Герман Вук. Это Б-о-г мой
страница №7
...гумент — столь же древний, как и аргумент "естественности"извращений, но гораздо более логичный. В основе этого аргумента лежит
положение, согласно которому людям не может повредить то, о чем они не
знают. Защитники такой точки зрения утверждают, что, например, тайное
прелюбодеяние доставляет массу удовольствия его соучастникам и в то же время
не наносит никакого ущерба обманутому мужу или обманутой жене, которые ни о
чем не подозревают и потому спокойны. Я знал одного очень умного человека --
моего собрата-романиста, который верил в этот тезис, как в аксиому Евклида.
Более того, он был убежден, что в этот тезис свято верит и все остальное
человечество. Он аргументировал тем, что нет на свете мужчины, который
отказался бы переспать с женой своего лучшего друга, если бы мог быть
абсолютно уверен, что его адюльтер не будет обнаружен. (С тех пор, как мы
беседовали с ним на эту тему, он несколько раз женился и развелся; не знаю,
придерживается ли он своей точки зрения до сих пор или нет.) Это правило он
распространял также и на мужеложество. Сексуальные отношения между двумя
гомосексуалистами, утверждал он, есть их сугубо личное дело, и полиции
нечего совать в это свой нос. Мой друг-романист был человек неверующий.
Возможно, если человек не верит в то, что существует Б-г, запретивший
подобного рода деяния, совершаемые публично или тайно, то такого человека
невозможно переубедить.
Если мой читатель втайне занимается совращением чужих жен или
гомосексуализмом, мы можем оставить эту тему. Если же такие явления его
возмущают, я хотел бы его спросить, какие он может выдвинуть против них
рациональные возражения.
В ответ мой читатель, возможно, возразит, что прелюбодеяние влияет на
характер человека — в худшую сторону, разумеется, что прелюбодей живет в
постоянном страхе перед разоблачением и что обнаружившееся прелюбодеяние
приводит к разрушению семьи. Все это, возможно, и так, но если прелюбодей не
боится пойти на риск, то что его должно удерживать? Мой возмущенный читатель
далее, наверно, скажет, что гомосексуализм — это бесполезная растрата
средств воспроизведения рода человеческого и что такое извращение может
распространиться и своим порочным влиянием развратить других людей. Но если
бесполезная растрата собственных средств воспроизведения не волнует самих
педерастов, то почему это должно волновать других людей? Более того,
педерасты начисто отрицают порочность своих действий и утверждают, что
гомосексуализм — высшая форма любви. Они называют высокопарной
благоглупостью распространенное нынче снисходительное мнение, что
гомосексуализм — это чаще всего не преступление, а всего лишь психическое
расстройство, требующее лечения, как и всякая другая болезнь.
Греки и римляне считали еврейский запрет на мужеложество, равно как и
строгие еврейские законы относительно брака, нелепыми и косными
предрассудками. Если мы не хотим возвращаться (или идти вперед, смотря по
точке зрения) к нравственным нормам Римской империи, если читатель
инстинктивно считает, что еврейские и христианские нравственные нормы лучше
соответствуют критериям разумной цивилизации, то я хотел бы попросить этого
читателя попробовать отыскать основу современной западной морали где-нибудь
вне сферы, обозреваемой Б-гом, — т. е. за пределами Библии и тех религий, в
основе которых лежит Библия. Современная западная мораль — это либо, как
сказал Ницше, затянувшаяся ошибка, основанная на вековечном заблуждении,
либо один из великих даров иудаизма человеческому роду. Если мы не приемлем
религиозного принципа, согласно которому сексуальные склонения суть зло, то
где предел, который не позволит нашим западным нравственным нормам
опуститься до уровня нравственных норм Рима и Византии?
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ. СМЕРТЬ
Загадка
У поэтов и философов бывает иногда привычка славословить смерть, и они
написали на эту тему немало прекрасных и впечатляющих страниц. Однако, как
мы не раз имели возможность убедиться, эти же самые поэты и философы делают
все возможное, чтобы прожить как можно дольше. Седовласый литератор сидит у
себя за письменным столом, завернувшись в теплую шаль, дабы уберечься от
простуды, и пишет возвышенные стихи, в которых сообщает, что он с
нетерпением ждет утешительницу-смерть, подобно тому как молодой любовник
ждет возлюбленную. Всякий, кому доводилось видеть очень старых или очень
больных людей, отлично знает, с каким упорством они цепляются за последнюю
надежду — воистину, как утопающий хватается за соломинку. О смерти сказано
очень много красивых слов:
дескать, смерть придает жизни ценность и значимость; смерть — это
непременное условие существования жизни; бессмертие было бы куда более
страшным наказанием, чем сама смерть;
смерть уравнивает простых смертных с королями и с величайшими гениями;
умирая, мы возвращаемся в лоно матери-природы и приобщаемся к вечности
вместе с камнями, скалами и деревьями... Но попробуйте сказать все это
изможденному, измученному болезнью человеку, умирающему на больничной койке.
В Танахе можно, кажется, найти чуть ли не все темы, встречающиеся в
классической философии и поэзии; но я не помню в Танахе ни одной фразы, в
которой была бы сделана попытка приукрасить смерть.
Моисей говорит: "Во свидетели пред вами призываю небо и землю. Избери
жизнь, дабы жил ты и потомство твое". В Книге Псалмов мы находим радостные
гимны в честь жизни. Отсрочка смерти вызывает у псалмопевца чувство горячей
благодарности Г-споду. Екклесиаст считает, что в бессмысленном мире, полном
несправедливости, смерть — это последняя несправедливость. В Книге Иова
есть иронический панегирик смерти; в этом панегирике всего в нескольких
бесподобных строках обобщены все известные нам доводы в защиту смерти; и,
однако, из этого панегирика яснее ясного, что Иов считает смерть величайшим
несчастьем, у которого есть только одно достоинство: смерть кладет конец
всем другим несчастьям.
Во всех содержащихся в Танахе рассуждениях о смерти нет никакого
радостного предвкушения рая с его ангелами и сладкозвучными арфами и столь
же мало страха перед адским огнем и дьяволами. Смерть — это зло, потому что
с ней прекращается жизнь и гаснет свет, и еще потому, что она--неразрешимая
загадка. Так всегда говорил людям их здравый смысл. Так же о смерти
говорится и в Танахе.
