Михаил Леонидович Анчаров. Самшитовый лес
страница №2
... подчиняются, и тогда ты лидер и, будьте ласковы - что тысказал, то и закон. В первых классах кто лидер? У кого за спиной компания:
на улице, шарага или двор сильный. В средних классах - кто самый отчаянный.
Ну, а в последних классах лидер - это кто самый хитрый, кто хорошо питается
и умеет слова говорить.
А Сапожников всю дорогу хотя сам правил не устанавливал, но и
подчиняться не собирался.
Пришел он сразу в третий класс, а портфеля у него нет. Мама ему для
учебников отцовскую охотничью сумку приспособила, кожаную. Хотела, патронташ
отпороть - Сапожников не дал. Сказал, что будет туда карандаши вставлять.
Сразу, конечно, в классе смех. Шишкин сказал:
- Дай сумку, дамочка.
- На, - сказал Сапожников.
Шишкин сумку за ремень схватил и над головой крутит. Все в хохот.
Учитель входит в класс:
- - В чем дело? Все по местам.
На большой перемене Сапожников завтрак достал - два куска булки, а
внутри яичница, белые лохмотья. Шишкин сказал:
- Ну-ка дай.
- На, - сказал Сапожников и отдал завтрак. Ну, все сразу поняли -
телок. Шишкин откусил, пожевал и сказал:
- Без масла сухо.
И через весь класс шарах бутерброд, об стенку возле классной доски. Все
смотрят. Сапожников пошел за бутербродом, нагнулся, а ему пенделя. Но он все
же на ногах устоял, бутерброд поднял, яичницу, обкусанную шишкинскими
зубами, двумя пальцами взял, в фанерный ящик - урну выкинул, а, хлеб сложил
и к Шишкину вернулся.
- Попроси, прощенья, - сказал Сапожников. Все смотрят.
- Я? - спросил Шишкин.
- Ты.
Шишкин ему еще пенделя. Учитель в класс входит:
- В чем дело? Все по местам. Следующая перемена короткая. Сапожников
вытащил обкусанный хлеб, подошел к Шишкину:
- Попроси прощенья.
- Ну, ты... - сказал Шишкин и опять ему пенделя.
- Попроси: прощенья, - сказал Сапожников. Шишкин взял у него хлеб и
опять в стенку запустил, как раз когда учитель, входил и все видел.
- В чем дело? По местам. Шишкин, а ну подними хлеб.
-
Шишкин пошел поднимать хлеб, Сапожников за ним. Когда Шишкин нагнулся,
Сапожников ему пенделя. При учителе. Шишкин выпрямился, а Сапожников у него
хлеб из руки взял.
- Шишкин, на место, - сказал учитель. - А ты откуда взялся? Я тебя не
знаю!
- Из Калязина, - сказал Сапожников.
- А-а, новенький... Плохо начинаешь, - сказал учитель. - На место.
Сапожников весь урок старательно писал арифметику. На другой переменке
Шишкин убежал.
На следующее утро Сапожникову дали в глаз перед самой школой - двое
подошли и сделали ему синяк. На уроке Шишкин смотрел на доску и улыбался. На
переменке Сапожников достал вчерашний хлеб и подошел к Шишкину.
- - Проси прощенья.
Шишкин кинулся на Сапожникова и хотел повалить, но Сапожников не дался.
По тетрадке отличницы Никоновой потекли чернила, а на тетради у нее закладка
- лепта шелковая, вся промокла. Визгу было на всю Москву. Шишкина и
Сапожникова выгнали из класса. Вызвали родителей.
Вечером лампы в классе зажгли над учительским столом только, а
остальные не зажигали. За окном городская ночь с огоньками, а в классе
полутьма. Мать с Сапожниковым на одной парте. Шишкин с отцом на другой.
- Сапожников, - сказала завуч, - объясни, почему ты ударил Шишкина
ногой?
- Он сам знает, - сказал Сапожников. - Пусть попросит прощенья.
- Прощенья?! - рявкнул отец Шишкина. - Прощения?! Его ударили, а ему
еще прощенья просить?
- Родители, будьте добры, снимите головные уборы, - сказала завуч.
-
Мать сняла платок, отец Шишкина кепку.
- Мальчик, - сказал: отец Шишкина, - кто ты такой? Может быть, ты
фон-барон? Фон-баронов мы еще в двадцать первом в Анапе утопили... Почему
сын рабочего человека должен у тебя прощенья просить? А?
- Не у меня, - сказал Сапожников.
- А у кого же? - спросила завуч.
- У хлеба, - сказал Сапожников.
- Как можно у хлеба прощенья: просить? - сказала завуч. - Дикость
какая-то... Он у вас нормальный ребенок?
- У кого? - спросил отец Шишкина.
- Это его бабушка приучила, - сказала мама. - Он не виноват... Когда
хлеб падал
на землю, она велела его поднять, поцеловать и попросить у него
прощенья... Он так привык, он не виноват.
- Мальчик, - сказал отец, Шишкина, - у тебя хлеб с собой?
- Ага, - сказал Сапожников.
- Дай-ка сюда, - сказал отец Шишкина. И разделил на две половинки,
снаружи: ссохшиеся, а внутри еще влажные.
- Васька, ешь, - велел отец Шишкину.
- Перестаньте! - вскрикнула завуч.
- Не буду, - сказал Шишкин.
- Не будешь - в глотку вобью, - сказал отец Шишкина. - Ешь. Шишкин
зарыдал и стал есть хлеб.
- Перестаньте мучить ребенка, - сказала завуч.
- Вы извините, товарищ завуч, - сказал отец Шишкина. - Он у вас
отучился и ушел, а мне с ним жить.
- Он же сухой... Черт! - давясь, сказал: Шишкин.
- Ничего, - сказал отец Шишкина. - Слезами запьешь.
- Пошли... Спасибо, мальчик, - сказал Сапожникову отец Шишкина, и они
вышли.
- Какая-то дикость! - развела руками завуч. И тут же в коридоре
раздался визг Шишкина.
- 0н же его бьет! - вскрикнула завуч и кинулась в коридор. Но не
догнала и вернулась. -Ну, Сапожников!.. - скатала она.
-
На следующий день Шишкин ушел в другую школу, и Сапожников стал
лидером.
К нему сразу подошли - получать указания, как жить, и присмотреться к
новому лидеру.
- А пошли вы... - сказал Сапожников.
- Ты что? - спросили его. - Ты что?
- Шишкина жалко, - сказал Сапожников.
- Чего делать будем? - спросили его.
- А я почем знаю?
-
Так Сапожников перестал быть лидером.
В средних отчаянных классах Сапожникова опять трогать было нельзя - он
изобретателем стал, а в лидеры не пошел. А в старших хитрых классах
Сапожников уже боксом занимался и набил морду самому хитрому, но сам опять в
лидеры не пошел. Так и жил как собака на сене, ни себе, ни другим. Поэтому
отношение к нему было сложное. Но об этом потом. А теперь, в шестом классе,
он ехал на верхней полке в пионерлагерь, который как раз оказался в городе
Калязине, поскольку школа была у электрокомбината подшефной.
