Владимир Савченко. Должность во вселенной
страница №11
... делом его рук,названий им не придумывал: они его - а равно и номера или индексы при них -
как-то не интересовали. Он держался взгляда, что для восприятия Единого не
только не надо присваивать названия новым образам, порожденным им, но
невредно и позабыть названия для "Земли", для "Солнца", "времени",
"пространства", "жизни"... Зачем этикетки первичному! Впрочем, мысль эту -
как и большинство своих получувств-полумыслей - он пока не высказывал.
И жене своей Анатолий Андреевич до сих пор и словом не обмолвился о
Меняющейся Вселенной, чтобы она не стала наставлять: что ему там делать и
как себя вести.
Он совершил полный круг по коридору, чтобы пропитаться соответствующим
настроением.
III
В просмотровом зале, куда он после этого вошел, настроение ему в два
счета испортили, вернули в мелкость, в прозу. Здесь Любарский и Буров
прокручивали вчерашнюю добычу в MB.
- Плохо, Анатолий Андреевич! - вместо приветствия встретил его
возгласом завлаб.- Просто никуда, зря поднимались. Смотрите сами!
Васюк посмотрел на экран - и почувствовал свою вину. ...Как-то так
вышло, что в лаборатории на него сваливали все фото- и кинодела; включая и
самые малопривлекательные, многочасовую возню в темной комнате над бачками и
ваннами с реактивами, от чьих испарений потом болела печень. Одни напирали -
не без улыбки - на историческую преемственность от его подвига в Таращанске:
кому же, мол, как не тебе? - хотя, стоит заметить, после школьных лет то был
первый фотоопыт Анатолия Андреевича (и аппарата не имел своего, пришлось
позаимствовать в универмаге) . Другие без всяких улыбок считали само собой
разумеющимся, что Васюком-Басистовым можно затыкать любую дыру.
- Но ведь строго-то говоря, Анатолий Андреич, по вашей специальности
"механизация животноводства" у нас здесь в самом деле пока ничего нет! -
заявил на его робкий протест Буров, который благодаря своим электронным
новшествам забирал все большую власть в лаборатории.- А кому-то ведь надо...
А сегодня как раз и выяснилось, что его неопытность и
непрофессиональность в данном вопросе обернулись неприятностью:
высокочувствительные - и в ультрафиолетовой части спектра, в которой
наиболее выразительно проявляют себя вещественные образования в MB,-
кинопленки с отснятыми во вчерашнем подъеме Буровым и Панкратовым
галактиками и звездами (в процессе их эволюции!) дали вуаль. На экране
сейчас мельтешило бог знает что.
Остановили проектор, включили свет, стали разбираться. И скоро
выяснили, что качество обработки пленок Васюком в этой беде не повинно, что
причина глупее и постыднее: забыли - и он забыл! - о сроке годности. У
чувствительных пленок он короткий, менее года. И за трое суток, минувших с
момента, когда Альтер Абрамович, гордый своим снабженческим подвигом,
доставил сюда триста пятьдесят километровых кассет ("И лучше не спрашивайте,
ребята, как я их добыл: шестьдесят тысяч по безналичному расчету, так это,
между нами, еще далеко не все!"), срок этот - при ускорении 150 - с лихвой
перекрылся. В первые подъемы на них сняли отличные фильмы об MB.
Самое скверное, что пропали и более трехсот неиспользованных кассет.
Медленно привыкают люди к новому, косность где-нибудь да просочится: они
давно усвоили, что за день наверху можно выполнить работу многих месяцев,
что еще выше, в ядре, за секунды сотворяются и разрушаются вселенные... а
применительно к хранению фототовара, к сроку его годности, трое суток в умах
всех так и остались тремя сутками.
- Ив холодильник не догадались сунуть кассеты-то,- раздраженно ворчал
Любарский.
- Сначала кому-то следовало бы догадаться обзавестись холодильниками
большой емкости,- парировал Васюк.- В те, что есть, бутерброд лишний не
сунешь, забиты.