Загробная жизнь
Естественно, возникает вопрос: как это возможно, что в мире, который
создан всеблагим Б-гом, существует такое зло, как смерть. В попытках
разрешить это противоречие было изведено столько чернил, что их, небось,
хватило бы на то, чтобы заполнить, скажем. Каспийское море. Читатель,
успокойтесь: я тоже не могу разрешить это противоречие и я не знаю человека,
который мог бы хоть сколько-нибудь удовлетворительно его объяснить, — хотя
я прочел на эту тему гораздо больше книг, чем следовало бы прочесть столь
обычно жизнелюбивому, как я, человеку.
Вопрос можно сформулировать так: если существует добрый и справедливый
Б-г, то как же может быть, что человеческая жизнь завершается столь страшным
и несправедливым итогом, в котором не принимаются во внимание деяния
человека и их последствия.
Именно в этом — основное зло смерти. Смерть беспорядочно и бездумно
обрывает существование то одного, то другого из нас, оставляя вопросы
неотвеченными, дела незавершенными, долги неоплаченными, добродетель
невознагражденной и преступление ненаказанным. Если бы смерть подводила
черту под сведенным балансом, если бы люди знали, что им неизбежно придет
конец, — но придет тогда, когда того потребуют природа, логика и
справедливость, — то вопрос о несправедливости смерти либо вообще не
возникал бы, либо представлял собою лишь чисто философскую загадку, однако
не доставлял бы людям тех мучительных терзаний, какие он доставляет теперь.
Один из наиболее напрашивающихся ответов (этот ответ пришел в голову
людям сразу же, как только они начали мыслить, и он до сих пор не
опровергнут) заключается в том, что период времени от рождения до смерти
человека слишком короток, чтобы стать основой для исчерпывающего подведения
итогов. Согласно догмам восточных религий, человеческая жизнь — это лишь
одна из многих прожитых человеком жизней. Любая кажущаяся несправедливость в
этой жизни уравновешивается кармой, то есть деяниями и итогами других
воплощений человека, прошлых и будущих. Следовательно, человек должен нести
ответ не только за свою теперешнюю жизнь, но и за все другие свои жизни --
те, которые он прожил раньше, до того, как родился в своем нынешнем
воплощении, и те, которые он еще проживет в своих будущих воплощениях.
Иудаизм такую идею отвергает, хотя у каббалистов иногда возникает мысль о
том, что возможен гилгул, то есть перевоплощение.
Иудаизм, равно как христианство и ислам, отвечает на вышеупомянутый
вопрос иначе: он утверждает, что после того, как человек умирает на земле,
его душа продолжает жить другой, загробной жизнью, которая длится
неопределенно долго. Существует какой-то иной мир, куда мы попадаем после
того, как покончим наши счеты с нашей нынешней жизнью; и в этом ином мире
деяния человека получат справедливую оценку. Праведника ждет воздаяние за
его добродетель. Некогда преуспевавшего грешника постигнет заслуженная кара.
В священных книгах ислама довольно подробно описано, что представляет собою
жизнь после смерти. А Данте Алигьери в "Божественной комедии" нарисовал
потрясающую по выразительности картину загробного мира, как он представлялся
христианам в средневековой Европе.
Еврейская доктрина загробного мира содержится главным образом в Талмуде
и основана на текстах Священного Писания. Поскольку проблема жизни после
смерти была основным пунктом разногласий между еврейскими мудрецами и
саддукеями (существовавшая в те времена секта, во многом расходившаяся с
ортодоксальным иудаизмом), эта проблема приобрела основополагающее значение.
Характерно, что Талмуд не отвечает на вопросы о том, как выглядит загробный
мир, что на самом деле означает воскресение из мертвых, где и как это
происходит, во что требуется верить. Мы находим в Талмуде взгляды и мнения
отдельных раввинов древности и рассуждения средневековых ученых, которые,
развивая положения своих предшественников, придерживались при этом самых
разных — часто прямо противоположных — точек зрения. Иудаизм очень точен и
конкретен там, где он говорит о действиях. Доктрины же и абстрактные
умозаключения носят иногда и не определенный характер. Поэтому я не могу
здесь описать, как выглядит в представлении иудаизма загробный мир и как
происходит воскресение из мертвых. Наша религия утверждает, что есть
какой-то иной мир и что Б-г заботится о тех, кто спит в земле сырой. Больше
мне нечего сказать читателю — разве что поведать свои собственные,
личные мнения.
Даже в Талмуде идея загробной жизни выражена весьма туманно --
посредством метафор, притч и иносказаний. Упоминаемая там Геенна (ад, в
котором жарятся грешники в наказание за свою порочную жизнь) — это
Гай-Хином, или долина Хином, небольшой овраг в Иерусалиме: когда-то
идолопоклонники в этом овраге сжигали на алтаре тела своих детей, приносимых
ими в жертву кровожадному Молоху. В наши дни вы можете увидеть эту самую
Геенну с балкона своего номера в отеле "Царь Давид" — оттуда открывается
отличный вид на Старый Иерусалим. Овраг этот, ясное дело, слишком уж мал,
чтобы вместить хотя бы самый ничтожный процент даже всех нынешних грешников,
не говоря уже о грешниках предыдущих поколений. Слово "рай" по-гречески
звучало "парадейсос", а в греческий язык оно пришло из персидского, и
означало оно "парк", или "сад". Еврейское ган эден (райский сад), или Эдем,
— это таинственное место, где появился на свет Адам; Эдем был прекрасным,
цветущим садом, в котором не существовало ни греха, ни труда, ни отравы, ни
боли, ни смерти, а одни лишь деревья, цветы и живые существа в своем
первозданном бессмертном совершенстве. Короче говоря, все это — не что
иное, как притча. Мы не знаем, где находился этот райский сад, как он
выглядел и на что именно намекает рассказанная о нем притча.
Объяснение зла
Мыслители всех религий отлично сознавали, что — в качестве причин
существования зла — теория кары и воздаяния за пределами нашей земной жизни
весьма и весьма уязвима, ибо никто из людей никогда не видел "мира иного".
