Михаил Леонидович Анчаров. Самшитовый лес
страница №3
... - Не расспрашиваю об успехах...- Дурачок ты... - сказал Сапожников. - Трамваи же не ходят. Шел пешком
через весь город.
И ему снова вспомнилась вся пустынная дорога, и его громкие шаги по
твердому ночному асфальту, и блеск трамвайных рельсов на перекрестках, и
внезапные сутулые пары из-за угла - обязательно мужчина в ватнике и женщина
в резиновых сапожках: грибники спешили за город, - а потом стал накрапывать
дождик, в впереди между домами начал вспухать рассвет, и Сапожников первый
раз не чувствовал себя одиноким на пустой ночной дороге.
- Окажи мне услугу, - прошептал Барбарисов. - Повтори то, что ты
сказал, только погромче.
- Понятно, - сказал Сапожников, покосился на дверь и сказал громко: -
Дурачок ты... Трамваи же не ходят!.. Шел пешком через весь город!
- Да не ори так.
Отворилась дверь, и вошла Глаша.
- - Вы хотите есть? - спросила она.
И тут опять раздался звонок. Барбарисов сказал:
- Кого там еще черт несет?
- Это телефон... - Глаша убежала.
- Ну что Вика? - спросил Барбарисов.
- Если мне не изменяет память, я, кажется, втрескался, - сказал
Сапожников.
Глаша протянула через комнату шнур и поставила аппарат на стол.
- - Это вас.
Сапожников взял трубку.
- - Слушаю. Привет... А собственно, почему вы не спите?.. Конечно... Я
только что говорил Барбарисову, что я, кажется, втюрился... Почему потише?..
Мне приятно, чтобы об этом знала вся Рига.
Он положил трубку, на него смотрели.
- Ну, братцы, - сказал он, - я отправляюсь к Вике... Спать, видимо,
буду только в Москве... Глаша, есть возражения?
- Глаша смотрела на него с интересом. Подняв бровь.
- Мне понравилось, как вы с ней говорили... - протянула она. - И что
все вслух... Мне это нравится.
- Вы хороший парень, - сказал Сапожников. - И я вас люблю.
- Я не парень, - сказала Глаша.
- Слушай, от тебя электричество в тыщу вольт, - сказал Барбарисов
Сапожникову. - Сегодня ты на моем докладе, не забудь. В Майори... Бери Вику,
и приезжайте вместе.
- Если она не заснет, - сказал Сапожников, бойко, петушком, серым
козликом выскакивая из комнаты, будто и не было ничего, будто он хмельной,
или бездушный, или легко относится к жизни и все его страдания липовые, но,
слава богу, жизнь сложней всякого мнения о ней, и это обнадеживает, надо
только иметь терпение, а где его взять иногда... Сапожников хлопнул дверью,
и квартира Барбарисовых закачалась на тихой волне.
Тихая волна понесла Сапожникова, и он закачался первый раз за эти лютые
годы, потому что ему не стало смысла сопротивляться, потому что первый раз
он не должен был ни перед кем-то хранить навязанный ему облик, хранить даже
тогда, когда все облики были разбиты, и его продали, и четыре года длилась
эта метель, эта пытка, когда с него сдирали панцирь и ели живого, как
китайцы черепаху.
Они с Викой поцеловались.
Весь день они провели вместе и ели сосиски и яичницу в каком-то буфете,
у стойки пили кофе, потом обедали в ресторане "Луна", до смерти хотели
спать, потом перехотелось, осталась только лихорадка и гул в ушах, потом
вечерело и пришла пора ехать в Майори. Грохотала электричка. Барбарисов
сидел напротив них, а Вика пыталась задремать на плече у Сапожникова.
Все было открыто всем, и никто ничего понимал, а за окошком хмурые поля
и мокрые полустанки.
Лекцию Барбарисов читал хорошо, а в перерыве сказал грустно:
- Идите прогуляйтесь у моря. Потом встретимся.
- Нет-нет, - сказала Вика.
И они ушли.
Это было странное, совсем другое море, плоское, серо-сиреневое от
вечернего неба до горизонта. По блеклому спокойному песку прогуливались люди
в пальто, и на воде, как утки в пруду, сидели белые чайки.
- Иди сюда... я соскучился, - сказал Сапожников.
Она стала перед ним и подняла голову.
- Я все равно соскучился, - сказал Сапожников. - Даже когда ты рядом, я
по тебе соскучился. Мне кажется, я тебя сто лет не видел.
Они поцеловались. Потом долго стояли, обнявшись, и никто им не мешал.
- Почему ты такой? - сказала Вика ему в плечо.
- Не знаю... - сказал Сапожников. - Жизнь меня дразнит, как дети
мартышку. Протягивает яблоко, потом отдергивает его, и я становлюсь злым и
недоверчивым. Тогда я говорю - а подите вы все, не нужен мне ваш сладкий
кусок, плевать я на него хотел, обойдусь черной корочкой. И тогда
поднимается вопль. Ах так, кричат дети, не хочешь нашего яблочка, ну мы тебе
покажем! И показывают, между прочим. Я не доверяю детям.
- Я не ребенок, - сказала Вика. - Ты с самого начала меня не понял. Я
здоровая баба. Это у меня только глаза жалобные. Зачем ты соврал, что
получил телеграмму?
- Я не соврал, - сказал Сапожников.
Они перешли на шаг в сторону, потому что песок под ними все время
проваливался, он только сверху был слежавшийся и твердый.
- Я же знаю, что никакой телеграммы не было.
- Неважно, что не было, - сказал Сапожников. - Важно, что я ее получил.
- Не смейся.
- Я не смеюсь. Я кричу... Неужели незаметно?
И тут диктор неугомонной радиостанции "Маяк" сообщил:
- Советский ансамбль "Березка" отбыл сегодня на родину, завершив
триумфальную поездку по странам Среднего Востока.
- Знаешь, хорошо, что у нас не было романа, - казал Сапожников.
- А у нас не было романа?
- Ну, всяких там плотских радостей.
- Мы просто не успели.
- Нет, не просто, - сказал Сапожников. - Просто это было не нужно. Оли
услышали тяжелые шаги по песку, как будто шла статуя командора, но ей было
трудно в темноте на Рижском взморье.
- Сапожников, - сказал Барбарисов. - Я Глаше звонил, тебе телеграмма
пришла из Москвы.
- Какая телеграмма? - спросил Сапожников.
- Анна Сергеевна какая-то спрашивает о твоем здоровье. Беспокоится.
Всем приветы.
Абсолютно тихо было на взморье. Ни звезд не было, ни моря, и песок не
скрипел.
- А, Нюра, - сказал Сапожников. - Теперь все в порядке. Можно ехать.