- А что мы теперь Альтеру скажем? - вступил Буров.- Эти надо списывать,
просить у него новые... н-да! И зачем он их наверх к нам все припер, кассеты
эти? Лежали бы у него на складе...
Они злились сейчас друг на друга, на снабженца - и вообще на жизнь.
- Но главное: с чем мы сегодня вверх поднимемся? - расстроенно потер
лысину Варфоломей Дормидонтович.- С пустыми киноаппаратами?
- Это-то как раз ничего,- сказал Буров.- Сегодня у вас испытательный
подъем. Освоение боковых перемещений и слежении.
- А "пространственные линзы"? - спросил Любарский.
- А еще не готовы электроды... и схема.
Буров лукавил: с "линзами" и электрическим управлением ими у него все
было исполнено. Но он сейчас вынашивал замысел, которым не хотел делиться,-
и решил кое-что придержать для себя.
Так они перешли к другому делу. Поднялись на крышу, Витя показал им
новые приставки и изменения в управляющем блоке кабины.
- Вот,- говорил он с некоторой горделивостью,- теперь ведущий будет
работать, как пилот в реактивном истребителе. Только ногой не газок
выжимать, а пространство-время... Левая педаль - пространство, нажать
"вперед", отпустить "назад", а правая - время: нажать "ускорение", отпускать
"замедление"... Это, понятно, в пределах одного диапазона неоднородности, а
переключение диапазонов, как и было, на пульте...
- Надо бы и переключение диапазонов вывести на ручку, как в автомобиле
скорости переключают,- вставил Любарский.
- Мелко плаваете, экс-доцент,- не без спесивости ответствовал Буров,-
переключение скоростей!.. Вот вам не ручка, а ручища, штурвал боковых
перемещений. Ею вы будете смещать кабину наверху... а верней, изгибать
"электрическую трубу" в любую сторону, в какую отклоните.
Между педалей из пола кабины торчала теперь штурвальная колонка с
сектором, добытая явно с какого-то списанного самолета. Варфоломей
Дормидонтович забрался в кресло, понажимал педали, поворочал штурвалом, с
одобрением поглядел на Бурова:
- Лихо! Это нужно освоить.
- Можете считать, что я пересадил вас с самолета братьев Райт прямо на
Ту-154. Но если вы вернетесь из MB, не обнаружив .у этих звезд планету...
хоть одну! - я вас больше не уважаю и не обслуживаю. А будут на видеомаге
планеты - берусь вас перед Альтером защищать, даже вырвать у него новые
пленки.
- Различить планеты без "пространственных линз"...- Любарский поскреб
плохо выбритый подбородок, усмехнулся.- Вряд ли.
- Да можно это теперь, Варфоломей Дормидонтыч, можно,- горячо сказал
Буров,- раз диски звезд там видим! С "линзами" подробности на планетах будем
рассматривать, на это целиться надо.
- Любопытно бы! - мечтательно сощурил глаза завлаб. Толюня тоже считал,
что любопытно и возможно, но помалкивал: как от чувства вины из-за
погубленных пленок, так и от сознания своей малости перед Витей Буровым. К
тому же он чувствовал, что тот настроен к нему неприязненно.
Тем временем на крышу поднялись еще двое. Сначала, собственно, из люка
показались длиннющие, метров по шесть, сверенные из уголков штанги, а затем
и те, кто их нес: Ястребов и его помощник. Они сложили ношу у ограды и,
разминая сигареты, подошли к инженерам - поздороваться, перекурить,
покалякать.
- И что это будет? - кивнул в сторону штанг Любарский, пожимая руку
Герману Ивановичу.
- Эт-та?..- Механик достал из кармашка в комбинезоне чертежик,
развернул, прочел раздельно: - "Координатный регистратор Метапульсаций".
Заказ и эскиз самого Валерьяна Вениами... На концах укрепим сейчас
фотоэлементные счетчики, расставим от башни на четыре стороны.
- А! - мотнул головой Варфоломей Дормидонтович.- Давно надо.
- Последняя моя морока,- неспешно продолжал Ястребов.- И на крышу,
может, последний раз вылез...