Мы можем принять на веру, что загробная жизнь — это несомненный факт. Но
для большинства людей она не может быть таким же несомненным фактом, как,
например, зеленая трава. Те, кто начисто отрицает загробную жизнь,
издеваются: "Обещания загробной жизни, — говорят они, — это всего лишь
утешения для бедняков: дескать, ешь мякину, трудись, гни спину, а потом сам
Б-г поднесет тебе сладкий пирог".
Поэтому в религиозной философии возникла еще одна тенденция — попытка
найти объяснение причине существования зла не вне человеческой жизни, а в ее
пределах. Существует целый ряд теорий подобного рода. Вот, например, восемь
из них:
1. Зло — это непременное условие существования свободы воли. Мир,
лишенный возможных злых последствий, будет не миром людей, а миром заводных
кукол.
2. Если вселенной вообще дано существовать со всеми своими силами, и
переменами, и временными связями, в нашей вселенной все эти элементы
наилучшим образом сбалансированы, и потому она есть "лучший из миров".
3. Зло, правильно понятое, — это не существующее явление, которое
нужно как-то объяснять, но просто отсутствие возможного добра. Отрицая
необходимость зла, мы тем самым выражаем пожелание, чтобы мир был неизменно
совершенен, тогда как на самом деле мы живем в мире, лишь идущем к
совершенству.
4. Жизнь предполагает изменения, она сама постоянно изменяется.
Сравнение ранних и поздних условий существования порождает контраст между
добром и злом. Однако прекращение изменений означало бы смерть, или
несуществование.
5. Вселенная — со всем, что в ней находится, — сама по себе не
является ни доброй, ни злой. Зло в мире есть результат сознательных действий
человека, который поступает по своей свободной воле. Железо, не обладающее
свободной волей, может одинаковым образом быть превращено как в плуг, так и
в меч.
6. Добродетельный человек — это венец творения; однако в мире, в
котором нет никаких трудностей, добродетельный человек просто невозможен.
7. Зло — это только то, что сам человек считает злом. Зло — это тень,
отброшенная желанием. Надо лишь перестать желать преходящего — и зло
исчезнет само собой.
8. Каждый порочный человек сделал в своей жизни хоть что-то хорошее.
Каждый добродетельный человек хоть в чем-то да согрешил. В нашем мире
каждому человеку воздается за меньшую часть совершенного им. Человек
переходит в загробную жизнь с четким итогом грехов, заслуживающих наказания
и добрых дел, достойных награды.
Я не собираюсь перечислять здесь все подобные теории, я только хотел
привести пример, какого рода рассуждения на эту тему возможны. Богословы и
философы — как иудейские, так и прочих религий — порой подкрепляли эти и
другие схожие рассуждения весьма убедительными доводами, которые у меня нет
ни времени, ни способностей опровергать. Возможно, именно многообразие
подобных теорий свидетельствует о том, что нет какого-то одного решения
проблемы, с которым мир готов был бы согласиться. Рабби Янай в книге
"Поучения отцов" выразил все это, по-моему, очень ясно: "Причина процветания
грешников и страдания праведников — вне нашей воли".
Существует и старая теория эпикурейцев. Человеческая жизнь именно
такова, какой она нам представляется, — то есть это иррациональная смесь
добра и зла. Мы не существовали ни в какой форме до своего рождения, и наше
существование полностью прекратится с нашей смертью. Нет в природе никакого
Б-га, которого можно было бы умолять о справедливости или хотя бы об
установлении на земле разумного порядка.
Вся видимость упорядоченности вселенной — это только иллюзия,
вековечное заблуждение человеческое. Проблемы зла не существует — не
потому, что в мире нет зла, а потому что нет никакого благого Провидения,
которое могло бы отчитываться за дела свои. Как сказал Стендаль, "Б-га
извиняет лишь то, что его нет". Есть только случайно возникшая краткая жизнь
человека на нашей зеленой земле. Все остальное — черный холодный хаос. И
задавать вопросы тьме — это сущее ребячество.
И, наконец, есть Книга Иова, в которой с поразительной силой описаны
страдания человека на земле и со столь же поразительной убежденностью
выражена уверенность в вековечном существовании и могуществе Г-спода Б-га. И
это противоречие никак в Книге Иова не разъяснено. Страдающий и мучающийся
Иов задает вопросы и оказывается тверже в своей вере, чем его недалекие
благочестивые друзья. Те люди, которые предлагали ему частичные ответы на
вопрос о природе зла, порицаются б-жественным Голосом, звучащим из вихря.
Загадка существования остается неразрешенной, и где-то в глубине этой
загадки — в глубине человеческого сердца — кроется ощущение, что Б-г
все-таки есть.
Разум современного человека готов жить со всеми этими дилеммами и не
тратить слишком много энергии на их разрешение, А разум человека средних
веков не мог успокоиться, если видел в своих доктринах хоть одно явное
противоречие. Он бросался навстречу трудностям и находил какие-то ответь! --
пусть слишком неубедительные, притянутые за уши, но все же ответы. В
результате получалось нечто вроде спора с ребенком — спора, который ведется
в понятных ребенку выражениях. Бенджамин Франклин рассказывает о том, как
множество раз услышав с амвонов яростные филиппики против деизма, он в конце
концов сам стал деистом. А Саадия Гаон еще тысячу лет тому назад
предупреждал, что одной из главных причин атеизма является слабость и
нелепость доводов, приводимых в защиту религии. Однако разжевывание и
пережевывание старых парадоксов — "существование зла", "свободная воля",
"вездесущие Б-жье" и так далее — продолжалось чуть ли не до наших дней.