А у Дунаева опять Нюру увели.
Глава 4 ЗЕЛЕНЫЕ ЯБЛОКИ
- Старики, сколько до Вереи? - крикнул шофер.
- Двадцать километров, -ответили мальчики.
И они с Сапожниковым поехали дальше и въехали и лесок с длинными тенями
через голубое шоссе, и в опущенное окошко влетал запах хвои, и тут шофер
опять рассказал историю, похожую на куриный помет, и ехать с ним надо было
еще двадцать километров. Поворот замелькал полосатыми столбиками, еще
поворот - и московское такси съехали на базарную площадь городка, лучше
которого не бывает.
Там напротив торговых рядов с уютными магазинчиками был сквер, где
стояли цементные памятники партизанам на мраморных постаментах со старых
кладбищ. Там в тени рейсового автобуса лошади жевали сено. Там к мебельному
магазину была привязана корова. Там длинноволосый юноша в джинсах с чешским
перстнем на руке гнал караван гусей мимо известковой стены церкви. Там на
мотоцикле с коляской везли матрац.
И Сапожников повеселел немножко.
Ныряя в колеях, такси покатило вниз, к реке, по немощеной улице, и
внимательные прохожие провожали московский номер сощуренными глазами. Машина
остановилась у палисадника, за которым виднелся дом с недостроенной
верандой, и Сапожников вылез на солнце.
Он размял затекшие ноги и поболтал подолом рубахи, чтобы остудить тело,
прилипшее к нейлону, и шофер намекнул ему на обратный порожний рейс до
Москвы. Но Сапожников не поддался, он помнил гнусное водителево оживление и
различные интересные истории о бабах и студентках, которые его кормили и
одевали и давали выпить и закусить, и как он сначала копил на аккордеон
"Скандале" или "Хохнер", а потом подумал, что тут и на "Москвич" натянешь, и
как он говорил: "Я на деньги легкий", и как его в детстве зажимали родители,
и он этого им не забудет. II Сапожников дал ему двугривенный поверх счетчика
и объяснил, что в машине воняет куриным пометом. А шофер вдруг понял, в чем
дело, и растерялся, так как его сбила с толку заграничная рубаха клиента, и
медленно уехал, упрекая Сапожникова все же глазами за скупость.
Тут Сапожников почувствовал немотивированную злобу и пошел в калитку, у
которой вместо пружины был прибит отрезок резинового шланга от клизмы. И
опять его сжигало и изводило видение мира в точных деталях и мешало ему
думать в понятиях и отвлечениях, и на этом он всегда прогорал.
Но веранде навстречу ему от керосинки выпрямилась женщина в трикотажном
переднике и сказала, что они еще с речки не приходили.
И Сапожников сказал: "Ну ладно", поставил сумку на струганный пол и
вышел на улицу за калитку и увидел, как они с Дунаевым идут к нему
навстречу, и Нюра была выгоревшая и загоревшая, похожая на негатив, шла
смешная и незнакомая и несла на нитке растопыренных пескарей.
И Сапожников почувствовал запах воды и травы, и пропал запах куриного
помета. Сапожникову тогда еще было непонятно, что просто он снова начинает
радоваться жизни, в этом все дело.
А Нюра сказала:
- Мы тебя поместим в доме учительницы. У нее комната целая. Это рядом с
нашим домом. ...
- Лошади были сытые. Они хрупали сено, перебирали ногами, и белая
ночная дорога, видневшаяся в проломе сарая, манила их и завораживала. Рыжие
роммелевские танки еще не показались из-за поворота. Галка подняла
ракетницу. "Ну, мальчики", - сказала она... ... Сапожников не стал
досматривать сон. Он скинул ноги с кровати и сел. В доме учительницы, куда
его устроили ночевать, крашеный пол был холодный, и это было хорошо. "Нас,
видимо, много не спит сейчас по ночам", - подумал Сапожников, и ему не стило
легче. Наоборот. Их много еще ворочается в темноте и не может заснуть, Под
закрытыми веками им кто-то навязчиво крутит отрывки все того же фильма,
потом они спускают ноги на холодный пол в избах и городских квартирах, и
курят, и кашляют, и ждут рассвета.
-
Сапожников уже отвык спать на первом этаже и дурел от запаха травы и
мокрых цветов, который волной плыл в комнату из распахнутого в сад окошка.
Сапожников поднялся - заскрипела кровать, хрустнули доски пола.
Оглушительно тикали ручные часы. Ночь - как разболтанный механизм. Даже
слышно, как кишки шевелятся в животе, печенки-селезенки, как щелкнули
коленные суставы, когда Сапожников присел, потянувшись за часами и
папиросами, даже движение глазного яблока, когда Сапожников протер глаза.
Когда Сапожников заводил часы, они откликнулись короткими очередями. ...
- Рамона, скоро? - спросил Бобров.
- Нашла, - ответила Галка.
"Рамона... - запела пластинка у нее в руках. - Я вижу блеск твоих очей,
Рамона..." Это была се любимая пластинка. Третья за эту войну. Две
разбились.
Группа, отстреливаясь, отходила в глубь подвала этого огромного
универсального магазина, и Рамона, расстегнув ворот, сунула под гимнастерку
гибкий целлулоидный диск розового цвета. Что-то ей говорило, что эта
пластинка не сломается. Совсем не обязательно было задерживаться из-за
банальной песенки "под Испанию", но Галку любили.
Ее любили за то, что она не боялась хотеть сразу, сейчас, и если ей
нужна была песенка, она не откладывала до окончания войны, а срывала ее с
дерева недозрелую, не дожидаясь, пока отшлифует свой вкус, Галку любили
потому, что в ней жизни было на десятерых. Сапожников шел последним и
положил под дверь противотанковую мину. Они бегом двинули по переходам,
чтобы успеть уйти прежде, чем немцы взорвутся, когда распахнут дверь...
... Сапожников застыл, когда лопнула тишина и упали вилы, но которые он
наткнулся и сенях.
Однако никто не проснулся в огромной избе, срубленной по-старинному, с
лестницей на чердак, забитый сеном, с пристройками под общей крышей, с
мраморным умывальником возле пузатых бревен сеней. Не проснулись ни хозяева,
ни хмельные шоферы крытых грузовиков, заночевавшие в пути. Это были люди
молодых реальных профессий, и видеть фильмы по ночам им еще не полагалось.
Все дневные сложности заснули, и наступила простота нравов. Мужчины были
мужчинами, женщины женщинами. Мальчики летали, девочки готовились замуж,
дети отбивались во сне от манной каши или видели шоколадку. Ну и дай бог,
чтобы и так и далее.