Герман Иванович уже выглядел стариком: погрузнел, поседел, в характере
появилось созерцательное добродушие, стал разговорчив. Он все более
настраивался на заслуженный отдых. "Пенсия у меня будет под верхний предел,
очередь на "Волгу" вот-вот... Эх, и поезжу по всяким местам! А вы тут дальше
вкалывайте без меня".
- Последняя у попа жинка,- поддал его помощник.- У тебя уже который
наряд последний-то?
- А может, и так,- засмеялся механик.- Может, еще погуляем в высях.
Когда они отошли, Буров задиристо обратился к Любарскому:
- Что за "координатор Метапульсаций", не могли бы вы мне объяснить?
- А они в ядре возникают всякий раз на новом месте. Со сдвигами. Вот и
надо бы хоть по двум измерениям с нашей крыши засекать координаты "штормов",
чтобы потом рассмотреть последовательность скачков.
- Хорошо, а почему идея Пеца и заказ Пеца? Для чего здесь вы и для чего
мы? Это наша парафия, наше дело! В чем вообще состоит ваше заведование
лабораторией? В поддакивании?..
Варфоломей Дормидонтович с минуту ошеломленно молчал. Идею этого
регистратора они с директором обсудили вчера за вечерним чаем (он все еще
обитал у Валерьяна Вениаминовича) - и если тот первым, пока не забыл,
запустил ее в "металл"... ну, так спасибо ему, да и все!
- Хоть вы, Витя, великий труженик, великий изобретатель и... великий
нахал,- обрел наконец дар речи экс-доцент,- вам все равно не светит занять
мое место.
- Я и не стремлюсь!.. (Лукавил Виктор Федорович, лукавил - стремился. И
не только завлабом MB видел он себя в мечтах. На все у него был свой взгляд
- и уж он бы показал, как надо). Эта затея относится к электронике. А раз
так, но не должна проходить мимо меня. Вы там как хотите, но в своей
специальности я поддакивать никому не согласен!
В таких слегка склочных отношениях все трое перебрались с крыши в зал
тренажеров. Здесь, на интерпретаторе системы ГиМ, Любарскому и Васюку перед
подъемом надлежало научиться делать ногами то, что прежде делали руками:
педалировать неоднородность пространства и ускорение времени,- а руками то,
чего прежде не делали вовсе, боковые перемещения. Упражнения длились шесть
часов (с перерывом на обед и чаепитие), и, разумеется, "тренер" Буров согнал
с обоих столько потов, сколько счел нужным. И то сказать: автоматическая
точность всех движений и поворотов кабины наверху, в MB, была для них так же
важна, как летчикам в сверхзвуковом полете.
"Пилотом" в предстоящий подъем шел Анатолий Андреевич; его Витя
натаскивал особенно безжалостно, заставляя заодно с маневрами переумножать
или делить в уме трехзначные числа. Любарский сочувственно роптал, что это
не дело, не выход и пора все автоматизировать.
Потом была обработка прежних наблюдений в MB, составление отчетов,
проверка аппаратуры, исправление разладившейся за ночь... В подобных
занятиях минула первая 24-часовая смена, после которой разрешался 12-часовый
отдых. За эти часы Анатолий Андреевич посетил новенькую сауну, поужинал,
посмотрел видеомультики (жалея, что нет рядом Мишки и Линки, которые
получили бы от них куда больше удовольствия) и хорошо выспался в своей
комнате в профилактории.
Вторая смена началась с проверки навыков нового управления, отшлифовка
шероховатостей - зачет, который принимал тот же Буров. К этому времени в
лаборатории, в тренажерном зале, появились супруги Панкратовы, Миша и Валя -
пара молодых, но уже изрядно обозленных действительностью
специалистов-инфизовцев.