Однако в наши дни умные люди стали куда менее самоуверенными — и это,
на мой взгляд, объясняется распространением научных знаний. Почти любая
область естественнонаучных исследований изобилует парадоксами. Два столетия
назад люди все еще могли верить в то, что мир — это некий механизм и что
усовершенствованные инструменты, созданные людьми, помогут им рано или
поздно разобраться в этом механизме до последней гайки и понять, наконец,
как он работает. В наши дни образованный человек так же не может в это
верить, как он не может верить в то, что мир покоится на панцире гигантской
черепахи. В некоторых отраслях созданы уже столь совершенные приборы, что
дальше некуда. Но по мере того как приборы делаются все совершеннее и
совершеннее, возникают все новые пределы ограничения. Знания накапливаются,
а дилеммы, с которыми сталкивается человек, множатся и углубляются. Попытки
разрешить все парадоксы и противоречия просто-напросто заведут науку в
тупик. Сейчас наука делается на основе "рабочих принципов", "рабочих
гипотез", "наиболее вероятных ответов" и так далее и тому подобное.
Идея жизни после смерти содержит многочисленные противоречия и
трудности, по поводу которых в течение веков ломались копья в теологических
дискуссиях и обыкновенных дилетантских спорах. Некоторые из наиболее
патетических страниц средневековых философских трудов представляли собою
попытки благочестивых авторов отмести все без исключения возражения. Эти
авторы подробно описывали, как будет выглядеть тело воскрешенного человека,
объясняли, на ком именно будет женат на том свете человек, который в своей
земной жизни имел одну за другой трех жен, и так далее. Богословская
литература иудаизма не раз указывала, что такого рода пустопорожние
рассуждения бессмысленны и неумны.
— Человеческая личность, или "душа", — говорит рационалист, — это
нечто вроде выхлопной трубы химической машины, называемой телом. Когда
машина останавливается, выхлопы прекращаются. Вот и вся недолга.
"Рабочий принцип" иудаизма заключается в том, что для Б-га мертвецы
вовсе не являются мертвецами, что машина — это всегда нечто большее, чем
просто машина, и что когда машина прекращает работу, все-таки что-то
остается. Мой дед любил рассуждать о поэтичном загробном мире из иудейской
притчи — мире, в котором праведники наслаждаются вечным, непрекращающимся
шабатом, едят рыбу левиафан и мясо легендарного быка пустыни и пьют
необыкновенно вкусное вино из винограда, специально для этого пиршества
выращенного в Эдеме. Когда моя мать упрашивала деда съесть кусок говядины
или телятины, он отказывался и, посмеиваясь, говорил:
— Моя порция уже ожидает меня на том свете:
это левиафан и бык. А однажды он мне сказал:
— Разумеется, мы не можем быть полностью уверены, что загробный мир
таки да существует... Но может быть... помни: может быть...
Ест ли сейчас мой дед левиафана и пьет ли он эдемское вино на том
свете? Что бы мне ни говорили, я думаю, что да. Это мне кажется более
вероятным, нежели мысль о том, что душа моего деда мертва для Г-спода.
Кадиш
Еврейская идея уважения к мертвым требует, чтобы погребение было
совершено как можно скорее и наиболее простым, непритязательным способом;
мертвого заворачивают в саван и кладут в деревянный гроб без дна — так,
чтобы тело касалось земли. Друзьям и родственникам усопшего вменяется
проводить его к месту последнего успокоения. После этого начинается период
предписанного траура, который, чем ближе к концу срока, тем становится менее
строгим. В течение первых семи дней траура — этот период называется шива --
скорбящие, под свежим впечатлением своей потери, не выходят из дома; там они
сидят на низких табуретах и принимают визиты соболезнующих. Выдержать это
нелегко, но по крайней мере голова у них в это время чем-то занята и
внимание отвлечено. Затем начинается тридцатидневный период, называемый
шлошим (тридцать). Скорбящие снова начинают заниматься своими обычными
делами, но избегают развлечений и продолжают творить определенные молитвы.
Когда проходят эти тридцать дней, траур заканчивается, если только траур не
по отцу или матери — в этом случае траур длится целый год.
Кадиш — это молитва в синагогальной службе, в которой не содержится
непосредственных упоминаний о смерти или о трауре. Это старинный арамейский
гимн, прославляющий святое имя Б-жье и призывающий к скорейшему наступлению
царства Б-жьего. Сочиненный после разрушения Храма, он в еврейском
молитвеннике передает стенания Иова; идея гимна — прославление Г-спода в
момент самого глубокого страдания: "Хотя Он убивает меня, все же я верую в
Него". Кадиш завершает каждую часть службы и попеременно произносится как
ведущим службу, так и всеми собравшимися.
Несколько сот лет тому назад возник обычай поручать чтение последнего
кадиша одному из тех, кто носит траур по усопшему: таким способом скорбящий,
невзирая на постигшее его страшное несчастье, выражает свою непоколебимую
веру в Б-га. Поскольку обычно на поминальной службе бывает не один, а
несколько скорбящих, носящих траур по усопшему, возникает вопрос, кому
именно прочесть последний кадиш. У раввинов разработана сложная система
очередности, но сейчас ей редко кто следует: обычно все носящие траур читают
последний кадиш хором. Следы прежней иерархии сохранились лишь в порядке
избрания из скорбящих того, кто будет руководить традиционной ежедневной
службой в тот или иной день после смерти оплакиваемого.
Из моего сухого изложения фактов читателю едва ли станет понятно,
откуда берется такая гипнотическая сила еврейского обычая читать кадиш. С
одной стороны, существует сама молитва. Это прекрасный дифирамб, написанный
в четком ритме, очень звучный, с необыкновенно яркими аллитерациями; и хотя,
может быть, не более чем один из пяти молящихся понимает слова, тем не менее
молитва эта производит на всех очень сильное впечатление. Есть нечто
эмоционально-волнующее в том, что молящийся произносит слова кадиша вместе с
другими людьми, недавно потерявшими дорогого им человека. В древнем обычае
читать кадиш заложено глубокое уважение к тем, кто покинул этот мир. Чтение
кадиша приносит молящемуся инстинктивное облегчение и высвобождение от гнета
скорби, как если бы в этот момент он протянул руку через реку смерти и
коснулся руки усопшего, находящегося на том берегу. Я не пытаюсь доказать,
что это — какое-то рациональное ощущение, но это — действительно сильное
ощущение.