Сапожников наконец выбрался в темный сад, отдышался и сорвал с дерева
зеленое яблоко. В детство ему очень хотелось стать мужчиной. Теперь он им
стал. Ну и что хорошего?
Кто-то сказал: если бы Адам пришел с войны, он бы в райском саду съел
все яблоки еще зелеными.
Когда Сапожников перестал жмуриться от кислятины и открыл глаза, он
увидел, что сад у учительницы маленький, а над черным штакетником звенит
фиолетовая полоса рассвета. После этого Сапожников еще неделю пробыл в
Верее. Купался в речке, лежал на земле, мыл ноги в роднике у колодезного
сруба с ржавой крышей, возвращался по улице, через которую переходили гуси.
Дышал.
После этого он уехал.
Ему Нюра сказала: "Уезжай, пожалуйста. Не могу смотреть, как ты
маешься".
И он уехал.
Глава 5 СПАСАТЕЛЬНЫЙ ПОЯС
Новый учитель математики, бывший красный артиллерист, спросил у
Сапожникова:
- Ты кто?
- Мальчик.
- Вот как?.. А почему не девочка?
- Девочки по-другому устроены.
Учитель поднял очки на лоб и сказал:
- Запомни на всю жизнь... Никогда не болтай того, чего еще не знаешь.
Запомнил? Сапожников запомнил это на всю жизнь.
- Запомнил, - сказал Сапожников.
- Ну... Так кто же ты?
- Не знаю.
- Как это не знаешь?.. Ах да, - вспомнил учитель свое только что
отзвучавшее наставление. - Я имею в виду, как твоя фамилия?
- Сапожников.
С тех пор его никто по имени не называл.
Знал бы учитель, к чему приведут его слова - не болтать, чего еще не
знаешь, - он бы поостерегся их произносить. Нет, не поостерегся бы.
- Дети, вы любите свою страну? Сапожников, ты любишь свою страну? -
спросил учитель математики, бывший красный артиллерист. Сапожников ответил:
- Не знаю.
- Как не знаешь? - испугался учитель. - Почему?
- Я ее не видел, - сказал Сапожников.
- А-а... - успокоился учитель. - Как же ты ее не видел? Ты откуда
родом? Ну? Где ты родился? - подсказывал учитель.
- В Калязине.
- В городе Калязине, - уточнил учитель. - В математике главное - это
логическое мышление. Пойдем по этой цепочке. А ты любишь город Калязин?
- Еще бы не любить!
- Люблю, - ответил Сапожников.
- Ну, а Калязин где находится? - подталкивал учитель.
- На Волге. Волгу Сапожников тоже любил.
- А разве Калязин и Волга находятся в другой стране?
- Нет.
- Ну хорошо... Мать ты свою любишь?
- Да.
- А отца?
- Не знаю.
Запинка. Учитель не стал уточнять. Восхождение от конкретного к
абстрактному - дело, конечно, важное, но сердце человечье не очень к этому
стремится. Так практика показала.
- Ну ладно... Вы с мамой жили в доме, а дом свой любишь?
- Да.
- А дом расположен в городе Калязине. А Калязин ты любишь.
- Да.
- Прекрасно... А Калязин расположен в нашей стране... Значит, что ты
любишь?
- Калязин.
Учитель помолчал.
- Трудно тебе будет, - сказал он.
-
Он рассказал об этом разговоре в учительской. Вся учительская сошлась
на том, что Сапожников, по-видимому, дефективный.
- - Нет... - сказал учитель. - Он очень послушный... Я сам велел ему не
утверждать того, чего он не знает.
Послушный, но, значит, неразвитый и потому умственно отсталый. Все таки
не москвич, из Калязина приехал. И с этим учитель не согласился. Потому что
они с Сапожниковым успели друг другу в глаза посмотреть. И в этом тоже есть
своя логика, только другая.
- Сапожников, заполняй, заполняй анкету... Не тяни, - сказала молодая
библиотекарша Дома пионеров, что на горке возле Введенского народного дома
на площади Журавлева. - Ну что тебе здесь непонятно? Социальное
происхождение? Твой отец рабочий? Пиши - рабочий.
- Он не рабочий.
- А кто? Крестьянин? Нет? Пиши - служащий.
- Он не служащий.
- Как же это не служащий? Он где-нибудь служит? Как это нет? А кто же
он у тебя?
- Борец.
- Борец за что? - опрометчиво спросила библиотекарша.
- За деньги, наверно, - ответил Сапожников.
- За деньги борются только капиталисты и жулики! Он у тебя капиталист?
- Нет, - сказал Сапожников. - И не жулик. Борец он... Он в цирке
борется.
- А-а... Работник цирка. Пиши - служащий.
- Он не служит.
- А что же он там делает?
- Борется.
- Сапожников, вот тебе записка. Попроси мать зайти в библиотеку.
Сапожников попросил.
- Сапожников, почему ты перестал ходить в библиотеку? - спросил
учитель. - Библиотекарша говорит, что за этот месяц ты взял всего одну
книгу... Да и ту про марионеток. Вот, - он опустил очки. - "Деревянные
актеры" называется.
- Я туда не пойду.
- В чем дело?
- Вы сказали, что я дефективный.
- Я сказал? А ну пойдем вместе. Пришли. Сапожников остался в зале, а
учитель прошел за прилавок и скрылся за полками.
- Я сказал, что у Сапожникова есть дефект - чересчур конкретное
воображение.
- Ну и что? - сказала библиотекарша.
- У каждого человека может быть какой-нибудь дефект... Вот у меня
вместо левой ноги протез - разве я дефективный?
- Почему вы меня обвиняете? Я этого про вас не сказала...
- А зачем же вы про Сапожникова?
- Но у него же в мозгу дефект!..
- А вы знаете, что Сапожников на районном конкурсе юных изобретателей
занял первое место?.. Он придумал оригинальный спасательный пояс.
- Какой пояс? Что я вам сделала?
Библиотекарша заплакала. Учитель и Сапожников ушли.
- В библиотеку будешь ходить. Я тебе составлю список книг, которые ты
должен обязательно прочесть, - сказал учитель, хлюпая по лужам. - Нет,
список составлять не буду... Почему ты взял книжку "Деревянные актеры",
зачем тебе деревянные человечки?
- Там написано, как они устроены.
Помолчали. Одни ботинки хлюп-хлюп, другие хлюп-хлюп-хлюп. А в
результате идут рядом и никто никого не обгоняет. Интересно.
- Кстати, ты можешь мне подробно рассказать весь процесс, который
привел тебя к решению задачи с поясом?
- А что такое процесс? - спросил Сапожников. Хлюп-хлюп. Хлюпхлюп-хлюп.
- Ну хорошо... Была поставлена задача - придумать новый спасательный
пояс...
- ОСВОД поставил, - сказал Сапожников.
- Что поставил? Помолчи. В котором не было бы недостатков пробкового
пояса -громоздкости - и надувного - долго надувать, когда человек тонет... Я
правильно формулирую?