- Ты считаешь, что все в порядке? - сказала Вика. - Я тебя никому не
отдам, слышишь?
- Это меня и беспокоит, - сказал Сапожников.
После этого он уехал.
Глава 9. ПРИГЛАШЕНИЕ НА ПРАЗДНИК
Учитель сказал:
- Ребята, попробуйте сформулировать, каким должен быть, по вашему
мнению, самый лучший дом, даже идеальный дом, дом будущего. Ну-ка
попробуйте!
- Зачем? - спросил Сапожников.
- Сапожникова я не спрашиваю, - сказал учитель. - Конечно, лучше его
Калязина ничего не может быть. Это же весь мир знает.
- Весь мир не знает, - сказал Сапожников.
- Ну, значит, ты объявишь...урби эт орби... городу и миру. Сапожников,
убери с парты эту гадость.
- Это насос.
- Я и говорю, убери эту гадость.
Это было как раз в ту зиму, когда Сапожников против Ньютона
пошел. И потому они с учителем были в ссоре. Вся школа про это знала, и
даже из районо приезжал инструктор, расспрашивал учителя и завуча.
- Все нормально, - сказал учитель. - Пусть спотыкается. В науке
отрицательный результат - очень важное дело. Он сам поймет, что на этой
дороге тупик.
- При чем тут наука? - воскликнула завуч. - Сейчас ему надо запомнить
основные законы природы! Парень уже здоровый, шестой класс, а ему ничего
втолковать нельзя. Я буду ставить вопрос перед районо.
- Ну и что же он утверждает? - спросил представитель районо. - Что
закон всемирного тяготения - это ошибка?
- Нет, - сказал учитель, -этого он не утверждает... Он говорит, что
закон правильный, по вычислениям все сходится. Сила действительно убывает
пропорционально квадрату расстояния. Только он говорит, что это не
притяжение.
- Как же так? - спросил представитель районо. - Закон правильный, а
притяжения нет... А что же есть?
- Просто хулиганство какое-то, - сказала завуч.
- Погодите, - сказал представитель. - Это забавно. А что же есть?
- Он еще этого не знает, - сказал учитель.
Представитель районо засмеялся.
- Ну, слава богу, - сказал он. - Я думаю, ничего страшного... А откуда
у него такая странная идея?
- Из-за насоса! - воскликнула завуч. - Из-за проклятого велосипедного
насоса... Я запретила ему приносить насос в школу... Но если вы
попустительствуете...
- Да вовсе я этого не делаю, - сказал учитель.
- Он молится на этот насос! Как вы не понимаете? Он часами тупо на него
глядит! Это фетишизм какой-то, тотемизм! Религиозное извращение, вы
понимаете или нет? Сектантства нам еще недоставало!
- Погодите, - сказал представитель.
- Я за ним с третьего класса наблюдаю... С самого прихода я заметила
ненормальность... Вы помните, как он заставлял просить прощения у
бутерброда?! Помните?
- Не у бутерброда, - сказал учитель.
- Он упрямый как осел! Он спорщик! Ему ничего втолковать нельзя!
- А доказать пробовали? - спросил представитель районо.
- Ну вот вы, например? Вы же преподаватель математики.
- Во-первых, строго говоря, я физик.
- У нас вы преподаватель математики, - сказала завуч. - И кроме того,
вы классный руководитель.
- Увы, руководитель я далеко не классный...
- Что верно, то верно, - сказала завуч.
- А во-вторых? - спросил представитель.
- А во-вторых, строго говоря, наличие в природе силы тяготения не
обнаружено.
- Та-ак... -сказала завуч. - Договорились...
- Обнаружено только взаимодействие между телами, подчиняющееся
формулам, которые вывел Ньютон.
- Мило, очень мило, - сказала завуч.
- Сам же характер этого взаимодействия еще не изучен, и потому слово
"тяготение", или, иначе, "гравитация", является рабочей гипотезой, удобной
для вычислений.
- Это действительно так? - спросил представитель. - По образованию я
гуманитарий.
- Да... - сказал учитель. - Это действительно так.
- Мне об этом ничего не известно! - вскричала завуч. - И не ему об этом
судить! Не Сапожникову! Какой-то Калязин! Какой-то монастырь, какое-то чудо
святого Макария! Вы чуете, откуда ветер дует?
- Но Сапожников как раз утверждает, что никаких чудес не бывает, что
все рано или поздно объясняется... А это, простите, чистейший материализм, -
сказал учитель.
- Это действительно так? - спросил представитель.
- Конечно... Можете с ним поговорить.
- Я вам верю... А как учащиеся ко всему этому относятся?
- Смеются, конечно.
Представитель районо засмеялся.
- Я думаю, ничего страшного, Екатерина Васильевна, - сказал
представитель. - И кроме того, этот мальчик занял первое место на районном
конкурсе изобретателей...
- Это ему и вскружило голову, - сказала завуч. - За это ему надо дать
по рукам.
- И кроме того, насколько мне известно, идея изобретения пришла ему в
голову, когда он изучал велосипедный насос... Из-за этого случая ваша школа
на хорошем счету даже в гороно... Ваш опыт изучают.
- А вы знаете, что мне сказала библиотекарь в Доме пионеров,
успокаиваясь, сказала завуч. - Когда он заполнял анкету, то в графе
соцпроисхождения он написал "обыватель"... Ну, Сапожников... Правда, это
давно было.
- Ну вот видите? - сказал представитель районо. - Когда будет вечер
отдыха, позовите меня.
- А вам как классному руководителю я заявляю официально, - сказала
завуч, - в присутствии представителя районо - велосипедный насос приносить в
школу запрещаю. Это вопрос принципа... Ну, Сапожников!..
Это еще было до всеобщего признания теории относительности, которая
внесла поправки в небесную механику, и фамилия Ньютона была как фамилия
Аристотеля в прошлые века, и любое сомнение считалось грехом. Теперь это
происходит с фамилией автора теории относительности, имя коего называть всуе
также считается грехом. Сапожников убрал в парту велосипедный насос и стал
формулировать задачу насчет идеального дома.
- Итак, к чему мы пришли? Из чего состоит дом? Давайте подведем итоги,
- сказал учитель.
- Из мебели. - сказал Сапожников.
- Никонова заржала. Она тоже так думала, но побоялась сказать.
- Сапожников! - сказал учитель и помолчал. - Итак, подведем итоги. Дом
- это некий объем, стены которого образуют искусственно созданную среду,
делающую человека независимым от влияния внешних изменений... То есть дом -
это как одежда, это, если хотите, инструмент для поддержания постоянной
температуры, необходимой человеку... Нас сейчас интересует именно этот
вопрос - температура среды, теплопроводность изоляции, то есть стен дома, и
теплообмен между внутренней и внешней средой... Почему греет одежда?