Однако, помимо всего прочего, по-моему, источник исключительной силы
кадиша кроется во взаимоотношениях нашего поколения и поколения людей,
которые уже умерли или находятся на пороге могилы. Скорбящего охватывает
ощущение вины. Чувство вины живых перед мертвыми — это довольно
распространенное чувство среди всех людей, но особенно сильно оно у евреев.
Большинство еврейских детей в Америке — по крайней мере до самого
последнего времени — проявляло куда меньше благочестия, чем их родители.
Однако даже если внешнее поведение человека уже никак не определяется
требованиями религии и не согласуется с ними, в сердце человеческом религия
удерживается гораздо дольше. Я бы сказал, что еврейская сущность почти
неискоренима в сердце еврея. Пока живы родители, их неверующие дети знают,
что религия в их семье поддерживается старшим поколением, и они более или
менее спокойно ведут свою светскую жизнь. Но вот родители умирают. И дети
оторопело смотрят на то, как свободно качается оборванный конец цепи
поколений. Это — невеселое зрелище. И чтение кадиша, связывающее детей с
усопшими родителями, — символическое восстановление древней цепи.
Именно с чтения кадиша нередко начинается частичное — а иногда и
полное — возвращение к иудаизму. Но даже если этого и не происходит, то
сама необходимость прочесть кадиш хотя бы приводит скорбящего в синагогу,
дает ему возможность снова услышать слова на древнееврейском и звуки
литургии, побуждает его хоть раз в день в течение срока траура предаться
размышлениям. Мне доводилось слышать, как обычай читать кадиш критиковали за
то, что он "превращает нашу веру в религию мертвых". По-моему, все обстоит
как раз наоборот: если усопшие самим фактом своей смерти побуждают живых
хоть в какой-то мере воскресить в себе нашу древнюю религию, значит, они
умерли не напрасно. Ежедневное посещение синагоги с целью прочесть кадиш --
это одна из наиболее благородных обязанностей, которую живой может выполнить
по отношению к мертвому, и одна из наиболее важных.
Иногда люди недовольно спрашивают: "Почему для того, чтобы прочесть
кадиш, нужно обязательно собирать миньян?" {миньян — это кворум из десяти
человек, необходимый для совершения б-гослужения). Вышеприведенное описание
обряда, по-моему, вполне объясняет, для чего тут нужен миньян. Кадиш — это
не индивидуальная, а коллективная молитва. Слова ее рассчитаны на декламацию
перед группой людей. Вполне допустимо молиться в одиночестве, и очень многие
благочестивые люди время от времени так и делают; однако они никогда не
читают в одиночестве коллективных молитв, одна из которых — кадиш. В
годовщину (йор-цайт) смерти близкого человека те, кто его пережил, ежегодно
читают по нему кадиш в течение всей своей жизни. Затем этот долг считается
выполненным. Кадиш читает только второе, но не третье поколение.
Иудаизм строго ограничивает траур и чтение кадиша определенными
периодами времени и традиционными обрядами. Излишнее усердие в скорби
воспринимается как недостаточное доверие к Б-гу. Наша вера считает
желательным и естественным, чтобы время исцеляло раны, нанесенные смертью.
Хотя после траура по умершему ни один человек не остается таким, каким он
был прежде, от него все же ожидают, что по окончании траура он вернется к
своему прежнему, обычному для него существованию и ради непрекращающейся
жизни сумеет превозмочь свою скорбь. Траурный наряд, снятый с себя
скорбящим, можно будет надеть снова. Траур оставил свой след, но жизнь
продолжается.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ЗАКОН
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ. ЧЬЮ ВЛАСТЬ УТВЕРЖДАЕТ ЗАКОН
Я описал, как живут евреи, которые верят в Б-га и соблюдают
установления Закона Моисеева.
Однако очень многие мыслящие евреи, люди с добрым сердцем и чистой
совестью, не соблюдают этих установлении — главным образом в их обрядовой
части. Некоторые из таких евреев просто не получили соответствующего
воспитания и не знают еврейских традиций, другие же знают, но пренебрегают
ими. Но возникает вопрос: чей закон эти люди нарушают? Чьей власти они не
подчиняются? Кто сказал, что в наши дни человек, волею судьбы рожденный
евреем, обязан совершать какие-то действия и воздерживаться от совершения
каких-то других действий? И по какому праву кто бы то ни был может ему все
это приказать?
И сразу же возникает еще один вопрос: что такое еврей, в чем сущность
еврейства? На этот вопрос нельзя ответить одной или двумя фразами.
Существуют законы еврейской жизни. Мы можем проследить их историю вплоть до
самых истоков и понять, как и когда они были даны евреям. Но за нарушение
этих законов никого не наказывают, не арестовывают и не судят. Соблюдать их
или не соблюдать — это личное дело каждого данного индивидуума. И поэтому
еврей должен сам для себя решать, будет он соблюдать их или не будет, --
предполагая при этом, что он знает, какие это законы, когда и как они
появились и чью власть они утверждают.
У нашего свода законов есть одно название — Тора (что означает
"учение"). Это всеобъемлющее слово: в него включаются все религиозные законы
и постановления вплоть до раввинского решения, принятого на прошлой неделе,
и комментария, написанного вчера. Однако наша основная Тора, наш главный
Закон, наша конституция и наш кодекс поведения - это Пятикнижие Моисеево.
Итак, начнем с того, с чего начинается история еврейства - с пяти книг
Моисея.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ. ТОРА
Танах
То, что Танах сохранился до наших дней, — это чудо. Он пережил века. В
Танахе описаны времена столь далекие, что от них до наших дней не дошло
ничего, кроме слов. Все остальные — материальные — следы тех времен
превратились в прах, покрытый бесчисленными слоями более позднего праха.
Археологи, ведущие свои раскопки под горячим солнцем пустыни, находят
черепки, наскальные рисунки, обтесанные камни, могильники, иногда клочки
свитков и нередко — останки руин, позволяющие предположить, что некогда в
этих местах стояли довольно внушительные строения. Все остальное — это
догадки и гипотезы. Если мы хотим узнать историю Израиля, мы не можем
изучить ее по черепкам и могильникам. Мы можем только — к добру это или к
худу — прочесть ее в Танахе.
