне свою гордую голову. Быть может, иным представился ей за эту
последнюю в их жизни встречу всегда суровый и немножко нелюдимый человек?
Кто знает...
12
Погожие, жаркие дни ускорили созревание трав по суходолам, и в степной
покос наконец-то включилась последняя, третья, бригада гремяченского
колхоза. Косари этой бригады выехали в степь в пятницу утром, а в субботу
вечером на квартиру к Давыдову пришел Нагульнов. Он долго сидел молча,
сутулый, небритый и словно бы постаревший за последние дни. На крутом
подбородке его, заросшем темной щетиной, Давыдов впервые увидел изморозный
проблеск седины.
Минут десять и хозяин и гость в молчании курили, и за это время никто
из них не проронил ни слова, никому не хотелось первому начинать разговор.
Но уже перед тем как уходить, Нагульнов спросил:
- Кто будто у Любишкина все на покос выехали, ты не проверял?
- Кто выделен, тот и уехал. А что?
- Ты бы завтра с утра к нему в бригаду смотался, поглядел, как там у
него дела настроились.
- Не успели выехать, и уже проверять? Не рано ли?
- Завтра воскресенье.
- Ну и что из этого?
Сухие губы Нагульнова чуть тронула еле приметная усмешка:
- У него в бригаде почти сплошь все богомольцы, приверженные к
церковному опиуму, а особенно - которые в юбках. Выехать-то они выехали, а
косить в праздник ни черта не будут! Гляди, ишо в Тубянской в церковь
кое-кто из бабенок потянется, а дело не ждет, да и погода может подвести,
и получим вместо сена собачью подстилку.
- Хорошо, я съезжу с утра пораньше, проверю. Никаких отлучек,
разумеется, не допущу! Спасибо, что предупредил. А почему же это только у
Любишкина, как ты говоришь, почти сплошь богомольные?
- Ну, этого добра и в других бригадах хватает, но в третьей их гуще.
- Понятно. А ты что думаешь завтра делать? Может быть, в первую
проедешь?
Нагульнов нехотя ответил:
- Никуда я не поеду, "побуду несколько дней дома. Что-то я весь
какой-то квелый стал... Как будто меня в три била били, в пяти мялах
мяли...
Так уже повелось в гремяченской ячейке, что во время полевых работ
каждый коммунист обязан был находиться в поле. Обычно выезжали туда еще
надолго до получения указаний из райкома. И на этот раз присутствие
Нагульнова в одной из бригад было просто необходимо, но Давыдов отлично
понимал душевное состояние товарища, а потому и сказал:
- Что ж, оставайся, Макар, дома. Оно так-то, пожалуй, и лучше будет:
надо же кому-нибудь из руководителей на всякий случай в хуторе быть.
Последнюю фразу Давыдов добавил только потому, что не хотел в открытую
выказывать Макару свое сочувствие. И Нагульнов - будто он только за этим и
приходил, - не попрощавшись, вышел.
Но через минуту снова вошел в горницу, виновато усмехнулся:
- Память у меня стала, как дырявый карман, даже попрощаться с тобою
забыл. Вернешься от Любишкина - зайди, расскажи, как там богомольцы живут
и куда глазами глядят: под ноги лошадям или на крест тубянской церкви. Ты
им скажи, этим крещенным чудакам, что Христос только древним людям манную
крупу с неба сыпал в голодный год, да и то раз за всю жизню, а казакам он
сено на зиму заготавливать не будет, пущай на него не надеются! Одним
словом, развей там на полный ход антирелигиозную пропаганду! Да ты и сам
знаешь, что именно при таких случаях надо говорить. Жалко, что я с тобой
не поеду, а то бы я мог тебе большую пользу в антирелигии оказать. Оно,
конечно, может, и не такой уж сильный я оратор, но зато, брат, кулак у
меня при случае на любую дискуссию гожий! Как разок припечатаю, так мой
супротивник и возражать мне не сможет, потому что возражать хорошо стоя, а
лежа - какие же у него могут быть возражения? Лежачие возражения во
внимание не принимаются!