- Она не греет, - сказал Сапожников.
Никонова заржала. Она знала, что, когда она смеется, все на нее
оглядываются. На нее оглянулись:
- Сапожников прав, - сказал учитель.
Теперь засмеялись все.
- Ну? Долго будем смеяться? Сапожников, еще раз вытащишь насос выйдешь
из класса. Итак, одежда не греет, а является изоляцией внутренней среды от
внешней. Прекрасней изоляцией является воздух. Поэтому в окнах делают
двойные рамы. Если бы можно было сделать одежду из воздуха...
- То все были бы голые, - задумчиво сказала Никонова.
Мама сказала:
- Хочешь Калязин последний раз повидать?
- Почему последний? - удивился Сапожников.
- Ходят слухи, что на месте Калязина сделают море.
- А куда же Калязин денется?
- Он уйдет под воду... Ну, может быть, не весь, частично... Но левая
сторона, где мы жили, уйдет под воду.
- И наш дом? - Не знаю... Может быть, перевезут куда-нибудь... Бабушка
переезжать не хочет. Нюра уехала, мы уехали, дядя в школе весь день. Как
бабушка с печкой управляется?.. Как все это будет - не представляю. Надо
отцу написать, чтобы приехал. Он сейчас где-то в Калинине выступает. Мне в
школе обещали, что тебя в зимний лагерь возьмут на две недели на январские
каникулы, а лагерь будет как раз в монастыре... Помнишь, там был дом отдыха
электрокомбината?
- Наша школа ему подшефная.
- Да, я знаю... Я как-то забыла об этом. Какое совпадение, - сказала
мама, - представляешь? Кто мог подумать, что все так переплетается?
- Ведь Дунаев в трансформаторном работает, - сказал Сапожников.
- Ах да... Действительно... Хорошо, что мы все вовремя приехали в
Москву... Теперь с пропиской все трудней и трудней. Если бы не Карлуша,
старый папин друг, мы бы никогда в Москве не устроились... Как все
переплелось. Прямо поразительно.
- А Нюру опять у Дунаева увели, - сказал Сапожников. - По-моему, она
обыкновенная...
- Замолчи! - прервала его мама, не дав сказать последнее непоправимое
слово. - Молчи. Ты ничего в жизни еще не понимаешь...
- Потому что частицы воздуха, - сказал учитель, - отстоят далеко друг
от друга и им, чтобы встретиться и столкнуться друг с другом нужно больше
времени... Вот почему воздух - прекрасная изоляция... В чем дело,
Сапожников?
- А если воздух выкачать? - спросил Сапожников.
- Откуда?
- Ну, если между окон выкачать воздух, то что останется?
- Осколки, - сказал учитель. - Давление атмосферы вдавит с двух сторон
стекла. Природа не терпит пустоты, запомните...
- Значит, пустота ни на что не годится?
- То есть? - настороженно спросил учитель.
- Если в пустоте частиц нет, значит, они не сталкиваются?
- Что ты хочешь этим сказать?
- Изоляция, - сказал Сапожников. - Теплоту не проводит.
- А-а... - успокоился учитель. - Это термос... Так делают термосы.
Колба с двойными стенками, между которыми вакуум, пустота.
- Ну да, стенки двойные, а внутри пустота. Можно стенки в доме
сделать такие... Воздух выкачивать... Отопления не нужно... Печку
топить не нужно будет, - сказал Сапожников. Он хотел добавить, что бабушке
уже трудно печку топить, но не добавил. Он теперь уже был немножко умный. И
ему от этого было скучно. Потому что ему много раз объясняли, что умный -
это тот, кто неоткрытый, а открытые только простофили. Что-то тут не
совпадало с правдой, но что именно, Сапожникову еще понять было не дано. Для
этого ему нужно было узнать женщину и понять, что для большинства из них
главное не оказаться простофилей. И Сапожников тогда не знал еще, что
обречен всю жизнь искать подругу-простофилю, чтобы и самому быть с ней
простофилей. И он иногда сталкивался с такими, но потом с ужасом видел, как
быстро они умнеют. И это приводило их к мелким тактическим выигрышам и
имитации и к огромному стратегическому проигрышу всей жизни и к несчастью. А
разве это правильно?
- Термосы все равно остывают, - сказала Никонова. - Вечером нальешь
кипяток, а утром уже пить можно.
Учитель смотрел на Сапожникова не мигая. Сапожников испугался: - Я
убрал насос, убрал честное слово, - сказал он.
Поезд остановился, и школьники начали выгружаться. Сапожников, как
всегда, последний - пока слез с третьей полки, которая .для вещей, пока
снова, на верх полез за чемоданом, пока в ночное окно смотрел, пока снова
спустился, в вагоне уже никого не кого не осталось.
"Мальчик, побыстрей", - сказала проводница. Сапожников вылез на ночной
перрон, и никто его не спросил, куда он девался. А он все равно втайне на
это надеялся. Потом поезд ушел и открыл ночное поле, где стояли лошади и
много саней, в которые стали грузиться школьники-вещи отдельно, школьники
отдельно. Сено в ногах, звезды наверху в небе, скрип полозьев, сопение
одноклассников, ветер, ветер - это они едут. А дорога все назад бежит,
назад, а впереди Калязин, который тоже давно позади, все времена
перепутались, ничего теперь не понять, как время течет, то быстро, то
медленно, как будто у него то узкие берега со стремниною, то широкие берега
с разливами, старицами и времяворотами, где кружатся щепки, все сближаясь
друг с другом, чем глубже их засасывает воронка. Гиганты старшеклассники,
которые уже дожидались их на станции, теперь везли на гигантских санях
гигантскую елку. Впереди загалдели. Сапожников приподнялся и увидел теплые
огни в освещенных воротах дома отдыха и холодные монастырские стены, которые
построили для изоляции внутренней среды от внешней. Потом всех школьников
разгрузили по палатам - каждый чемодан под свою кровать - и велели ничего не
есть из домашнего, потому что будет праздничный новогодний ужин, а в кельях
было холодно, потому что стены их были цельнокаменные и внешняя среда
отнимала теплоту у внутренней. И тут, конечно, двое школьников из ихней
кельи шутя подрались, чтобы согреться, а потом не шутя подрались, чтобы
остыть. А третий все-таки жрал ногу от курицы, приговаривая: "Вот он, твой
Калязин". Тогда Сапожников сказал, что в монастыре есть музей старого оружия
и подземный ход, и это их успокоило. Они надели пионерские галстуки и пошли
на праздничный ужин, потому что их туда позвали.