(Да им и было отчего: к обычным трудностям жизни молодых специалистов -
осваивание на новом месте, отсутствие жилья, малые заработки, бытовая
неустроенность - прибавились еще и специфические, от НПВ. Валя забеременела
месяц назад, сейчас ходила на шестом месяце. И поскольку ее - первоначально
худенькую и миловидную - разнесло в считанные дни на глазах ошеломленной
домохозяйки, та возмутилась и потребовала или двойную плату, или пусть
освобождают комнату; а двойная плата - это 120 рэ. Освободили, нашли комнату
в пригороде, откуда трудно добираться,- вот и опоздали сегодня на полчаса.
...Нет, не только Анатолия Андреевича ставила на место обычная,
конкретно-предметная жизнь-житуха: куда вы суетесь, белковые комочки? Ваше
ли дело постигать бесконечно-вечную Вселенную? Питайтесь-испражняйтесь,
спаривайтесь, плодитесь, размножайтесь, заботьтесь о сиюминутных успехах -
это ваше, а насчет прочего... зась! Не только его, каждого на свой лад.
Тем не менее, когда Корнев предложил Панкратовым поселиться в
гостинице-профилактории хотя бы до рождения ребенка... а впрочем, и на любой
удобный срок,- они категорически отказались. "Такие опыты надо начинать с
кроликов",- твердо сказал глава семьи Миша).
"Зачет" сдали, пора было подниматься на крышу, снаряжаться и
отправляться в MB. Но тут Васюк подошел к телеинвертеру, включил, набрал
нужный код и, когда на экране возник Приятель, рассказал ему о загубленных
кассетах с чувствительной пленкой. Все время, пока он говорил
маловыразительным голосом, завснаб спокойно писал - и только потом ронял
ручку, замедленно (от чего возникал оттенок театральности) поднимал и
поворачивал голову, расширял глаза, раскрывал рот, воздевал руки... И Витя
Буров тоже воздел руки:
- Зачем, о господи! Зачем вы это сделали. Толя?! Он же сейчас примчит
сюда - Верно, Альтер Абрамович примчался в лабораторию с той скоростью,
какую позволили лифты; даже, пожалуй, несколько быстрее.
- Рабочие кефир свой не забывают опустить на веревке на двести метров,
когда наверху работают, а вы... ученые люди, называется! - кричал он, стоя в
фотокомнате над грудой кассет, ради которых ему пришлось немало хлопотать,
побегать и даже поподличать.- Ведь шестьдесят же тысяч! А сколько нервов?!
Буров с целью спасти положение выступил вперед, приложил руку к сердцу,
заговорил грудным голосом:
- Альтер Абрамович, лично я вас понимаю, как гений гения. Это
действительно...
- Он меня понимает, как гений гения... Сопляк! - Старик возмущенно
брызгал слюной.- Бросьте вы эти штучки! У вас когда-нибудь было в кармане
шестьдесят тысяч, голодранцы?! Привыкли кидаться деньгами, потому что не
свои... Нет, я этого так не оставлю. Сейчас же докладную Пецу - и пусть
попробует не принять мер!
И исчез так же быстро, как и возник.
- Ну вот, пожалуйста,- сказал Витя с теми же неизрасходованными
задушевно-грудными интонациями, люто глядя на Васюка.- Объясните мне, ради
бога, Анатолий Андреевич, кто и зачем вас за язык потянул? Я же обещал все
уладить - после вашего удачного визита в MB. Промахи уравновешивают
достижениями, это извечный принцип. Показал бы ему новые видеозаписи,
ля-ля-ля, то-се, Альтер Абрамович, а знаете, пленочка уже вышла... и было бы
хорошо... А теперь...
Любарский тоже глядел на Толюню с недоумением.
- Ну как вы не понимаете,- проговорил высоким голосом Миша Панкратов,
худой, сероволосый, с сощуренными синими глазами,- Анатолий Андреевич у нас
такой человек. Он ведь отправляется в Меняющуюся Вселенную, а тут... словом,
это все равно что умереть, не уплатив за газ и электричество.
- В прежние времена, я читала,- подхватила его супруга Валя,- в
подобных случаях надевали чистую рубашку, писали письма родным или
заявление: "В случае чего прошу считать меня коммунистом".