- Вы правильно формулируете.
- Ну и что дальше? Дальше ты начал читать книги насчет поясов...
- Зачем?
- То есть как зачем? Чтобы узнать, что придумали до тебя.
- А зачем?
- Ты действительно дефективный! Чтобы прежние выдумки помогли новым.
- Так ведь никому не помогли, - сказал Сапожников. Иначе бы конкурс не
объявили.
Помолчали.
- Объявили потому, что осознали ограниченность обоих вариантов, -
строго сказал учитель. - Это очень сложно... Это диалектика... Тебе не
понять. Мал еще... В каждом явлении есть противоречие... Что такое
противоречие, знаешь? Нет? Ну, хоть так: в каждой вещи есть для нас полезная
сторона и есть вредная - и так и так, понятно?
- И так и так - понятно.
- Ну и расскажи, как ты придумал свой пояс: Только подробно.
- Да вы же сами сказали - и так и так.
- Ну и что?
- Ну, надо взять от двух поясов только полезное, а остальное не брать.
- Ну, а как ты взял, как? Другие же не взяли?
- А-а... вон про что, - сказал Сапожников.
Хлюп-хлюп. Хлюп-хлюп-хлюп.
- Насколько я понимаю, суть твоей выдумки в следующем: берутся две
гибкие пластины разной длины и прикрепляются к двум стенкам плоского мешка
из водонепроницаемой ткани.
- Можно из плаща сделать мешок, - сказал Сапожников. - Он резиной
покрыт.
- Молчи... Получается плоский мешок, где две стенки состоят из гибких
пластин.
- Можно в чемодан положить и ехать на пароходе, - сказал Сапожников.
- Да подожди ты с пароходом... Подожди! - сказал учитель. - Дальше... В
случае нужды человек огибает вокруг талии короткую пластину, образуя круг
малого диаметра, в то время как длинная пластина образует круг большого
диаметра... Правильно я формулирую?
- Вы правильно формулируете... Мешок растопыривается - а в нем воздух.
И надувать не надо. Только пробку завинтить. В большой пластине же дыра с
пробкой на цепочке?
- Ну и как ты рассуждал, когда это придумывал?
- Как - рассуждал?
- Ну хорошо. Что тебе прежде всего в голову пришло? Взять пластины -
одну длинней, другую короче...
- Нет, - сказал Сапожников. - Пластины я потом придумал.
- Потом?
- Ага. Я сначала разозлился. Шину велосипедную накачал насосом. Долго
очень пояс надувать. Надо, чтобы он сам воздух всасывал, как велосипедный
насос, когда обратно тянешь. И у насоса одна стенка от другой отходит...ну,
поршень, а внутрь воздух всасывается... Дырку если заткнуть пробкой, то
насос плавать будет... Ну а пластины потом... когда сообразил, что насос
надо вокруг живота обогнуть...
- Так-так, - сказал учитель.
Хлюп-хлюп. Хлюп-хлюп-хлюп.
Они шли сквозь осеннюю ночь и очень боялись друг друга. Учитель боялся,
что мальчик спросит его: "А почему чересчур конкретное воображение - это
дефект?" А Сапожников боялся, что учитель поймет, что он наврал, когда
сказал насчет велосипедного насоса. Потому что главное было в том, что
Сапожников разозлился. Насос просто подвернулся под руку в этот момент. А
разозлился Сапожников потому, что ему жалко было кукольников, которые
бродили по Франции со своими деревянными человечками и всякая сволочь могла
их обидеть, потому что они бедные и за них заступиться некому и спасти, а
они ведь никому ничего плохого не сделали, а только хорошее. И тут он
придумал, как он их спасет, когда они все плывут на пароходе, и сволочи и
кукольники, все. И вдруг капитан кричит: "Граждане! Тонем! Пароход тонет!
Спасательных кругов на всех не хватит! Спасайся кто может!"
И конечно, сволочи богатые расхватали все пробковые пояса, а кому не
хватило, те начали надувать свои надувные. Дуют, дуют, а пароход тонет, а
кукольники стоят кучкой и прижимают к себе деревянных человечков - и должны
все погибнуть, потому что чудес не бывает. Ах, не бывает?! И тут Сапожников
спокойно так открывает чемодан, и у него там весь чемодан набит плоскими
широкими поясами, как у пожарников, в одном чемодане помещается целая куча
этих поясов. И он говорит кукольникам: "Берите пояса". А они говорят:
"Спасибо, мальчик. Нам ничто не поможет. Чудес не бывает". А Сапожников
говорит: "Берите. Это конкретное чудо, и все рано или поздно объяснится. Эти
мне Аграрий сказал". Они берут пояса и надевают на себя, оборачивая,
конечно, вокруг тела. И вдруг все видят: как только пояс обернут вокруг
живота, так он уже надутый, а если обратно снять - он плоский.
Тут все кукольники с радостью надели пояса, прыгнули в воду и поплыли,
а сволочи дрались из-за пробковых и надувных поясов, потому что ихний
капитан приказал им: "Спасайся кто может!" А кукольники плыли, плыли и
поддерживали Сапожникова, потому что ему пояса не хватило, и они выплыли на
берег к городу Калязину и обсохли на том берегу, где росло дерево самшит,
только еще маленькое. Ну, тут залаяла собачонка Мушка, и миражи пропали.
Сапожников закончил накачивать велосипедную шину, отвинтил насос, а на
ниппель навинтил колпачок на цепочке. Вот как он изобрел спасательный пояс
для того конкурса, про который им в классе объявил учитель. А остальное было
просто. Надо было только сообразить, из каких материалов сделать пояс.
Как все это расскажешь учителю? Потому Сапожников соврал про насос,
чтобы учителю было понятно.
- Может быть, основной принцип изобретательства, - сказал учитель, -
это осознать в явлении главное противоречие и искать выход за пределами
этого противоречия...
- Может быть, - вежливо поддакнул Сапожников.
Учитель вздохнул.
- Ну, иди, - сказал учитель. - Маме скажешь, что был со мной. Физику
можешь сегодня не готовить. Я завтра тебя спрашивать не буду. Ботинки на
печку не ставь. Кожа от высокой температуры ссыхается и трескается, потому
что процессы, в ней происходящие... В общем, до утра так просохнут. И спать,
спать! Почему ты галоши не носишь?
- Я их теряю, - сказал Сапожников.
Глава 6 УГЛОВАЯ СКАМЬЯ
- Внимание!.. Поезд номер сто одиннадцать Москва - Рига прибывает на
пятую платформу... Внимание!
Сапожников смотрел на перрон и не торопился выходить. Виднелись
черепичные крыши незнакомого города, солнце проваливалось в черные тени
между домами, и воздух, влетевший в опущенную фрамугу, был сырой и
незнакомый.