Нагульнов, вдруг оживившись и блестя повеселевшими глазами, предложил:
- Давай, Сема, и я с тобой поеду! А ну, не ровен час, у тебя с бабами
неувязка выйдет на почве религиозного недоумения, тогда и я очень даже
могу тебе пригодиться. Ты же наших баб знаешь: ежели они тебя весною в
первый раз до смерти не доклевали, то в другой раз непременно доклюют. А
со мной ты не пропадешь! Я знаю, как с этим чертовым семенем обходиться!
Всеми силами сдерживая смех, Давыдов испуганно замахал руками:
- Нет, нет! Что ты! Никакой мне твоей помощи не надо, сам обойдусь! А
может быть, и страхи-то твои совершенно напрасны? Народ стал значительно
сознательнее по сравнению с первыми месяцами коллективизации, факт! А ты,
Макар, по-прежнему меряешь его на старый аршин, это - тоже факт!
- Как хочешь, могу ехать, могу и не ехать. Подумал, что, может быть,
пригожусь тебе, а ежели ты такой гордый герой - управляйся сам.
- Ты не обижайся, Макар, - примиряюще заговорил Давыдов. - Но из тебя
плохой борец против религиозных предрассудков, а вот напортить в этом деле
ты можешь основательно, ох, основательно!
- По этому вопросу я с тобой спорить не желаю, - сухо сказал Нагульнов.
- Смотри только, не прошибись! Ты привык этим вчерашним собственникам в
зубы заглядывать, а я агитирую их так, как мне моя партизанская совесть
подсказывает. Ну, я пошел. Бывай здоров!
Словно расставаясь надолго, они обменялись по-мужски крепким
рукопожатием. Рука у Нагульнова была твердая и холодная, как камень, а в
глазах, уже утративших недавний живой блеск, снова появилась
невысказанная, затаенная боль. "Нелегко ему сейчас..." - подумал Давыдов,
с усилием подавляя незваное чувство жалости.
Держась за дверную скобу, Нагульнов повернулся к Давыдову, но глядел не
на него, а куда-то в сторону, и в голосе его, когда он заговорил,
появилась легкая хрипотца:
- Моя предбывшая супруга, а твоя краля подалась куда-то из хутора.
Слыхал?
Пораженный Давыдов, еще ничего не знавший о том, что Лушка уже
несколько дней тому назад навсегда распростилась с Гремячим Логом и
родными памятными ей местами, убежденно сказал:
- Не может этого быть! Куда она денется без документов? Наверняка у
тетки живет, выжидает, когда улягутся разговоры о Тимофее. Да и на самом
деле, неудобно ей сейчас показываться на люди. Нескладно у нее с Тимофеем
вышло...
Макар усмехнулся, хотел было сказать: "А со мною и с тобою складнее у
нее вышло?" - но сказал другое:
- Паспорт у нее на руках, и подалась она из хутора в среду, это я тебе
точно говорю. Сам видел, как она на зорьке выбралась на шлях, - небольшой
узелок, наверно с одежонкой, у нее в руке, - на бугре постояла малость,
поглядела на хутор и сгинула с глаз, нечистая сила! У тетки ее я
допытывался: "Куда, мол, Лукерья следы направила? Но тетка ничегошеньки не
знает. Сказала ей Лукерья, что пойду, дескать, куда глаза глядят. Вот и
все. Вот так-то у нее, у проклятой шалавы, жизненка и выплясалась...
Давыдов молчал. Старое чувство стыда и неловкости перед Макаром
овладело им с новой силой. Пытаясь казаться равнодушным и тоже глядя
куда-то мимо Макара, он тихо сказал:
- Ну и скатертью дорога! Жалеть о ней некому.
- Она ни в чьей жалости сроду не нуждалась, а вот насчет разных любовей
Тимошка нас с тобой, брат, обштопал. Уж это, как ты приговариваешь, факт!
Ну, чего ты носом крутишь? Не нравится? Мне брат, тоже не дюже нравится
такое дело, а куда же от правды денешься! Лукерью прохлопать и мне и тебе
было очень даже просто. А почему? Да потому, что она такая баба, что
распрочерт, а не баба! Ты думаешь, она об мировой революции душой
изболелась? Как то ни черт! Ни колхозы, ни совхозы, ни сама Советская
власть ей и на понюх не нужны! Ей бы только на игрища ходить, поменьше
работать, побольше хвостом крутить, вот и вся ее беспартийная программа!