Археологи восклицают:
— Да, да, именно так! Вот глиняная табличка, и она утверждает то, о
чем говорится в Танахе. Или:
— В этом кургане мы не сумели обнаружить ничего, что подтверждало бы
рассказанное в Танахе.
Или:
— Эта наскальная надпись свидетельствует о существовании здесь
древнего города, упомянутого в Танахе.
Моисей
Пока что не найдено никакого внешнего доказательства того, что
существовал человек по имени Моисей. Может быть, мы бы чувствовали себя
увереннее, если бы вдруг в один прекрасный день археологи продемонстрировали
миру потрескавшийся камень древнеегипетской эпохи, на котором было бы
начертано имя израильтянина Моше.
Но вообще-то — если вдуматься — какая, в конце концов, разница,
найдут археологи такой камень или не найдут? Может статься, настанет время,
когда ученые, роясь в египетском или месопотамском окаменевшем хламе, найдут
какие-то обломки или осколки, по которым они восстановят совсем иной облик
Моисея — не такой, каким мы его сейчас себе представляем. Но тем не менее
Моисей живет в Танахе. А зримый облик Моисея воплощен в одно из величайших
произведений искусства, стоящее в тенистом уголке скромной церкви в Риме, --
в скульптуре Микеланджело "Моисей". Разве этого мало?
Я не обладаю гением Микеланджело и не буду рисовать облик Моисея. Но,
обсуждая Тору, не плохо бы освежить в памяти некоторые факты, имеющие к
Моисею отношение. Именно его руками были сокрушены боги в Египте,
Месопотамии, Греции и Риме. На его плечах зиждятся христианство и ислам: обе
эти религии без него немыслимы, и в обеих этих религиях он стал одним из
почитаемых святых. Верующие не сомневаются, что Моисей действительно
беседовал с Б-гом; по крайней мере, судя по библейским хроникам, он сумел
повернуть колесо истории настолько круто, как если бы он действительно
беседовал с Б-гом. Он исчез во тьме на горе и вернулся со скрижалями Закона.
Сначала Израиль, а потом и половина подлунного мира приняли этот Закон как
слово Б-жье. Моисей был народным героем самого что ни на есть нестандартного
типа: восьмидесятилетний старец, скитавшийся по пустыне с женой и детьми.
Б-г призвал его совершить трудное дело, и Моисей, будучи разумным человеком,
пытался сначала отговориться, упросить Б-га избрать для этого дела
кого-нибудь другого, более достойного. Однако, когда Моисей все-таки взялся
за свой труд, ничто не могло ему помешать. Говорят, что когда человеку
предстоит великое дело, оно поднимает его до себя. Моисей взялся за
сверхчеловеческую задачу и вырос подстать этой задаче.
Казалось, сама природа трудится ему в помощь. Другие завоеватели и
герои в звездные часы своей жизни словно бы становились повелителями
благонастроенных к ним стихий. Когда человек обретает такую необычайную
власть, мы говорим, что он "в сорочке родился", или что ему благоприятствует
судьба, или что у него --счастливая звезда. Каким бы могуществом ни обладал
Моисей, каков бы ни был источник его могущества, но этого могущества
оказалось достаточно, чтобы завоевать для порабощенного народа свободу от
жестокой военной диктатуры древнего мира.
Моисей описал Б-га. В западном мире по сей день нет иного Б-га, кроме
Б-га Моисея. С тех пор как он впервые принес на землю свое понимание Б-га,
не раз и не два яростным нападкам подвергались и этот его образ, и его
концепции, и — чаще всего — те законы, которые Моисей провозгласил от
имени Б-га: одни из этих законов распространились только на народ Израиля,
призванный стать хранителем слова Б-жьего, другие же — на всех людей земли.
Но Его законы живут и поныне. Больше, чем когда-либо, подвергаясь нападкам,
они живут.
Тора Моисеева
Книга Моисея — это первые пять книг Танаха:
Бытие, Исход, Левит, Числа и Второзаконие (у евреев они называются
Брейшит, Шемот, Ваикра, Бамидбар, Дварим.)
Для евреев эти пять книг представляют собою одну книгу — Тору, сердце
Священного Писания. Гора была дана народу Израиля на Синае, и до сих пор она
остается Законом для потомков тех людей, которые были тогда с Моисеем на
Синае.
На вопрос, кто установил эти законы, следует ответ: "Моисей". На
вопрос, кто уполномочил его на это, следует ответ: "Мы верим, что на их
создание Моисей был вдохновлен Провидением, и мы знаем, что он был избран
народом Израиля для записи основополагающего законоучения, которое пережило
тысячелетия и не утратило своего значения до наших дней". Когда произведение
искусства не теряет с годами своего воздействия на людей, мы называем такое
произведение вдохновенным. То, что Моисеев закон до сих пор живет, само по
себе не доказывает его б-говдохновенности — ничто не может этого доказать,
если сами слова Моисея не кажутся достаточным доказательством, — но
непоколебимая жизненность этого Закона дает, по крайней мере, основания
считать его одним из чудес истории.
Преклонение евреев перед Торой Моисеевой не знает себе ничего равного в
многовековой истории человечества. Каждый может говорить о евреях все, что
ему вздумается. Но того, что евреи веками жили одной книгой, и умирали за
нее, и посвящали ей всю свою жизнь — они сами, и их дети, и дети их детей,
— и одно поколение за другим принимало у своих отцов эстафету священного
огня и в неприкосновенности передавало ее своим детям, как будто не было на
свете ни быстротечного времени, ни крутых перемен, как будто новые события и
свершения не изменяли изначальных обстоятельств и условий, как будто три
тысячелетия составили всего только один легко обозримый промежуток времени,
— этого никто не может отрицать.
Один беспристрастный наблюдатель как-то заметил, что преклонение перед
Торой — это идолопоклонство евреев. Фраза меткая, но она--всего лишь
полуправда. Лишенные какого бы то ни было зримого образа, которому можно
было бы поклоняться, лишенные какого бы то ни было б-же-ственного посланца
или пророка, на которого можно было бы излить свою любовь, взвалить свое
бремя и возложить свои надежды, лишенные какого бы то ни было заступника или
посредника между собой и Б-гом (ибо Моисей ушел в горы и там умер, и никто
не знает, где он погребен, и ни один еврей никогда не молился Моисею и не
призывал его перекинуть мост через пропасть, разделяющую людей и Б-га),
лишенные всего, кроме слова Б-жьего, записанного на священном свитке, евреи
отдали этому свитку всю преданность, всю любовь и все почитание, на какое
способны люди.