В огромной столовой дома отдыха вдоль всех стен, кроме эстрады, стояли
огромные праздничные столы, в центре стояла огромная праздничная елка, почти
достававшая до огромного потолка трапезной, где еще виднелись ржавые
крылатые люди и линяло-голубое штукатурное небо. А во время огромного
праздничного ужина, куда добавили еще и обед - первое, второе и третье,
потому что рассчитывали, что школьники приедут засветло, не пропадать же
обеду, - был концерт, где артист на сверкающей дудке, похожей на
никелированное пирожное, исполнял номер "Смеющийся саксофон". Дора Рубашкина
из десятого "А" пела "Соловья" Алябьева не хуже Барсовой и "Санта Лючию" на
русском языке, а гиганты старшеклассники показывали упражнения на брусьях, с
грохотом падая на подмышки.
И в огромном зале было светлым-светло от электрического освещения и от
свеч на праздничной елке, а также было тепло от праздника на душе и оттого,
что в огромных окнах были двойные рамы, между которыми метались эти странные
частицы, которые редко сталкиваются друг с другом и потому сберегают
драгоценное общее тепло праздника от внешней стужи.
И теперь уже чересчур конкретное дефективное воображение вовсе не
мешало Сапожникову, а, наоборот, помогало испытывать счастье праздника,
счастье теплоты, счастье песчинки, частицы, кружащейся в праздничном
времявороте. И кружился пол с конфетти под музыку артиста с саксофоном, и
кружилось небо с рыже-голубыми гигантами, нарисованное чьим-то конкретным
воображением.
А потом снова келья, где ребята все свои. Сапожников тут пошел искать и
нашел перед сном ледяную уборную, где в соседней кабине кто-то басом пел: "И
будешь ты царицей мир-ра..." - а в разбитое окно была видна луна, которая
убегала от облаков. Праздник кончился.
Утром было соревнование по конькам и эстафета. Сапожников свой этап
выиграл, а этот паскуда, курицын сын, сначала пошел хорошо, а на финише упал
на метельном льду старицы. И Сапожников не спросясь ушел к бабушке.
Белое огромное поле с вешками для тех, кто не знает дороги, заметаемая
тропка, проложенная чьими-то ногами. Трезвость. Высокий звон одиночества.
Слепящий белый снег. Слепящий белый ветер в лицо.
Но потом черное пятнышко на дороге - собачка Мушка, которая не узнала
его и отскочила от протянутой руки, но побежала за ним вслед.
Стук, стук, стук с замиранием сердца в калитку. Открыл средний дядя
тычинки-пестики, пригляделся и ахнул. Сапожников вошел во двор. Залаяла
собачка Мушка и вылезла из своей конуры, она была уже совсем старенькая и на
улицу не выходила, а это дочка ее попалась Сапожникову на метельной дороге.
Теплота, теплота.
- Бабушка, а почему праздник не может быть каждый день? - спросил
Сапожников.
Это у него всю жизнь было так.
Еще когда он совсем маленький был, лет пяти, наверно, его первый раз в
Москву повезли. Отец с мамой тогда еще были вместе. И пришли они все в цирк,
где работал отец, и посадили их, конечно, в ложу. Сапожников поглядывал на
все без интереса. Много людей в пальто, полутьма какая-то, веревки, и
пахнет, как у коновязи.
Ему только понравился красный бархатный барьер там, внизу, огромный,
низкий и круглый, и здесь, на верху, маленький бархатный барьер, которым
была отграничена ложа, чтобы Сапожников не выпал.
И тут вдруг ударила медь, вспыхнул ослепительный свет, заорал духовой
оркестр, и в центр круга на белой лошади вылетела наездница - белое виденье,
прекрасная женщина в белом платье, черной шапочке с пером и голыми руками -
и понеслась по кругу. А в центр вышел черный гад, злодей в черном фраке и
цилиндре, с длинным бичом. И все пытался хлестнуть красавицу женщину, но
промахивался. А белая лошадь то мчалась по кругу, то вставала на дыбы, и
ничего этот гад с ними сделать не мог, а только хлопал пушечно. И это было
так прекрасно, что Сапожников вцепился в свой малый барьер, обшитый
бархатом, и закостенел, и не слышал, как его испуганно окликали, и полюбил
первый раз в своей жизни, потому что, конечно, первая любовь всякого
порядочного Сапожникова - это, конечно, наездница.
А потом внизу откинули барьер и наездница ускакала, гад стал кланяться,
а Сапожников заплакал.
- Что ты? Ты что? - стали спрашивать его папа и мама, которые тогда еще
были вместе.
А Сапожников в ответ спросил:
- Больше уже все?.. Больше ничего не будет?
И тогда все взрослые в ложе засмеялись и объяснили ему, что это только
начало и что программа длинная и еще много чего будет, и это все
подтвердилось. Но каждый раз, когда кончался номер, Сапожников никак не мог
обрадоваться взахлеб, потому что на донышке всегда трепетала болевая точка,
ожидавшая, что праздник сейчас кончится. И только потом, много лет спустя,
Сапожников осознал, что эта болевая точка есть мечта о коммуне, о празднике
каждый день, когда все как один теплый дом, где каждый друг другу в помощь и
никто тебя за это не искажает. Когда не толпа, а шествие и не одиночество, а
уединение. Счастье общности, где все не щепки в потоке, который сталкивает
времявороты, и не гайка ты и не винтик, а человек... И эту коммуну и способы
приблизить ее искал Сапожников всю жизнь, часто ошибался, торопился, срывая
яблоки еще зелеными, не понимая иногда сам, чего же он ищет, чего же он
мечется, отстаивая свой путь простофили среди злобы дня и запальчивости
близких людей, но доверяющих друг другу. Потому что для этого одного ума
мало, ум здесь бесперспективен, а у простофили перспектива есть - мудрость.
И за эту коммуну, за этот праздник Сапожников воевал всю жизнь и старался
понять, как же его приблизить конкретно, и потому пускался в поиск в любую
область, где такая возможность брезжила, и опрокидывал столы с яствами, если
они уводили его с дороги к этому празднику. Вот что такое изобретательство,
если говорить всерьез, а не просто изучать насос, и любопытство.
А когда Сапожников вернулся из зимнего лагеря, учитель сказал:
- Я тут без тебя кое-что посчитал... Давай-ка напиши мне на бумажке
насчет вакуумных стенок для строительства домов без отопления... ну, эти
твои термосы-кирпичи. Бред, конечно. Стекло хрупкое, а в других материалах
вакуума едва ли добьешься... в промышленных масштабах, конечно, но давай
попробуем оформить заявку.