Васюк молча улыбнулся. Да что говорить, по существу так и есть.
- Ага... ну, правильно! - Варфоломей Дормидонтович тоже раскумекал, что
к чему.- Было бы отвратительно, пошло - подниматься к звездам, искать
планеты ради того, чтобы потом Виктор Федорович с помощью этой информации
смог ублажить Альтера Абрамовича. На предмет пленок... Тьфу! Правильно вы,
Анатолий Андреевич, обрубили этот "хвост", присоединяюсь.
- Вам лишь бы к кому присоединиться,- буркнул Буров, чтобы хоть
последнее слово оказалось за ним.
IV
И вот все остается внизу. Любарский и Васюк поднимаются в кабине ГиМ,
по сторонам ее разворачиваются электроды и экраны, сиреневый свет над
куполом колышется и растет.
Подъем сопровождался монологом Варфоломея Дормидонтовича, у которого
всегда на этой стадии пробуждались большие мысли и светлые чувства. Толюня
был идеальный слушатель: молчаливый, внимательный и все понимающий.
- Вы обратили внимание, Анатолий Андреевич, что все количественные
замеры и съемки мы начинаем со стадии галактик, а события и явления - до
них; вселенские штормы, полигалактические струи, весь первичный бурлящий
Вселенский хаос - не воспринимаем. Не принимаем всерьез. А знаете почему? От
мелкости и недалекости нашей. На галактики и звезды наш ум натаскан
школьными учебниками, популярными статьями, кое у кого вузовской
подготовкой... да и то, впрочем, более как на вечные образы в пространстве.
А здесь мы воочию видим, что изменения важнее объектов, что Вселенная - и не
только в Шаре, всюду - событийна. А коли так, то в самом крупном в ней
запрятаны все начала, все причины. Но - не в подъем это умам нашим, мелким и
косным... Вот Виктор Федорович недавно вас поддел, что-де в лаборатории нет
работы по вашей специальности. И я его уел сегодня на тот же предмет, что и
ему здесь не очень по специальности. Эх, да все мы тут не по специальности:
ни Пец, ни Корнеев, ни ваш покорный слуга. Все мы телята, задравшие головы к
Вечности. Может, и лучше не знать, чем пробираться к сути через завалы
специальных знаний. Я вот в астрофизических кругах слыву немалым авторитетом
по астрометрии и звездным спектрам. Ну, и что мне прикажете делать с этим
багажом и авторитетом здесь, в MB, где расстояния между звездами меняются на
глазах, а спектры пульсируют - либо сами по себе, или от шевеления ручек...
простите, нынче уже педалей? Что?.. Вселенная - на раз, галактика - на раз,
звезды - на раз...
- Я вам сейчас притчу расскажу, Анатолий Андреевич. Даже не притчу... а
попалась мне однажды книжица, "Особенности древнерусского литературного
языка". И вот автор, кандидат филологических наук Козлов, сравнивает там
текстовую достоверность записей в двух летописях известного приказа князя
Святополка об убийстве своего брата. В одной сказано: "не поведуючи никому
же, шедше убийте брата моего Бориса", а в другой: "где обрящете брата моего
Бориса, смотряше время, убейте его". Действительно, не мог же князинька и
так, и этак, где-то летописцы переврали. Я читаю, у меня мороз по коже -
ведь это же "убейте брата моего"! А кандидат ничего: сравнивает написания,
порядок расположения слов "брата", "шедше", "убийте" или "убейте" - и делает
вывод в пользу первой фразы...- Любарский помолчал.- Я это к тому, Анатолий
Андреевич, что, может быть, и мы такие кандидаты? И наша разнообразная
квалифицированная возня соотносится с существом того, что говорит нам
Вселенная, примерно так же? Да и все науки, может быть, таковы?.. Так что и
вправду шут с ними, с этими пленками, съемками и прочими богатыми
возможностями подменить расторопной деятельностью необходимость размышлять.
Аэростаты между тем выносили кабину на разрешаемую канатами высоту.