Любому культурному человеку, перевалившему за двенадцать лет, случалось
читать Тору — полностью или частично — или ему ее читали. Другие народы не
преклоняются передТорой так, как преклоняются перед ней евреи, но в той или
иной мере и они преклоняются. Многие главы о законах, которые еврею
представляются кладезем драгоценнейшей мудрости, на другого человека
нагоняют сон, и он склонен пропускать эти главы при чтении. Две великие
религии, возникшие на основе иудаизма, учат своих приверженцев, что для них
законоположения Торы отменены. Но никто не отменял законоположений Торы для
народа, заключившего Союз с Б-гом.
Освященность
Форму Торы можно назвать по меньшей мере необычной. Книга Бытия
начинается с яркого описания сотворения вселенной. Затем следуют рассказы,
полные волшебства: змей разговаривает, растущий на дереве плод способен дать
человеку познание и бессмертие, люди живут по девятьсот лет. Кульминацией
всех этих чудес становится всемирный потоп. Уцелеть удается только одному
шестисотлетнему старику и его семье:
во время этого гибельного потопа они плавают в огромном ковчеге, куда
они погрузили еще и многочисленных животных, которые призваны после потопа
снова заселить опустошенную землю. Когда же потоп заканчивается и проходит
еще добрая тысяча лет, на страницах Торы появляются наконец обыкновенные
люди — похожие на нас с вами, — и мы начинаем узнавать знакомые пейзажи.
История еврейства начинается с рассказа об Аврааме — праотце нашего народа.
Остальная часть книги Бытия — это описания приключений патриархов. В Книге
Исхода излагается биография Моисея: мы читаем о том, как Моисей вывел народ
Израиля из Египта, и о тех беспримерных событиях, которые произошли на
Синае. Затем, как раз тогда, когда сюжет вроде бы разворачивается и
становится особенно увлекательным, мы словно наталкиваемся на каменную
стену: начинается изложение гражданских и уголовных законов, описывается
сооружение скинии — брус за брусом и завеса за завесой, — а затем следует
что-то вроде справочника для священнослужителей. В Книге Левит и в Книге
Чисел то тут, то там снова разбросаны отдельные повествовательные отрывки,
густо перемежаемые перечислениями разного рода законоположений, и ими же все
заканчивается. Наконец, из Второзакония мы узнаем о прощальном обращении
Моисея:
эта длинная речь состоит частично из воспоминаний о прошлом, а частично
из прорицаний, и завершается она кратким обзором основных законов иудаизма.
Заканчивается Тора двенадцатью стихами, повествующими о кончине
Законодателя.
Если вдуматься, это очень странная композиция для книги. В ней
раздражающе смешаны два разнородных стиля. Недавно один издатель заработал
кучу денег, выпустив книгу под названием "Библия, которую можно читать как
произведение живой литературы". Издатель последовательно соединил между
собою все повествовательные главы и выбросил все законоуложения. Книга
Левит, насколько я помню, вся уместилась на половине страницы или что-то в
этом роде, — но туда, в частности, вошел стих, который издателю показался
достойным того, чтобы его увековечить: "Люби ближнего твоего, как самого
себя" (Левит, 19:18).
Законоведы-талмудисты также часто задавались вопросом о форме книг
Моисеевых, хотя и с позиций, прямо противоположных позиции вышеупомянутого
издателя. Они спрашивали, почему включены в Тору повествовательные отрывки,
которые разжижают содержащийся в ней свод законоуложений на потребу
невзыскательного читателя. Великий экзегет из Франции рабби Шломо Ицхаки, он
же Раши, в своем комментарии задает вопрос по поводу первого стиха Книги
Бытия:
"Почему Тора не начинается там, где начинается ее законодательная
часть, — то есть в середине Книги Исхода?" Ответ на этот вопрос прост.
Связь народа Израиля со Святой Землей основывается на существовании Б-га. Не
будь воли Б-га на то, чтобы Его народ завладел Ханааном, другие народы могли
бы обвинить евреев в том, что они — просто-напросто обыкновенные
захватчики. Тора должна была начать повествование с самого начала, с
сотворения мира, дабы показать овладение землей Израильской в истинном
свете. Древние евреи ничего не знали о греческих музах. Единственными
объектами, достойными упоминания, были Б-г и человек, связанные между собою
нравственным законом. Если в ходе размышлений и рассуждений на эту тему так
получалось, что возникали эпос, поэзия и драма, люди тех времен не отдавали
себе в этом отчета. Издатель, превративший Библию в "живую литературу",
сохранил в своем издании историю Иосифа, но выбросил законы, касающиеся
земледелия, ибо история Иосифа по греческим стандартам великолепна, а законы
о земледелии — очень скучная материя. Евреи никогда не выбрасывали из Торы
ни одного слова. Чертеж скинии и рассказ о том, как расступились воды
Красного моря, имеют для них одинаково высокую ценность.
Я не утверждаю, что авторы библейских книг — или составители канона --
не сознавали литературной мощи и величия этих книг. Существовало много
рассказов, прорицаний, псалмов и философских трактатов, которые не дошли до
наших дней. Нам известны некоторые названия этих произведений. Но те книги,
которые до нас дошли, излучают внутреннюю притягательность, которая
обеспечивает им всеобщее признание. Западный мир называет это свойство
вдохновением. У евреев оно носит похожее название — освященность.
Освященность — это событие, процесс, рука Г-спода, которая дотронулась до
человека, сподобив его возвыситься над самим собою и стать орудием
Провидения, кем бы ни был этот человек прежде — царем, пророком,
законодателем или простым писцом.
Остальные части еврейского Писания
Я не собираюсь подробно описывать весь Танах. Книга эта охватывает
тысячелетия человеческой истории. Империи, династии, боги возвышаются и
низвергаются. Повествование следит за судьбами народа Израиля, задерживаясь
на великих событиях, и дает картину человеческой природы, рассмотренной со
всех сторон. Главный герой Танаха не имеет себе равных во всей мировой
литературе: это — Б-г.