Конечно, бред. До сих пор таких домов не строят, где отопления
практически не требуется. То ли заявка Сапожникова затерялась, то ли еще
почему. И спасательных поясов таких Сапожников ни разу не видел, чтобы раз,
надел на себя - и уже надувать не надо, не потонешь. Потому что у
Сапожникова характер был не пробивной. Он всегда так считал: нужен буду -
разыщут под землей, а не нужен - и толкаться не стану. Так и во всем, жил и
дожидался, пока заметят, и старался ничего не просить. Потому что на
праздники не просятся. На праздник приглашают.
Глава 10. ШАРОВАЯ МОЛНИЯ
Сапожников убежал из Риги как последний трус.
Так на нем и было написано: трус.
Когда он из Риги заявился к Дунаевым, Нюра отводила глаза от его жалкой
размазанной улыбки.
Он еще хорохорился, мужественно хмурил брови и выпячивал грудь, но
потом, когда пил чай, сидел за столом тяжелой грудой, снова появлялась эта
улыбка, и тогда он становился похож на оседающий в морщинах, пробитый
аэростат заграждения или на грязный тающий сугроб на краю тротуара.
- Сапожников, иди к Нюре, - сказал Дунаев. - У тебя вид как у
нашкодившего пса.
Сапожников снова улыбнулся, красиво нахмурил брови и пошел на Нюрину
половину дожевывать пирожок.
Нюра старалась не смотреть на эти руины изобретателя.
Тогда, в июне, Нюра зашла и сказала: "Твоя бывшая жена умерла", - и
Сапожников ничего не понял, и потом вдруг закричал, и комната стала желтая и
круглая, как шаровая молния.
- Выпей скорей, - сказал Дунаев. - И еще выпей.
И Сапожников докончил свою поллитровку.
- Возьми сала.
Была ночь, и они сидели у Дунаевых.
А Нюра погладила Сапожникова по голове и сказала:
- Не казнись. Хуже нет начать казниться.
Дунаев сказал жене:
- Выбей из него эту дурь. Он говорит, что он бездарный. Не хватило
таланта, не смог ничего придумать, чтобы вырвать ее из этой помойки, выбей
из него эту дурь.
Сапожников сказал:
- У меня тост. Если есть рай, давайте выпьем, чтобы она была в раю.
Водка была как вода.
Утром они вышли из решетчатых ворот дома и увидели, что первые прохожие
идут на работу.
А потом приехал Глеб, и шаровая молния медленно растаяла... Нюра что-то
говорила ему, и Сапожников отвечал:
- Да-да, конечно... само собой.
- Что ты все бормочешь? - сказала Нюра. - Поговори со мной.
- Со мной беда, - сказал Сапожников.
- Ну.
Дунаев на кухне громил посуду. Сквозняк надувал и тормошил ситцевый
занавес, отгораживавший Нюрину половину.
- Какая она? - спокойно спросила Нюра.
- Не знаю.
- Значит, влюбился...
- Поехал к Барбарисову по делу - и вот что вышло. - Сапожников кричал
сдавленным шепотом. - Я ее вижу все время! Ясно? Мне все опостылело! Ясно? А
вы с Дунаевым все время молчите! Ты же все время молчишь!
Нюра ничего не отвечала, только все время убирала прядь со лба.
- Я ничего понять не могу! - шепотом орал Сапожников. - Я не знаю,
похоже это на любовь или нет! Какая, это любовь, если я помню все свои
дурости и ошибки? Любовь должна быть беспечной, а я жду спасителя...
Понимаешь? Понимаешь?
Он таращил глаза и разевал рот, как рыба.
- Трус... - медленно сказала Нюра.
И Сапожников опомнился.
- Что ты сказала?
- Трус ты, - припечатала Нюра.
- Я не трус, - сказал Сапожников. - Ты ошибаешься... Просто она очень
похожа. Нюра ничего не ответила. Сапожников посмотрел на нее пристально, уже
догадываясь.
- Я тебя правильно понял? - спросил он.
- Иди к телефону, - крикнула Нюра, - иди!
- Я не трус, Нюра. - Сапожников поднялся и вытер лицо. - Я просто
забыл, что надо быть храбрым.
Он вышел за перегородку, пузатую от сквозняка, и Нюра слышала, как
захрипел и защелкал телефонный диск.
- Междугородная? Я бы хотел заказать разговор с Ригой...- Не дрейфь,
суслик! -тихонько сказала Нюра.
Но он расслышал, конечно.
- Ах, черт возьми, - сказал там, за перегородкой, Сапожников. - Я слышу
родимый голос. Спасибо, сержант.
- Почему сержант? - тихонько спросила Нюра.
- Да... - сказал Сапожников. - Слушаю... Вика? Да... Это я... Ты можешь
вырваться на денек?.. Ладно. Жду. Ни о чем другом думать не могу... Да,
кончили, кончили... отбой.
Он положил трубку, и Нюра слышала, как он сказал:
- Что я наделал?
Нюра тоже что-то сказала, по Сапожников не расслышал на этот раз.
Давайте сделаем затемнение.
И в этом затемнении Сапожников провел сутки, весь закостенев от
ожидания, ходил по магазинам, подарков и антикварным, наталкиваясь на людей,
- искал тяжелый цыганский браслет, твердо зная, что нужен именно такой, и не
нашел его и даже сам начал делать его из куска латуни, пока не опомнился и
не увидел, что у него выходит не браслет, а скорее наручник, и догадался что
барельеф из сплетенных трав и танцующих менад, который стоял у него перед
глазами, видимо, должен все-таки делать скульптор, и желательно
древнегреческий, и тут он испытал счастье, потому что ночь прошла и был
розовый ледяной рассвет и еще куча времени на то, чтобы побриться, одеться и
вымести из комнаты медные опилки. И тут он вспомнил, что до Внукова дорога в
тысячу верст и надо еще искать такси, и вылетел пулей из дома. Такси он
нашел сразу и разбудил водителя, который спал на сиденье, накрывшись
журналом "Спортивная жизнь России". Всю дорогу до Внукова они летели по
розовой дороге, в щель окна ножом входил ледяной ветер осени, и Сапожников
разговаривал и разговаривал не переставая, и стрелка на часах то делала
гигантские скачки, то застывала на месте, и Сапожников разговаривал и
разговаривал, как контуженый.