Пора было гасить внутреннее освещение. Перед тем, как повернуть выключатель,
Толюня скосил глаза на разгорячившегося доцента, подумал: "Лет через
двадцать я буду похож на него, такой же морщинистый и лысый. Разве что не
столь разговорчивый. Почему он каждый раз на подъеме выступает, Бармалеич?
Наверное, ему - как и мне - страшновато здесь. Или хочет хотя бы
высказыванием мыслей компенсировать ту нашу телячью малость перед миром?.."
- Признаюсь вам прямо, Анатолий Андреевич,- продолжал доцент,- не
действий и результатов ради поднимаюсь я сюда. Да и не ради исследований
остался в Шаре. Количественные знания можно наращивать до бесконечности - и
ничего не понять, история цивилизации тому подтверждение... А вот запретное,
крамольное понятие "религиозный дух" для меня ныне, как хотите,
содержательно! Нет-нет, я атеист, усталый циник. Всегда, знаете, с усмешкой
воспринимал сказочки, как кто-то - Будда, Христос, Заратустра - начали
что-то такое проповедовать, и люди отринули богачество, семью, посты, пошли
за ними. За человеком я бы никогда не пошел, чтобы он ни вкручивал. А вот за
этим побежал, отринув все. Как бобик.
Индикаторные лампочки на пульте показали Анатолию Андреевичу, что
электродная система развернулась целиком и готова к подключению полей.
- Что же касается количественной стороны, то, как вы знаете, Валерьян
Вениаминович поручил мне составить Вселенскую иерархию событий и образов. На
основе своего - и удачного, должен сказать - понятия "объем события". Там
любопытно...
- Все,- молвил Васюк-Басистов.- Начали работать! И Любарский умолк на
середине фразы.
Но он был прав: накаляющееся и растущее в размерах облако Вселенского
шторма над головой было для них облаком, а когда Метапульсация вошла в
стадию образования галактик, то и они - мириады размытых светлых пятнышек
размерами со снежинки - выглядели в их восприятии снежинками у фонаря. Разум
подсказывал, что разворачивается сверхкрупное вселенское событие, которое в
нормальных масштабах распространяется на мегапарсеки и тянется сотни, если
не тысячи миллиардов лет, что в обычном небе все это выглядело бы огромным,
застывшим в неизмеримых далях... Но чувства и воображение начисто
отказывались сочетать числа и наблюдаемое с тем, что за время Шторма можно
затянуться сигаретой.
По совету Любарского Толюня полями устремил кабину в самый центр
Шторма, где более вероятно развитие турбулентного потока материи-времени до
вершин выразительности; там он нацелился на "фронтальную Андромеду" (коей
присвоили номер 19), включил видеомаг. Но и этот туманный вихрь
воспринимался сначала как-то книжно; по размерам и виду он уступал
развешанным в кольцевом коридоре снимкам.
И только когда размытая вихревая туманность вдруг (в масштабе миллионов
лет в секунду это получалось именно вдруг) конденсировалась, начиная от
середины ядра и глубин колышущихся рукавов, во множество пульсирующих,
набирающих голубой накал комочков, а те сворачивались в точечные штрихи,
когда этот цепенящий души процесс распространялся до краев галактики, когда
все вращающееся над куполом кабины облако будто выпадало дождем звезд, а они
надвигались, распространялись во все стороны, становились небом, застывали
во тьме пульсирующим многоцветным великолепием,- вот тогда они чувствовали,
что находятся во Вселенной - огромной, прекрасной и беспощадной. Не было
"мегапарсеков" - обморочно громадные черные пространства раскрывались во всю
глубину благодаря точкам звезд. Не было "мерцаний", "штрихов", "вибрионов" -
были миры. Понимание масштабов и прежние наблюдения прибавляли лишь то, что
эти раскаленные миры - конечны.