Сапожников взял свой кошель с барахлом и стал пробираться к выходу - и
вышел на солнечный перрон. Была вторая половина дня.
Август.
Тут Сапожникова стали толкать, и покатились тележки с чемоданами -
берегись! - и ему это было приятно.
Он не торопился и оглядывался. А потом узнал Барбарисова. Полнеющий
человек в замшевой молниеносной куртке, с плащом через руку, он все
вглядывался в проходивших, потом надел черные очки, и лицо его стало
стремительным.
- Здравствуй, - сказал Сапожников.
-
Они обнялись, и Сапожников поцеловал его в щеку.
- Сними очки, - попросил Сапожников. - Не надо стесняться.
- Сейчас сядем в электричку и поедем в Майори, в пионерлагерь, - сказал
Барбарисов. - Я захвачу дочку, договорюсь о лекции - я там читаю третьего
числа, а ты пока посмотришь море. Там и пообедаем. А потом вернемся в Ригу.
- Да, да.
Они прошли через вокзал, и Сапожников все оглядывался. Ему нравилось.
Но чересчур быстро шли. Ему казалось, будто он пустился в авантюру, хотя
причин для такого настроения не было вовсе. Просто город похож на
иностранный. Впрочем, так с ним бывало, даже когда он заходил в соседний
двор или подворотню или видел вывеску "Баня", или "Химчистка", или "Клуб
завода Гознак", или "В этом доме жил артист Мерцалов-Задунайский", как будто
артист помер, а дверную табличку не снял, плут этакий.
- Это Майори. Мы приехали, - сказал Барбарисов. - Нравится?
- Да.
От всей дороги у Сапожникова осталось только стеснение от незнакомого
говора, серый блеск реки, перепутанный с гулом моста, и за окнами -
налетающий шум листвы. А теперь они проходили вдоль редких заборов, а за
ними красивые дома и деревья, и урны для мусора не стояли на земле, а висели
на заборах, как почтовые ящики с оторванными крышками.
Фонтан с чугунными рыбами, навес концертного зала, сырой воздух, трепет
теней на асфальте, рай земной.
- Дай мне сумку. А вон там пляж. Мы сейчас придем, - сказал Барбарисов.
- Сапожников увидел дрожащий блеск на желтой стене, обогнул дом и
увидел море.
-
Оно было огромное, до горизонта, темное, сине-зеленое, расписанное
белыми барашками. Сапожников задохнулся и пошел по пляжу проваливаться
ботинками в светлый песок. Немногие мужчины в шерстяных плавках и женщины в
бикини лежали на песке, грелись, а если кто стоял загорелый и нарядный -
было видно, что ему холодно. Но все они были физически подкованные и
закаленные хорошей жизнью. Летела живая чайка, и ветер заваливал ее на
крыло. Сапожников дышал и дышал, он моря сто лет не видел, и ему стало
почему-то обидно, и он вернулся с пляжа на старое место.
- Здравствуйте, - сказала девочка в клетчатой юбке, стоявшая рядом с
Барбарисовым, у нее был прекрасный цвет лица.
- Здравствуйте.
- Ты Глашку зовешь на вы? - спросил Барбарисов. - Ей четырнадцать лет.
- Именно поэтому.
- Ты же ее видел в Москве прошлый раз?
- Господи, конечно, - сказал Сапожников. - Но у нее была коса.
- Она ее отрезала недавно.
- Ничего, ей идет.
- Папа, я есть хочу, - сказала Глаша.
- Это значит - пойдем в шашлычную, - сказал Сапожников.
- Откуда вы знаете?
- Это же ясно.
Они пошли по улицам-аллеям, и Сапожникову все хотелось протрещать
прутиком по штакетнику, но он только два раза кинул окурки в висячие урны.
- Давай мне сумку, - сказал он. - Чего ты ее тащишь?
- Мы уже пришли. Обязательно возьмем вина... Надо разрядиться. Ты
письмо от Глеба привез?
- Да, привез... - нехотя сказал Сапожников.
Они вошли в угловую шашлычную и сели за столик у окна. Тень. А на улице
ровные одноэтажные дома и магазины.
- Вы будете пить целую бутылку вина? - спросила Глаша.
- О господи, - сказал Сапожников.
Он думал, что Барбарисов возьмет коньяку, и теперь только косился на
эту педагогическую бутылку кисленького винца, он даже названия вин не знал,
и сказал: "О господи". И стал есть шашлык.
- Глаша, ты знаешь, раньше он был меланхоликом, - рассказывал
Барбарисов. - В нем было что-то байроническое.
- Это оттого, что у меня были грязные ногти, - сказал Сапожников.
Он повеселел. Что-то ему начинало становиться почти совсем хорошо, и
обида прошла.
- Почему? - спросила Глаша.
- Так полагалось влюбленным. Меланхолия и грязные ногти.
У Сапожникова даже обида прошла. О море он старался не думать. Может
быть, он даже еще искупается. Море-то было общее. В крайнем случае он будет
купаться в сторонке, чтобы не видели, как у него живот растет.
Обратную дорогу Сапожников не запомнил.
Потом они долго поднимались на четвертый этаж старинного дома. Блеклые
каменные ступени, незнакомый запах на площадках, чугунные перила и хорошие
выцветшие двери. А потом вдруг Сапожников вспомнил стихи про юродивого,
который позвонил в квартиру за милостыней, а была зима.
Солидные запахи сна и еды,
Дощечек дверных позолота,
На лестничной клетке босые следы
Оставил невидимый кто-то.
Откуда пришел ты, босой человек?
Безумен, оборван и голоден.
И пишется снег, и нежится снег,
И полночью кажется полдень.
- Пойдемте завтра смотреть со мной фильм "Хижина дяди Тома"? - вежливо
сказала Глаша.
- Ладно, - ответил он.
- Вот мы и приехали. Это квартира сестры. Они с мужем на юге. Спать ты
будешь здесь.
- Прекрасная тахта.
- Сделана по заказу, - сказал Барбарисов, застилая постель.
- Барбарисов, что это за дамочки на стенках? Ужасные картинки.
- Иллюстрации из дореволюционных французских журналов. А может быть из
"Нивы".
- Мне они нравятся, - с вызовом сказала Глаша.
- Ну, значит, - так правильно, -согласился Сапожников.
За окном было уже совсем темно. Сапожников заснул и видел во сне
нехорошее. А раньше Сапожникову кошмары снились только дома.
- Чего ты ждешь от Риги? - спросил Барбарисов наутро.
- Развлечений, - сказал Сапожников. - Нормальное чувство
командировочного.
- Понятно. Сильная выпивка, много красивых баб и сувениры с видами
города.
- Нет... Просто несколько солнечных дней, минимум выпивки и общество
милых людей. И давай начнем разбираться в нашем двигателе.
- Нашем? - спросил Барбарисов.
- Сапожников не ответил.
- Кого ты считаешь милыми людьми? - спросил Барбарисов.