А когда они влетели и развернулись у аэровокзала, Сапожников сразу стал
железный и предусмотрительный, и хотя машин и автобусов было полно на
площади, но ведь их могли расхватать пассажиры бесчисленных самолетов,
ревущих на полосе и гудящих в воздухе. Поэтому Сапожников дал водителю
трешку и велел запомнить его в лицо, потом вернулся и сказал ему еще одну
свою примету - зеленая кожаная куртка с вязаным воротником и манжетами, на
"молнии", и дал еще трешку, потом вернулся и хотел дать еще трешку, чтобы
наверняка, но водитель сказал "не надо" и трешку не взял. Тогда Сапожников
обошел весь зал ожидания, и проверил все ходы и выходы, и получил информацию
у всех весовщиков, кассиров и вахтеров, а также в справочном бюро устно и на
матовом экране, нажав кнопку, пока методом исключений не выяснил, что все
пассажиры, все как есть, входят только в одну дверь и самолет из Риги не
запаздывает. После этого он обнаружил, что сидит у стеклянной двери на столе
и сидеть ему неудобно, он сидит на купленном букете, потому что всегда
стеснялся цветов.
Он еще успел купить второй букет, и его чуть не постигла такая же
участь, и, ничего не стесняясь, встал у двери и тридцать семь минут
приставал ко всем прибывающим - не из Риги ли они. Взревывали, гудели и
кашляли моторы, слепяще покачивались винты, болтались прозрачные двери
вокзала, и Сапожников выскочил на летное поле и побежал навстречу редкой
цепочке людей, потому что, как только перестал вглядываться в дальние лица,
сразу узнал походку Вики - она шла осторожно, как по булыжнику.
Он остановился потому, что понял - сейчас потеряет сознание. Он
когда-то читал о таком в одной средневековой новелле, как любовники теряли
сознание при виде друг друга, по там не было написано, что до этого они
ничего не ели двое суток, а один из них пытался сделать цыганский браслет из
снарядной гильзы от сорокапятки, служившей ему пепельницей. Они кинулись
навстречу, обхватили друг друга руками и застыли. Сапожниковский букет
нелепо торчал у Вики за спиной, и гул самолетов постепенно затихал. Потом
Сапожников прямо ей в лицо сказал:
- Здравствуй.
И она ему в лицо сказала:
- Здравствуй.
Он взял ее сумку, она взяла его букет, и они пошли к вокзалу, ничего не
стесняясь, и Сапожникову даже хотелось нести эту сумку в зубах, но этого
совершенно не требовалось. И когда они сели в машину, и водитель,
растроганно сопя, глядел на них в зеркальце, и Вика сидела рядом, и они
проезжали по знакомым улицам, Сапожников заулыбался и понял, что он мертвый
и что все пропало.
Совсем мертвый, и надо немедленно об этом сказать. Потому что он еще
сутки назад боялся, что увидит сходство и этого не перенести, а сейчас,
когда они ехали по всем местам, где ездили с другой тысячу раз, он увидел -
с ним сидит совершенно незнакомая хорошая девушка, которая приехала по его
вызову и которая там, в Риге, была слишком похожа на другую, по тому .что он
и потом, куда бы пи приезжал, всюду видел другую, потому что он смутно
верил, что она куда-то переехала и живет, но только не в Москве, в Москве ее
не было. Так.
Потом они тут же по пути в пустой центральной кассе взяли билет в Ригу
сегодня на вечер и как-то провели день после того, как Сапожников все
рассказал, и даже обедали в "Софии", но ничего есть было нельзя, потому что
ода состояла из медных опилок и стекла.
Они еще раз сели в машину и въехали в серые сумерки, по дороге
Сапожников купил две плетеные бутылки гамзы, ей на память и Барбарисову, и,
когда стемнело на аэродроме, пошли на летное поле к серебристой туше с
передвижными ступеньками и пробивались сквозь команду латвийских
баскетболисток, которые опоздали на предыдущий рейс, и их обоих бросало в
холод при мысли о том, что может не хватить мест и продлиться эта мука. И
пробились. У самого трапа Сапожников сказал:
- Так... все...
- Да.
Она поднялась по трапу, дверь закрылась. Сапожников прошел под крылом
не оглядываясь, и его до входа в вокзал преследовал трап с мотором и на
колесиках.
Сапожников пошел в вокзальный ресторан и сильно отметил конец отпуска
под музыку радиолы, которая гремела, потому что в нее кидали пятаки.
Радиола играла буйную мелодию "О, мадам", и из кинофильма "Путь к
причалу", и многое другое интересное.
Гуськом появлялись официантки с подносами, и каждая ставила перед
Сапожниковым тарелки. официантки двигались по кругу, и, когда последняя
ставила тарелку, первая ее тут же убирала, а за ней вторая и остальные.
Сапожников сидел неподвижно, и официантки ушли под музыку "Очи черные".
Сапожников лег щекой на стол и увидел того пьяницу, который месяц назад
обозвал его богом. "Куда ж ты прешься, японский бог!" - сказал ему пьяница,
и Сапожников понял, что стал богом и его узнают в очередях. И тут опять
загремела радиола, официантки начали танцевать танец пингвинов, а толстый
пьяница стал яростно крутить твист. Потом строй официанток и гостей, красиво
вскидывая ноги, прошел за спиной Сапожникова, и ресторан закрылся. А
Сапожников почти протрезвел и спустился в ночной буфет, по дороге врезаясь в
шествие прибывающих пассажиров.
Глава 11. КОЛДОВСТВО
В соседней школе девятиклассник застрелился. Дядя у него военный.
Приехал в командировку, остановился ночевать, а утром выстрел - так
рассказывали. Племянника в больницу. Дядьку до выяснения. Долго выясняли. Но
племянник выжил и рассказал, как было дело. Дядю выпустили, а дело было так,
что племянник стрелялся из-за любви. Сапожников никак не мог постигнуть, что
значит из-за любви. Но дело-то, оказывается, не в любви, а в вероломстве.
Она сначала с этим племянником была, а потом не захотела с ним быть, с
племянником. Сапожникову показали ее. Волосы пушистые, белокурые, а нос
тонкий. Волейболистка. Глинский сказал:
- Ее все лапают.
- А ты откуда знаешь?
- И я.
- Слушай, - перебил Сапожников Глинского, - от куда у тебя шары
никелированные?
- От бильярда.
- Это же подшипники...
- Не знаю... В парке бильярд сломали, а шары разобрали, кто успел. Я
успел. Я три штуки спер. А тебе подшипники зачем?
- Бумагу прожигают, - сказал Сапожников. - Если с двух сторон по бумаге
кокнуть - прожигают.
- Покажи.
Сапожников показал. На тетрадном листе появилась дырка.
- Где ж прожигает? Пробил, и все. Как гвоздем, - сказал Глинский.
- А ты понюхай, - сказал Сапожников и еще раз кокнул.
Глинский понюхал.
- Паленым пахнет.
- Значит, он из-за тебя стрелялся? - спросил Сапожников.
- Нет... Ее все лапают.
- А Никонову? - спросил Сапожников.
- Нет.
- Почему?
- Она отличница, - сказал Глинский.
Ночь.
- Она от тебя без ума, - сказал Глинский.