Такую бабу возле себя держать - это надо руки смолой вымазать, ухватиться
за ее юбку, глаза зажмурить и позабыть обо всем на белом свете. Но я так
думаю, что ежели трошки придремать, так она, как гадюка из своей шкуры,
так и она из собственной юбки выползет и телешом, в чем мать родила,
увеется на игрища. Вот она какая, эта богом и боженятами клятая Лукерья!
Потому она к Тимошке и прилипла. Тимошка, бывало, с гармонью по неделе в
хуторе слоняется, мимо моей квартиры похаживает, а Лушку тем часом
лихорадка бьет, и не чает она, бедная, когда я из дому удалюсь. А чем же
нам с тобою было держать такую вертихвостку? За-ради нее и революцию и
текущую советскую работу бросить? Трехрядку на складчину купить? Ясная
гибель! Гибель и буржуазное перерожденчество! Нет, уж лучше пущай она на
первом суку хоть трижды повесится, а за-ради нее, такой паскуды, нам с
тобой, Сема, от нашей партийной идейности не отказываться!
Нагульнов снова оживился, выпрямился. Скулы его зарумянели. Он
прислонился к дверному косяку, свернул папироску, закурил и после двух или
трех глубоких затяжек заговорил уже спокойнее и тише, иногда переходя на
шепот:
- Признаться тебе, Семен, я боялся, что заголосит моя предбывшая, когда
увидит мертвого Тимошку... Нет! Тетка ее рассказывала, что подошла она к
нему без слез, без крику, опустилась перед ним на колени и тихочко
сказала: "Летел ты ко мне, мой ясный сокол, а прилетел к смерти... Прости
меня за то, что не смогла тебя остеречь от погибели". А потом сняла с
головы платок, вынула гребень, причесала Тимошку, чуб его поправила,
поцеловала в губы и пошла. Ушла от него и ни разу не оглянулась!
После недолгой паузы Макар опять заговорил громче, и в хрипловатом
голосе его Давыдов неожиданно уловил плохо скрытые нотки горделивости:
- Вот и все ее было прощание. Это как, здорово? А и крепка же на сердце
оказалась проклятая баба! Ну, я пошел. Бывай здоров!
Так вот, оказывается, зачем приходил Макар... Проводив его до калитки,
Давыдов вернулся к себе в полутемную горницу, не раздеваясь, бросился на
постель. Ему ни о чем не хотелось ни вспоминать, ни думать, хотелось
только поскорее забыться сном. Но сон не приходил.
В который раз уже он мысленно проклинал себя за опрометчивость, за
неосмотрительную связь с Лушкой! Ведь даже маленькой капли любви не было в
их отношениях... А вот появился Тимофей, и Лушка, не задумываясь, порвала
с ним, с Давыдовым, снова прильнула к Тимофею и пошла за любимым человеком
очертя голову. Что ж, видно, и на самом деле первая любовь не
забывается... Покинула хутор не сказав ни слова, не простившись. А,
собственно, на что он ей нужен? Она простилась с тем, кто был ей дорог и
мертвый, а при чем здесь он, Давыдов? Все идет своим порядком. А вся эта
не очень чистоплотная история с Лушкой - как плохое, незаконченное письмо,
оборванное на полуслове. Только и всего!
Давыдов ворочался на узкой койке, кряхтел, два раза вставал курить, но
уснул уже на рассвете. А проснулся, когда окончательно рассвело. Короткий
сон не освежил его, нет! Он поднялся, испытывая такое ощущение, как в часы
тяжелого похмелья: его томила жажда, нестерпимо болела голова, во рту было
сухо, временами подступала легкая тошнота. С трудом опустившись на колени,
он долго искал сапоги, шарил руками под койкой, под столом, недоуменно
оглядывая углы пустой горницы, и, только выпрямившись и увидев сапоги у
себя на ногах, досадливо крякнул, прошептал:
- Дошел матрос до ручки. Поздравляю! Дальше и ехать некуда, факт!
Проклятая Лушка! Четверо суток нет ее в хуторе, а она все со мною...