- Думаешь, я знаю? - сказал Сапожников. - Тебя, наверно.
-
- За прохладным подоконником солнечная листва, спокойные крыши. На
улицу, на улицу. Тишина, тайна, шелест шагов, вывески и трамваи. Полупустой
вагон, синие рельсы, и, может быть, в пролете домов блеснет море. Хорошо бы
поселиться здесь навсегда.
-
Тут вошла Глаша.
- Папа, я есть хочу, - удивилась она.
- Надо же, все время она хочет есть, - удивился Сапожников.
- А поздороваться не надо? - спросил Барбарисов.
- Доброе утро, - удивилась Глаша.
- Доброе утро, - удивился Сапожников.
В ушах Сапожникова звенело - утро, утро, утро, - что это их понесло,
черт возьми? А, чепуха! Вчерашний день не в счет. Все они встретились только
сегодня.
Если бы в это утро специалисты засекли время, не пропал бы невидимо
рекорд мира по марафону.
Ничего не вышло. За сорок минут Сапожников отхлестал десяток улиц, и от
свидания с городом остался только портрет Полы Раксы на афише и трамвай,
пролетевший с безумной скоростью.
Опять зеленые яблоки. Сапожников как с цепи сорвался.
Он затормозил и посмотрел на часы. Он не сразу разобрал, где часовая
стрелка, а где минутная, мешала длинная секундная, которая отбивала секунды
со скоростью пульса.
Сапожников успел к десяти, как договорились, на угол улицы Ауссекля и
даже купил в киоске пачку аэрофлотовских карточек-календарей для московских
знакомых. Сапожников сел на чугунную угловую скамью и развернул веером
глянцевые карты. Крапом были недели и месяцы, а рубашкой - самолет, летящий
над Даугавой. Можно было бы, наверно, еще отыграться, если бы знать правила.
Но правил становилось все больше, и становилось скучно их заучивать.
Чересчур солидно все выглядело, вот что.
Глаша переходила улицу, независимо оглядываясь по сторонам.
- Ах, вы уже здесь?
- Ах, я уже здесь, - сказал Сапожников.
Она вздернула брови.
- Как вам понравился город Рига? - светски бросила она.
- Мне очень понравился город Рига... А какие у вас отметки по диктанту?
- При чем здесь диктант? Я серьезно спрашиваю, вам понравился город?
Сапожников засмеялся.
- Во! - сказал он и поднял большой палец.
- Скажите, почему вы меня зовете на вы? Это странно.
- Чтобы бы не думали, что я нос задираю.
- Это странно! - сказала она. - Будет вам восемнадцать, перейдем на ты.
Годится?
- Это еще долго!
- Не успеете оглянуться, - сказал Сапожников. - А вот и наш папа идет.
Барбарисов двигался, помахивая портфелем. Свет-тень, свет-тень,
солнечные зайчики.
- Ну, граждане, - сказал он, - пошли завтракать
- Я придумал кое-что, - сказал Саночников.
- Что?
- Мы позавтракаем, так? Потом сходим на вокзал и я возьму обратный
билет... Я, пожалуй, сегодня уеду в Москву. Барбарисов неподвижно смотрел на
Сапожникова.
- Ты с ума сошел, - сказал он спокойно. - Я созвонился с ребятами.
Сегодня у меня в гостях куча сослуживцев и половина молодежного театра. Не
валяй дурака, Сапожников... Вот, оказывается, ты какой стал.
Глава 7. СЕРЕБРЯНЫЕ ВЕЛОСИПЕДИСТЫ
Прошел еще год-другой.
Сидел Ньютон в саду, вдруг ему по голове яблоко шарах - упало яблоко
ему на голову. И Ньютон не понял, что его голова притягивает яблоки. Так
представлял это происшествие Сапожников. Но потом глядит Ньютон - яблоки
падают не только ему на голову, а еще и на землю. Значит, его голова только
помеха. А на самом деле, значит, это земля притягивает яблоки. А если
прорыть шахту сквозь земной шар, куда упадет яблоко? Оно, наверно, в центр
Земли упадет. Оно, конечно, сначала с разбегу проскочит на ту сторону, но
потом поболтается в шахте и вернется в центр Земли, как маятник. Интересное
дело получается. Одно тело притягивает другое. А чем оно притягивает?
Резинкой, что ли? Что-то тут не сходится. Все знают: чем сильней резину в
рогатке оттянуть, тем сильней она назад руку тянет. Или лук натягивать.
Слегка натянуть и ребенок может, а вот натянуть так, чтобы лук согнулся,
может только стрелок. Робин Гуд. Да, это же всем известно. Значит, когда
тетива сильней растянута, она обратно сильней тянет, а но слабей. Вот это
притяжение. А в этой силе гравитации, в притяжении, все наоборот. Чем дальше
одно тело от другого оттянуто, тем
оно, тяготение это, все слабей и слабей. Все слабей одно тело к себе
другое тянет. Что же это за притяжение такое?
А вот если вагон поставить на рельсы и давить на него изо всех сил, то
он с места стронется и помаленьку покатится все быстрей. А ты дави с той же
силон и только за ним поспевай. Что будет? А то будет, что он будет
разгоняться, пока на станцию не влетит и в тупик не врежется, как яблоко в
Ньютоновом садике. Потому что сила на него давила всю дорогу одна и та же,
передыху не давала.
Вот и получается, что когда камень на землю падает, то это гораздо
больше похоже на то, что его какая-то сила сверху давит и разгоняет, чем на
то, что его сама Земля неизвестно какой резинкой притягивает. И потому
похоже, что не сами тела друг к другу притягиваются, а какая-то сила их друг
с другом в одну кучу сталкивает.
Скажете, что нам неизвестна такая материя, которая давила бы на тела и
сталкивала их друг с другом. Но ведь и такая материя неизвестна, которая
тела друг к другу тянет. Назвали гравитацией, а что такое гравитация?
Любовь, что ли? Яблоки землю любят? Или Ньютонову голову? Пришло в голову
Ньютону, что два тела друг к другу тянутся потому, что похоже, что тянутся.
Так мало ли что на что похоже? Похоже, что солнце всходит и заходит, а
пригляделись - все наоборот.
Ну, что тут поднялось, когда Сапожникову эти дефективно-конкретные
несуразности в голову пришли и он их высказал, что тут началось.
- Сапожников из шестого "Б" против Ньютона пошел! В шестом "Б" все
дефективные!
- Ты обалдел, что ли? Кто Ньютон - и кто ты? У тебя вон по химии и по
немецкому тройки! И макулатуры ты собрал меньше всех!
- Какое может быть давление, если всем известно, что тела
притягиваются? Это же всем известно!
- Это ты где же свое давление выкопал? В велосипедном насосе, что ли?
- Ага, - сказал Сапожников. - Если в насосе дырку зажать, а за поршень
тянуть, то будет пустота, а природа пустоты не терпит.