- Без кого? - спросил Сапожников.
Переулок темный-темный, а впереди освещенная улица.
- Она так говорит, - сказал Глинский. - Она говорит, что ты ее
околдовал.
- А кому говорит?
- Всем. А хочешь ее спасти? - спросил Глинский. - Я уже спасал.
- Никонову?
- Нет. Вообще. Двое сговариваются. Одни пристает, а другой спасает.
Хочешь Никонову спасти от меня?
- А зачем?
- Они героев любят. Я пристану, а ты спасешь. Только в темноте. А то
она в школе на меня скажет.
- А почему они героев любят? - спросил Сапожников.
- А ты нет, что ли?
- Я их никогда не видел, - сказал Сапожников.
Никонова сказала глухим голосом:
- Ну тебе чего?.. Тебе чего?.. Пусти, ой, мама!.. Мама!
Сапожников перебежал улицу и схватил Глинского поперек живота.
Он оглянулся и уперся Сапожникову ладонью в нос. Сапожников отпустил
его. Никонова побежала. Глинский за ней. Сапожников за ним. Глинский
обернулся и ударил его в лицо.
Сапожников поднялся с земли. Глинский схватил его за горло. Тогда
Сапожников провел два аперкота ему в живот, а головой ударил ему в скулу.
Глинский обмяк.
- Пошли, - сказал Сапожников.
И они с Никоновой вышли из переулка на светлую улицу.
Под фонарем стоял дрожащий, но совершенно целый Глинский.
- Ребята, вы откуда? - нереальным голосом спросил он.
- Там ко мне кто-то пристал, - сказала дрожащая Никонова, - а
Сапожников меня спас.
- А кого же ты бил? - спросил дрожащий Глинский.
- Не знаю... - ответил дрожащий Сапожников.
- Будешь мне по физике объяснять? - спросила Никонова.
- Буду, - ответил Сапожников.
А они как раз тогда магниты проходили. Электромагнитную индукцию. Это
когда одни магниты постоянные, а другие не постоянные.
Мама сказала:
- Она хорошая девочка, но не твоя.
- Почему?
- В ней колдовства нет, - сказала мама.
- А во мне есть, - сказал Сапожников.
- Кто тебе сказал? - спросила мама.
- Никонова.
- Это не твое колдовство, - сказала мама, - а ее самолюбие. Она
перепутала.
- А в тебе колдовство есть?
- Было. Но пропало, - сказала мама.
- Почему?
- Потому что я его на твоего отца истратила.
На Сапожникова иногда вдруг накатывало. Вдруг он застывал и отключался.
Он не переставал видеть, и сознание его было отчетливо, но что-то в нем
самом, внутри него, будто слышало движение невидимое. И если кто-нибудь в
этот момент задавал ему вопрос, он, конечно, отвечал невпопад. Удивительно
было другое. Эти ответы сапожниковские потом странным образом
подтверждались. А это раздражало.
Математику теперь преподавала завуч, а прежний учитель вел физику. И
теперь Сапожникову приходилось круто. Завуч не любила Сапожникова, а
Сапожников не любил завуча. Она ему мешала думать. Еще по устному счету нет
чтобы сложить пять плюс семь равняется двенадцати, - он воображал столбик из
пяти кубиков, надстраивал еще семь штук и, когда два вылетали поверх десяти,
говорил - двенадцать. Казалось бы, Сапожников и завуч должны были ладить,
потому что для завуча большинство вещей состояло из кубиков. А все остальное
было отклонение. Но и отклонение можно было разбить на мелкие кубики, а если
все равно получались отклонения, их можно было опять раздробить и так и
далее. А до каких пор?
- Пока они не станут круглыми, - сказал Сапожников.
- То есть? - спросила завуч.
А как раз тогда проходили понятие "бесконечность",. и если делить без
конца, получаются частицы, из которых эти кубики состоят.
- Ну и что? - раздраженно спросила завуч. - Это физика. А к математике
какое это имеет отношение?
- Математика ведь тоже для жизни?
- Начинается... Ну и что?
Завуч хотела загнать его в угол. Вид Сапожникова вызывал у нее тоску и
отвращение.
- А в жизни частицы мечутся хаотически. Броуново движение.
- Ну и что?
- А когда они сталкиваются, они друг о друга стачиваются. Как галька
морская.
- Во-первых, кто тебе это сказал? А во-вторых, как же ты из круглых
частиц сложишь граненые? Кристалл, к примеру?
- Приблизительно.
- Кристалл? Приблизительно?.. Сапожников!
В общем, для Сапожникова противоречие между математикой и физикой было
такое же, как в свое время между физикой и законом божьим. Можно, конечно,
вычислить, сколько ангелов поместится на острие иглы, но для этого надо
доказать, что ангелы существуют. А пока это предположение не доказано, то и
вычислять нечего. Мозг у Сапожникова был грубо материалистический, и ничто
научно-возвышенное в нем не помещалось, а вернее, не удерживалось.
Сапожникову как объяснили, что весь мир состоит из материи, так он
сразу и понял, что материя должна как-нибудь выглядеть. А всякие там кванты
света, которые одновременно и частица и волна, его начисто не устраивали, и
он полагал, что, значит, как теперь говорят, модель еще не придумана, и уж
он-то, если понадобится, конечно, придумает наверняка. До сих пор у него
нужды не возникало.
- Твердое тело, жидкое тело, газообразное тело, - зудело у него в ушах
услышанное в школе.
- А дальше что?
- А дальше пустота, - сказал учитель.
- А в пустоте что?
- Ничего.
- Значит, мир состоят не только из материи?
- А из чего же еще? - спросил учитель.
- И из пустоты, - сказал Сапожников.
- Пустота - это не вещество, это пространство, ничем не заполненное, -
сказал учитель. - Потому в космосе так холодно, почти абсолютный нуль. Нет
частиц, которые сталкивались бы.
- Значит, движению тел ничто там не мешает?
- Вот именно.
- Почему же тогда все планеты и звезды не собрались в одну кучу?
- А почему они должны собраться?
- Закон Ньютона...
- Должны были упасть друг на друга.
- Ну ты же не веришь в притяжение, - сказала завуч.
- Но вы же верите?
- Останешься после уроков.
- Хорошо, - сказал Сапожников.
Сапожников считал, что всякая материя должна как-нибудь выглядеть. А
что никак не выглядит, то и не материя. А раз не материя, то этого и нет
вовсе.
- А совесть, а мораль, а чувства?
- Что чувства?
- Они же никак не выглядят. Значит, нематериальны.
- Почему? Раз я что-то чувствую, значит, что-то происходит, значит,
что-то влияет на что-то, значит, какие-то частицы сталкиваются или
колеблются, самая материя и есть, - сказал Сапожников. - А если не
колеблются и не сталкиваются, никаких чувств нет, одно вранье. Все рано или
поздно объяснится.