Возле колодца он разделся до пояса, долго плескал на горячую потную
спину ледяную воду, ахал, стонал, мочил голову - и вскоре, почувствовав
некоторое облегчение, пошел на колхозную конюшню.
13
Через час он был уже возле стана третьей бригады, но еще издали
заметил, что в бригаде творится что-то неладное: добрая половина косилок
не работала, по степи там и сям ходили стреноженные лошади, подсохшие
валки сена никто не сгребал, и ни единой копешки не виднелось до самого
горизонта...
Возле бригадной будки на разостланном рядне шестеро казаков резались в
карты, седьмой - подшивал развалившийся чирик, а восьмой - спал, уютно
устроившись в холодке возле заднего колеса будки, уткнувшись лицом в
скомканный и грязный брезентовый плащ. Завидев Давыдова, игроки лениво
встали, за исключением одного, которые, полулежа, опираясь на локоть и,
очевидно, переживая недавний проигрыш, медленно и задумчиво перетасовывал
колоду карт.
Бледный от бешенства, Давыдов подскакал к игрокам вплотную, крикнул
срывающимся голосом:
- Это - работа?! Почему не косите? Где Любишкин?
- Так нынче же воскресенье, - нерешительно отозвался кто-то из игроков.
- А погода будет ожидать вас?! А если дождь пойдет?!
Давыдов так круто повернул коня, что тот, побочив, ступил на рядно и
вдруг, испугавшись необычной опоры под ногами, взвился на дыбы, прыгнул
далеко в сторону. Давыдов резко качнулся, едва не потеряв стремя, но все
же удержался в седле. Он отвалился назад, до отказа натянул поводья и,
когда кое-как овладел переплясывавшим на одном месте конем, крикнул еще
громче:
- Где Любишкин, спрашиваю?!
- Вон он косит, вторая косилка слева по бугру. Да ты чего расшумелся,
председатель? Гляди, как бы голос не сорвал... - язвительно ответил Устин
Рыкалин, пожилой приземистый казак со сросшимися у переносья белесыми
бровями и густовеснушчатым круглым лицом.
- Почему лодырничаете?! Я вас всех спрашиваю! - Давыдов даже задохнулся
от негодования и крика.
После недолгого молчания болезненный и смирный Александр Нечаев, живший
в хуторе по соседству с Давыдовым, ответил:
- Лошадей некому гонять, вот оно какое дело. Бабы и которые девки в
церкву ушли, ну а мы нехотяючи и празднуем... Просили их, окаящих,
отставить это дело, так они ни в какую, и погладиться не дались! То есть
никак не могли их удержать. И так и этак просили, но уломать не могли,
верь слову, товарищ Давыдов.
- Допустим, верю. Но почему вы-то, мужчины, не работаете? - уже
несколько сдержаннее, но все еще излишне громко спросил Давыдов.
Конь никак не хотел успокоиться, он приседал и пугливо стриг ушами, под
кожей у него мелкими волнами ходила дрожь. Давыдов, сдерживая коня туго
натянутыми поводьями, гладил его шелковистую, теплую шею, терпеливо ждал
ответа, но на этот раз молчание что-то затянулось...
- Опять же не с кем работать. Баб-то, говорю, нету, - уже неохотно
проговорил Нечаев, оглядываясь на остальных, вероятно ожидая от них
поддержки.
- Как это не с кем? Вас здесь восемь человек бездельников. Могли бы
пустить четыре косилки? Могли! А вы картами развлекаетесь. Не ждал я от
вас этакого отношения к колхозному делу, не думал, факт!
- А ты что думал? Ты думал, что мы не люди, а рабочая скотина? -
вызывающе спросил Устин.
- Что ты этим хочешь сказать?
- Рабочие имеют выходные дни?
- Имеют, но заводы по воскресеньям не останавливаются, и рабочие в
цехах в картишки не перебрасываются, как вот вы здесь. Понятно?
- По воскресеньям там, небось другие смены работают, а мы тут одни как
проклятые! С понедельника до субботы - в хомуте и в воскресенье из него не
вылазишь, да что это за порядки? А Советская власть так диктует? Она
диктует, что не должно быть разных различнее между трудящим народом, а вы
искажаете законы, норовите в свою пользу их поворотить.