- Поэтому я тебя терпеть не могу, - сказала Никонова.
- А если поршень отпустить, то наружный воздух его обратно затолкнет.
Атмосферное давление. Один килограмм на квадратный сантиметр.
- Никто меня к тебе не толкает, - сказала Никонова. - Не надо сплетни
слушать! Не надо! Не говори, чего не знаешь! Не надо чужие записки читать! А
Лариса дура! Это тебе Котька Глинский сказал?
- Что?
- Что Лариска меня к тебе толкает?
- Я с Глинским вторую четверть не разговариваю.
- И напрасно... Он к тебе очень хорошо относится. Гораздо лучше, чем ты
к нему.
- А ты откуда знаешь?
- Я с ним разговаривала. Ты просто людей не любишь.
- А ты знаешь, какую про него эпиграмму написали?
- Кто написал?
- Не знаю...
- Сводник, сплетник и дурак -
Сборник всяких глупых врак,
Облик целый тут его,
Во! и боле ничего.
- Гнусно! Наверно, ты и написал! - закричала Никонова.
- Я не умею, - сказал Сапожников.
Это была правда. Никонова это знала.
Она только не знала, что ее подталкивало к Сапожникову. И он тогда
этого не знал. Узнал только потом. Время. Время толкало и кружило их в своих
водоворотах-времяворотах. Тик-так, работали его часы, тик- так - и уже
Сапожникову четырнадцать лет, а Глинскому часы подарили.
- Мама, - сказал Сапожников, - зачем людей рожают?
- Людей? Детей, наверно?
- Ну, детей...
- Чтобы любить кого-нибудь.
- Кого-нибудь? - спросил Сапожников.
- Кого-нибудь, кто будет тебя вспоминать долгое время...Конечно, бывает
всякое... война, например, не дай бог... но в принципе дети должны пережить
родителей... Детей рожают, чтобы любить того, кто тебя переживет.
- Мама, что такое время? - спросил Сапожников.
- Время? Откуда же я могу знать?.. Никогда не задумывалась, - сказала
мама. - Как тебе в школе живется, сынок?
- Хорошо, - сказал Сапожников. - А что?
- Ты стал вопросы задавать, как Нюра. А почему ты про время спросил?
Кому-нибудь уже в классе часы подарили?
- Нет...
- Глинскому, наверно, - сказала мама. - Его отец третий день в цех без
часов ходит, время спросить не у кого... Мы думали, в починку отдал.
- Котька все уроки на часы смотрит.
- Я тебе тоже подарю. Отцовские, серебряные, с велосипедистами на
крышке... Не знаю, ходят ли они еще или нет.
- Мне не нужно, - сказал Сапожников.
На серебряной крышке мчались серебряные велосипедисты.
- Ты не думай, это ведь все равно твои часы, - сказала мама. - Когда ты
фолликулярной ангиной заболел, приехал отец. Ты, конечно, ничего не помнишь,
ты без сознания был... Он оставил часы и велел продать в торгсин... Тогда
еще торгсины были... Доктор велел для тебя лимоны где-нибудь достать...
Сейчас уже есть новые средства, красный стрептоцид и белый... а тогда не
было... Я тогда все отнесла, -что было, - несколько ложек серебряных,
обручальное кольцо, отцовский Георгиевский крест. Отец и в германскую был
пулеметчиком, и в гражданскую у Ковтюха... А часы не продала - я хотела,
чтобы они были у тебя... Ты уже взрослый... Носить их, конечно нельзя, они
карманные, их в жилетном кармане носят на цепочке. А где теперь жилеты?..
Будут у тебя над кроватью висеть на гвоздике.
- Ма, а почему отец пошел в цирк работать? - спросил Сапожников.
- Это сложная история... Ты еще маленький, - сказала мама.
-
- Серебряные непродажные велосипедисты мчались по серебряному полю мимо
старинных серебряных трибун с навесами и оглядывались на полустершихся
серебряных соперников. Время не продавалось ни за какие лимоны, его нельзя
было отменить даже ради спасения жизни или ради того, чтобы быть с
человеком, к которому тянет больше всего на свете. Это и есть настоящее
человеческое земное тяготение, а не бессмысленный камень, который падает на
землю по невидимым рельсам. Сапожникову тогда хорошо жилось в школе. Его
почему-то начали любить. То все не очень, а теперь вдруг все наоборот.
Махнули на него рукой, что ли?
-
-
Глава 8. ВСЕ ЕЩЕ ОБОЙДЕТСЯ
Сапожников пришел в институтскую столовую. Гремели металлические
табуретки на каменном полу и по суда в раздаточной, солидные голоса просили
борщ, "пожалуйста, половинку", бефстроганов, компот. Молодые сотрудники
сидели отдельно, пожилые отдельно. Пожилые смеялись, молодые сидели тихо.
Сапожников и Барбарисов сели в уголок. В столовую вошла молодая женщина лет
двадцати пяти, в тесном платье серого цвета. У нее были длинные волосы. Она
подошла к столу молодых сотрудников, о чем-то заговорила и поставила ногу на
перекладину табуретки. Потом ей что-то сказала девушка с птичьим носом, она
обернулась, посмотрела на Сапожникова, и Сапожников поймал сонный, по
любопытный взгляд. Она смотрела чуть искоса и неподвижно и была похожа на
старшеклассницу, которой тесна школьная форма. Сапожников отвернулся и
заговорил с Барбарисовым, а потом спросил:
- Кто это?
- Ее зовут Вика.
- Откуда ты знаешь, про кого я спрашиваю?
- Это же ясно, - сказал Барбарисов. - Пей кофе, ненормальный.
- Скажи ей, что моя фамилия Сапожников.
- Когда?
- Сейчас.
Сапожников молчал. Барбарисов смотрел на него.
- - Ладно, не тоскуй, - сказал Барбарисов. - Заводной ты.
Он поднялся, подошел к ней, взял ее за руку и подвел к Сапожникову.
- Фамилия этого дяди - Сапожников, - представил Барбарисов. Она
улыбнулась. Сапожников обмер. Вот как иногда звучит труба архангела.
- Легко на сердце от песни веселой, она скучать не дает никогда, - пел
Сапожников. - И любят песню деревни и села... и любят песню большие города,
- пел Сапожников.
Он шел по улицам Риги веселенький, и пел песню, и не иронизировал. В
огромных деревьях парков запутался оранжевый закат. Зеленое и золотое - что
за дни стоят! Где суровое небо Прибалтики, где хмурые северные краски,
которые обещало воображение при словах "Рига", "Латвия"? Не погода, одно
баловство. Сапожников грыз орешки без скорлупы, клевал из пакета скрюченные
белые орешки, похожие на личинок, и ему казалось, что за крышами домов закат
опускается на колени.
А как все хорошо начиналось, подумать только! Нет, нет, думать как раз
не полагалось. И может быть, этому не надо сопротивляться, когда такая
красота кругом.