- Какое грубое воображение у этого мальчика, - сказала завуч. - Даже
странно в таком возрасте. Ничего святого...
- А что такое святое? - спросил Сапожников.
- Святое, милый друг, это когда люди что-нибудь считают высоким...
идеальным... Может быть, тебе и это объяснять надо? - спросил учитель.
- Не надо.
- Ты, случайно, не марсианин? - спросила завуч. - Ах да, ты из
Калязина... Такие понятия надо всасывать с молоком матери.
- Значит, понятия - это вещества? - спросил Сапожников.
И так во всем. Кстати, это был первый раз, когда Сапожникова спросили,
не марсианин ли он. Потом его спрашивали не раз. Но он не признавался.
Говорил я и сам не знаю.
- Фокусник ты, - сказал учитель после педсовета, где обсуждалась судьба
Сапожникова, - фокусник ты. Зачем делаешь вид, что не понимаешь, о чем речь?
Ты всерьез думаешь, что математика не нужна? Да без нее в физике ни шагу.
- Наверное, - сказал Сапожников.
- А зачем завуча дразнишь? Зачем сказал, что можешь решить теорему
Ферма?
- Могу. Частично, - сказал Сапожников.
- Ну вот, опять за свое - триста лет академики решить не могут.
- Они сложно решают. А Ферма написал, что нашел простое решение. Я же
читал. Правда могу. Не для всех чисел. Для некоторых.
- Да ты сдачу в магазине толком не можешь подсчитать! Что я не знаю?
- Я округляю.
- А для каких чисел можешь решить? - спросил учитель.
- Для Пифагоровых.
- То есть?
- Ну, который квадрат гипотенузы равен сумме квадратов катетов. Для
других не пробовал.
- Ну?
- Ну, например, три в квадрате плюс четыре в квадрате равно пять в
квадрате. Так?
- Ну? - нетерпеливо спросил учитель.
- Ну вот, для таких чисел из которых получается это равенство, могу
доказать.
- Что именно?
- Что от этих чисел все другие степени - кубы, четвертые и так далее -
никогда не дадут равенства.
- Ну-ка, давай на доске.
Перешли к доске.
- Давай по порядку, - сказал учитель. - сначала саму теорему. Надо
доказать, что а в степени n плюс b в степени n никогда не равняется с в
степени n, при n больше двух - пишу an+bn не равно cn при n больше двух.
- Ага, - сказал Сапожников.
- Ну и как ты это доказываешь.
- Только для Пифагоровых, - сказал Сапожников. - Для других не
пробовал.
- Да, да, не тяни.
- А вот так - 33+43?53- могу доказать, что не равняется.
- Господи, не тяни.
Сапожников вдруг остановился и выпучил глаза:
- Да что ты. Ведь триста лет ждали... А если сейчас все решится
вдруг...
- Да что ты за человек?! - крикнул учитель.
- Каждая степень - это умножение, так? - сказал Сапожников.
- Так.
- А каждое умножение - это сложение, так?
- То есть?.. Ну, можно сказать и так. И что из этого вытекает?
- А то вытекает, что 33+43?53можно записать так:
32+32+32+42+42+42+42?52+52+52+52+52, а теперь по обеим сторонам можно
вычеркивать по Пифагорову равенству.
- Ну вычеркивай.
Сапожников стал вычеркивать поштучно. Начал с левой стороны, потом
перешел на правую, и когда все тройки квадратные с левой стороны кончились,
то осталась одна четверка квадратная, а с правой остались две
пятерки квадратные: 42?52+52.
- Лихо, - сказал учитель.
- И всегда так, - сказал Сапожников. - Когда степень больше
двух... Если начинать вычеркивать, то слева материал быстрей кончается,
а справа еще остается. Это же очевидно.
- Мне надо подумать, - сказал учитель..
Он ушел думать. Думал, думал, думал, а потом на педсовете сказал:-
Этого мальчика нельзя трогать. Надо его оставить в покое. - И рассказал о
теореме Ферма для Пифагоровых оснований.
Но всем было очевидно, что Сапожников, который магазинную сдачу
округлял и складывал пять и семь, воображая столбик, не мог решить теорему
Ферма ни для каких чисел. - Он, наверно, у кого-нибудь списал, -
предположила преподавательница литературы.
- Не у кого, - сказал учитель. - Не у кого.
Не мог Сапожников решить теорему Ферма, потому что в психбольницах
перебывала куча математиков не ему чета, которые пытались эту теорему
решить. Их так и называют "ферматиками", и каждое их доказательство занимало
пуды бумаги.
- А может быть, этот мальчик гений? - мечтательно спросила
преподавательница литературы.
- Гений?! -вскричала завуч. - Гений? Этот недоразвитый?! На его
счастье, педологию отменили! А помните, в шестом раздали таблички? И
всего-то нужно было проткнуть иголкой кружочки с точками, а без точек не
протыкать. Все справились, кроме него!
- Я тоже не справился, - сказал учитель.
- Значит, вы тоже гений?
- Упаси боже, - сказал учитель. - Но ведь потому педологию отменили...
- Да бросьте вы! - сказала завуч. - Знаем мы, почему ее отменили! Чтобы
дефективных не обижать. Все нормальные дети с заданием справлялись
нормально.
- А может быть, он безумец? - мечтательно спросила преподавательница
литературы.
- Его давно надо на обследование послать, - сказала завуч, -сидит всю
перемену и двумя подшипниками стучит по бумаге!
- Ну-ка, ну-ка, это интересно, - сказал учитель физики.
- Раньше на насос пялился... теперь у него новая мания - шары... Все у
него теперь круглое.
- Раньше он в Ньютоне сомневался, - сказала литераторша.
- А теперь? - спросил учитель.
- Вам лучше знать, вы классный руководитель, - казала завуч. Учитель
подумал об Эйнштейне и похолодел. Слава богу, про Нильса Бора и Макса Планка
он Сапожникову еще не рассказывал.
- Да, с этим надо кончать, - сказал он.
Глава 12 ПРИЗЕМЛЕНИЕ
- Я думаю, мы возьмем в Северный две сотни яиц и ящик
помидоров, ну, конечно, и "Лайку" еще. Во-от... - сказал Фролов. - А
кроме того, когда я оттуда уезжал последний раз, там был только один кагор.
Остался от предыдущей навигации. Так что уж это как хотите. По паре бутылок
нужно взять. Потому что даже когда там бывает водка, то это сучок, лесная
сказка, жуткая гадость местного завода.
- Ладно, - сказал Сапожников. - Если так нужно - повезем. Все-таки
ви...