Согласно еврейской вере, книги Танаха, следующие за Торой, — это
истолкование, освещение и продолжение Пятикнижия. Книги Моисеевы прорицают
будущее Израиля. Остальные книги показывают, каким образом эти прорицания
исполняются. Идет время, и торжества чередуются с бедами. Перед нами
предстают люди, достигшие высот человеческого духа, — Самуил, Давид, Исайя,
Иеремия, Иехезкиель и многие другие;
их образы сверкают, как яркие звезды, — созвездие гигантов веры, до
сих пор остающихся светочами мира. Эта тема звучит в заключительных словах
Малахии, последнего из пророков: "Помните закон Моисея, раба Моего, который
Я заповедал ему на Хореве для всего Израиля, равно как и правила и уставы".
Танах, изданный как "живая литература", — это трагический эпос с
одним-единственным длинным сюжетом — рассказ о падении героя из-за его
собственных слабостей. Этот герой — народ Израиля, народ, которому дана
была судьба, слишком высокая для судьбы человеческой: стать носителем нового
Б-жьего закона на земле. Слабости же людей этого народа сродни слабостям
людей всех других народов: безумие, невежество, недостаток
целеустремленности, нестойкость, слабодушие, отсутствие воображения, страсть
к удовольствиям, любовь к удобствам, властолюбие, леность, праздность.
Кульминацией трагедии становится падение ее героя — народа. В отличие от
других эпических трагедий, эта трагедия не заканчивается смертью героя.
Герой ее бессмертен, его ждет вечная жизнь, и ему предстоит в течение многих
столетий мучиться и страдать и все время подниматься — и в конце концов
подняться — до того, чтобы стать достойным своей великой судьбы, которой он
не властен избежать. История этого героя начинается как история одного
обыкновенного человека — богатого шейха по имени Яаков, который у брода
через Иордан борется ночью с ангелом, в результате чего ангел дает Яакову
новое имя и предрекает его судьбу. Кончает же герой тем, что становится
бессмертным еврейским народом. Предвидение всего пути еврейского народа
раскрывается в предсмертном обращении, которое произносит Моисей, прежде чем
подняться в горы и там умереть. Моисей рассказал нам о нашей долгой грядущей
истории, которая до сих пор еще не завершена, и предсказал, что у этой
истории будет счастливый конец — спасение и освобождение, которого мы
твердо надеемся дождаться.
Так что в нашем Танахе содержится очень много разных книг — целая
библиотека, повествующая о великих днях древнего народа; и так уж
получилось, что библиотека, которую мы называем Танахом, а христиане
Библией, кажется одной книгой. Ибо у этой книги есть одна тема — раскрытие
Б-жьего закона в повести о народе Израиля, и у этой книги есть один автор --
дух Б-жий. Книги Царств — это история. Книга Иова — это драма. Книга Плач
Иеремии — это панихида. Книга Псалмов — это антология стихов. И тем не
менее включение в Танах всех этих разнородных книг не нарушает его единства,
ибо дух у всех книг — один. Если хотите узнать, какой линии придерживались
древнееврейские составители, прочтите книгу Бен-Сиры (то есть сына Сиры).
Сгусток блестящей мудрости, эта книга, однако, не вошла в канон
Древнееврейские мудрецы сочли, что они спокойно могут без нее обойтись; но
она сохранилась в виде апокрифа, в греческом переводе.
Таким образом, еврейская литература вся представляет собою изложение
нравственного Закона, рассматриваемого то с одной стороны, то с другой. Все
включенные в Танах произведения, в какой бы форме они ни были написаны,
служат в конечном итоге этой цели. Закон как таковой называется на иврите
галаха (что значит "путь"). Вся же остальная литература есть иллюстрация к
закону --агада (то есть "рассказ").
Теория эволюции
Две мировые религии, более юные, чем иудаизм, — христианство и ислам
— утверждают, что еврейский Танах (или, в христианской терминологии,
библейский Ветхий Завет) представляет собою лишь пролог к их собственным
священным книгам: христианскому Новому Завету и мусульманскому Корану. И
христиане и мусульмане в прошлом не раз прилагали серьезные усилия к тому,
чтобы обратить евреев в свою веру;
иногда это делалось посредством убеждения, а иногда и насильственно. В
наше время между этими тремя религиями царит относительный мир, поскольку их
внимание устремлено на новую веру которая грозит поглотить все остальные, --
на осмотрительное и коварное марксистско-ле-нинское вероучение, главной
исповедью которого стала страшная фраза Фридриха Ницше: "Б-г умер".
Я некомпетентен рассуждать о христианстве или исламе. Неизменная
позиция евреев может быть выражена следующим образом. Евреи не нашли в
Магометовом Коране такого света идей, какого не было бы в их собственном
Священном Писании. И они не сочли возможным молиться и поклоняться человеку
— Иисусу из Назарета ~ как Верховному Существу. Таковы кардинальные
разногласия, которые разделяют евреев с мусульманами и христианами. Но и в
христианстве и в исламе есть мудрость и сила, которые и позволили им сыграть
столь важную роль и занять столь почетное положение в истории человечества:
отрицать эту мудрость и силу может разве что слепой.
Однако нелепо утверждать, что иудаизм — на своей собственной основе и
со своими собственными священными книгами — не представляет собою целостной
религии. Другим людям наша вера может казаться лишь коридором, ведущим в
некую квартиру. Но у нас есть свой договор, свой Закон, своя вера и своя
судьба — Моисееве видение начала и конца, — и в соответствии с этим, как
нам это показано Б-гом, мы живем и умираем подобно тому, как жили и умирали
наши предки.
Мысль о том, что иудаизм есть нечто вроде коридора, почти неизбежно
приводит к идее, что в Танахе наблюдается постепенный подъем религиозной
мудрости — от скромного начала при Моисее до взлета при Исайе, который
все-таки не дошел еще до конечной истины, хотя и достиг ближних подступов к
ней. Я понимаю, что такая концепция приверженцам других вероучений кажется
...