- Что ты мелешь? Ну что ты мелешь? - раздраженно воскликнул Давыдов. -
Я хочу обеспечить сеном на зиму весь колхозный скот, да и всех ваших
коровенок. Понятно? Так что это - моя польза? Моя личная выгода? Что же ты
мелешь, болтун?!
Устин пренебрежительно махнул рукой:
- Вам лишь бы план вовремя выполнить, а там хучь травушка не расти.
Дюже вам снилась наша скотинка, так я тебе и поверил! На провесне семена в
Войсковой возили со станции - сколько быков по дороге легло костьми? Не
счесть! А ты нам тут очки втираешь!
- Быки Войскового колхоза дохли в дороге потому, что такие субчики, как
ты, хлеб позарывали в землю. В колхоз вступили, а хлеб спрятали. Надо же
было чем-то сеять? Вот и пришлось гнать быков за семенами в немыслимую
дорогу, потому они и дохли, факт! Будто ты этого не знаешь?
- Вам лишь бы план выполнить, потому ты и стараешься насчет сена, -
упрямо бубнил Устин.
- Да что я, сам буду есть это сено, что ли? Для общей же пользы
стараюсь! И при чем тут план? - потеряв терпение, выкрикнул Давыдов.
- Ты не шуми, председатель, шумом-громом ты меня не испужаешь, я в
артиллерии служил. Ну, пущай, скажем, для общей пользы ты стараешься, а к
чему же из людей жилы тянуть, заставлять их работать день и ночь? Вот при
этом-то самом и план! Ты норовишь перед районным начальством выслужиться,
районное - перед краевым, а мы за вас расплачивайся. А ты думаешь, что
народ ничего не видит? Ты думаешь, народ слепой? Он видит, да куда же от
вас, таких службистых, денешься? Тебя, к примеру, да и таких других, как
ты, мы сместить с должности не можем? Нет! Вот вы и вытворяете, что вам на
ум взбредет, а Москва - далеко, Москва не знает, какие коники вы тут
выкидываете...
Вопреки предположениям Нагульнова, не с женщинами пришлось Давыдову
столкнуться. Но от этого задача его не становилась легче. По
настороженному молчанию казаков Давыдов понял, что окриком тут не
поможешь, а скорее повредишь делу. Надо было запастись выдержкой и
действовать самым надежным средством - убеждением. Внимательно разглядывая
злое лицо Устина, он облегченно подумал: "Хорошо, что я не взял с собою
Макара! Быть бы сейчас мордобою и драке..."
Чтобы как-то выиграть время и осмыслить предстоящий план схватки с
Устином и, возможно, с теми, кто его вздумает поддержать, Давыдов спросил:
- Когда меня выбирали председателем, ты голосовал за меня, Устин
Михайлович?
- Нет, воздержался! С чего бы это я стал за тебя голосовать? Тебя
привезли, как кота в мешке...
- Я сам приехал.
- Все едино, приехал кот в мешке, так с какой же стати я бы за тебя
голосовал, не знаючи, что ты за фигура!
- А сейчас ты против меня?
- А как же иначе? Конечно, против!
- Тогда ставь на общем колхозном собрании вопрос о моем смещении. Как
собрание постановит, так и будет. Только обосновывай свое предложение как
следует, иначе погоришь!
- Не погорю, не беспокойся, и с этим ишо успеется, это не к спеху. А
пока ты, председатель, скажи нам: куда ты наши выходные дни замотал?
Ответить на такой вопрос было проще простого, но Устин не дал Давыдову
и рта раскрыть:
- Почему в районе, в станице то есть, служащие барышни по воскресеньям
морды намажут, напудрят и гуляют по улицам день-деньской, по вечерам танцы
танцуют, кино ходят глядеть, а наши бабы и девки должны и по воскресеньям
потом умываться?
- В рабочую пору, летом...
- У нас всегда рабочая пора - и зимой и летом, круглый год - рабочая
пора.
- Я хочу сказать...
- Нечего зря язык мозолить! И сказать тебе нечего!
Давыдов предупреждающе поднял руку:
- Постой, Устин!
Но Устин перебил его дробной скороговоркой:
- Я и так стою перед тобой, как работник, а ты в седле сидишь, как
барин.
- Подожди же, п...