Темнело постепенно, и Сапожников проходил улицы и парки и спорил с
Барбарисовым, который сегодня показывал ему древнюю стену. Там, где раньше у
бойниц стояла воины, теперь под черепичным навесом лежали аккуратные дрова.
Барбарисов сказал:
- Они хотят здесь все почистить и устроить кафе.
- Красивая черепица, - сказал Сапожников. - И кирпичи.
- Бар поставят, кофеварку, современная музыка. Будет занятно, снаружи
старина, а внутри модерн.
- "Как бы не вышло наоборот, - подумал Сапожников. - Снаружи модерн, а
внутри старина".
-
А теперь Сапожников клевал орешки и спорил с собой. Потому что нет, и
раньше, в неподходящие самые моменты, жизнь не сдавалась. Потому что когда
лошади были сытые, не так все происходило, как Сапожников вспоминал в Верее,
и Рамона искала пластинку. Лошади переступали копытами, и сырая солома
шелестели и перетряхивалась, и лошади тянули морды в сторону дороги, которая
вся как есть была видна из сарая. Прямо-таки набегала на сарай, втыкалась в
открытую дверь, и луна била в лошадиные храпы, как будто дорога уже летела
им навстречу, а ведь это еще только предстояло.
- Почему мужчины! - спросил цыган.
- Ай-яй-яй, какой интересный мальчик, - сказала Галя Домашенко, по
прозвищу Рамона. - А ты не забыл, где надо нажимать, чтобы выстрелило?
Интересный мальчик промолчал. Она имела право так спрашивать.
В прошлый раз интересный мальчик действовал автоматом, как дубинкой. Он
действовал экономно и удачливо, и у них сейчас было три лишних диска.
- Интересно, сколько детей может родить женщина? - спросила Галя.
- Зараз или по очереди? - спросил Цыган. - И потом, смотря какая
женщина.
- Вот как я, например.
- Заскрипело седло. Цыган дотянулся и погладил Галю по бедру.- Штук
десять, наверно.
- И здесь погладь. - Она показала нагайкой на свои выступающие груди.
Цыган погладил ей груди. - Приятно, - сказала она. Она имела право говорить
и делать все, что ей вздумается. Ее могли убить первой. - Дорогу женщине, -
сказала она.
Они дали ей дорогу, и луна осветила ей колени. Галя любила короткие
стремена.
- А еще я бы послушал джаз, - гордо сказал Сапожников, потому что он
был самый младший. Никто ничего по ответил. Цыган рвал фотографии, и все
поняли, что он их не сдал, как положено. - Чтобы труба закричала, - сказал
Сапожников. Тогда он со всех компаниях был самый младший, а теперь он во
всех компаниях был самый старший. - Мечтательная труба, - сказал Сапожников.
- Не бойся, - сказала Рамона. - Ты красивей всех, и я тебя люблю.
Галя каждому говорила только то, что делало его человеком, не меньше,
но и не больше. Покойники ее не интересовали.
Дорога звала, дорога заманивала. Роммелевские танки, выкрашенные в
рыжий цвет, потому что их перегнали из Африки, молчали уже полчаса.
- - Ну... - сказала Галя.
Сапожников вытянул ракетницу и направил ее в заднее оконце сарая,
прорезанное в толстых бревнах.
- - Пошла, - сказала Галя и медленно подняла на дыбы своего чалого.
Хлопнул выстрел ракетницы, чалый хрипел и перебирал в воздухе красивыми
ногами. Кони дрожали. Вспыхнула и развернулась осветительная ракета. Стали
видны рыжие танки, торчавшие у поворота. Все дело было в ракете. Из-за нее
они могли удрать только на свету. Галя шевельнула коленями. Чалого кинуло на
дорогу... Вот как все было на самом деле. Как в замедленном кино, а не так -
тыр-пыр, в два счета, и поскакали. Было даже еще медленнее...
- 1Я пойду провожу Вику, - сказал Сапожников, - уже очень поздно.
- Когда вернешься, звони сильней. Я могу заснуть, - сказал Барбарисов.
Она пошла вперед, Сапожников за ней. Когда Сапожников снимал ее плащ с
вешалки, он слышал, как Глаша сказала угрюмым голосом:
- - По-моему, она из себя строит.
Диктор сказал: "Маяк" продолжает свою работу. Передаем легкую музыку.
Вика привстала на цыпочки и поцеловала его в щеку.
- Приятно, - сказал Сапожников. - Только непонятно, за что.
- За глупость.
Под эту легкую музыку Сапожников и Вика шли по ночной улице.
- Ну так вот... - сказал Сапожников. - Все будет отлично.
- О чем вы?
- Вы уже начинаете радоваться, - сказал Сапожников, не понимая, что это
он говорит о себе, - поэтому держите себя на вожжах, понятно? Иначе вас
разнесет к чертям от первой царапины.
Они стояли на темной улице. Начал накрапывать дождь.
- - Пошли, -сказал Сапожников. - Промокнете. Рассвет скоро.
- Не беспокойтесь, - успокоила она. - Все еще обойдется. Я вам обещаю.
Подоконник был мокрый, крыши серебряные. За окнами хмурый рассвет.
Дождик. Как будто кончились прологи и теперь пойдет жизнь без пустяков.
Глаша стояла и смотрела на будильник. Это будильник ее поднял, а не
звонок в дверь.
- Это будильник звонит, - сказала.
- Так что же ты?
- Все равно уже утро... Папа, вставай.
Воздух тянет с моря. Глаша догадалась, что сейчас живет в Риге, а то
она забыла об этом. Все последние дни была Москва, Москва из-за этого
Сапожникова. Особенного ничего не было, а весь дом покачивался на тихой
волне, как ресторанчик в порту.
Глаша спросила:
- - Как ты думаешь, Сапожников остался ночевать у Вики?
Отец сразу открыл глаза.
- Что ты болтаешь! - сказал он. - Ну что ты болтаешь!
- Он не должен так поступать.
- Он должен тебя спрашивать, - сказал отец, вылез из-под одеяла и начал
одеваться.
Потом он прислушался. Кто-то тихо позвонил в дверь.
- Ну вот, он пришел. Иди открой, - сказал отец.
- Не пойду.
- Долго ты еще будешь мне голову морочить? И пошел открывать дверь.
Глаша включила радио, повернула на полную мощность, и диктор сказал:
"дописана четвертая страница летописи советского бадминтона. Она может войти
в историю под названием турнир Константина Вавилова. Военнослужащий из
Москвы - сильнейший мастер волана".
Было слышно, как в прихожей шумит плащ, с которого стряхивают воду.
Потом Сапожников сказал:
- - С добрым утречком, Агафья Тихоновна... виноват, Глафира
Александровна. Как почивали, мамаша? Глаша обернулась.
- А вы?.. - спросила она. И ушла.
Барбарисов сказал хмуро:
...