Миры, как и люди, жили и умирали по-разному. Они мчались в потоке
времени, метапульсационного вздоха, взаимодействовали друг с другом,
разделялись или сливались, набирали выразительность или сникали. У одних
звезд век был долгий, у других - короткий: они позже
возникали-сгущались-уплотнялись, раньше разваливались в быстро гаснущие во
тьме фейерверки. У одних характер был спокойный: они равномерно накалялись,
ясно светили, величественно и прекрасно взрывались на спаде галактической
волны, оставляли на своем месте округлую яркую туманность, иные неровно
мигали, меняли яркость и спектр, размеры и объем - то вспухали до
оранжево-красных гигантов, то съеживались в точечные голубые карлики.
Жизненный путь многих звезд на галактических орбитах протекал в
спокойном одиночестве - они отдавали свой свет, никого не освещая, испускали
тепло, никого не согревая. Другие коротали век в компании одной или двух
соседок: завивали друг около друга спирали своих траекторий, красовались
округлостью дисков и их накалом, протуберантными выбросами ядерной пыли,
светили одна на другую - я тебя голубым, ты меня - оранжевым.
На стадии звездообразования из светящегося прототумана возникало
гораздо больше звезд, чем потом оставалось в зрелой галактике. Самые мелкие
сгустки быстро отдавали избыток энергии в пространство и гасли; в двойных и
тройных системах они превращались в темные спутники светил, в большие
отдаленные планеты - и так жили незаметно до сникания галактической
волны-струи, до финальной вспышки и расплывания в ничто.
Миры, как и люди, жили и умирали по-разному.
Миры, как и люди, рождались, жили и умирали.
Буровские новшества работали отменно. Любарский указывал цель,
интересную чем-то звезду; Анатолий Андреевич, уверенно дожимая педали и
поводя штурвальной колонкой, приближался к ней до различимого в телескоп и
на экранах диска. К одной могучей, размерами, вероятно, с Бетельгейзе, но
куда большей плотности, звезде он подогнал кабину так, что на них повеял ее
жар. И сам Толюня, и Варфоломей Дормидонтович сейчас чувствовали себя не
пилотами, даже не космонавтами - какие космонавты могут так переходить от
звезды к звезде, листать галактики в пространстве и времени! - а скорее,
небожителями. Богоравными.
И мир для них, богоравных, был сейчас иррационально прост; без земных
проблем и человеческой запутанности в них: поток и волнение-вихрение на нем.
Да и сложность жизни приобретала простой турбулентный смысл: это была
сложность виляний отдельной струйки бытия существа под воздействием всех
других в бурлящем потоке. Такое нельзя увидеть в MB ни в телескоп, ни прямо
- но они понимали это.
- Та-ак... держитесь этой толстухи, мадам Бетельгейзе, Анатолий
Андреевич,- приговаривал Любарский, уткнувшись в окуляр.- Не нравится... а
вернее - очень нравится мне ее траектория. Интригует. Следуйте за ней,
сколько сможете. По-моему, мадам беременна планетами.
Действительно, было в беге расплывчатого бело-голубого диска над ними
что-то чуть вихляющее. Васюк медленно вел штурвал влево. Диск звезды
сплюснулся, выпятился одной стороной, завихлял заметнее.
- Флюс, флюс! - возбужденно шептал Любарский.- Животик! Ну, сейчас...
Огненный "флюс" оторвался от звезды (ее уменьшившееся тело сдвинулось в
противоположную сторону), растянулся в пространстве сияющим кометным
хвостом. Хвост разделился на три части:
дальнюю, серединную и ближнюю к звезде. Каждый обрывок изогнулся,
завился вокруг светила дугой эллипса. Эти дуги-шлейфы величественно
поворачивались около звезды; ближняя быстрее, дальняя медленнее всех.
Светящийся туман переливался и пульсировал в них, тускнел, уплотнялся... и
вот в каждой наметился сгусток-смерчик. Смерчики росли, наматывали на себя
шлейфы тумана, втягивали его - и одновременно остывали, уплотнялись. Вскоре
они были видны только в отраженном свете звезды. Так возникли планеты.
Васюк приотпустил правую педаль "время": миллионы лет снова
спрессовались в минуты. Нажал, вернулся - теперь вокруг уплотнившейся звезды
с четким и очень ярким диском мотались три шарика. Они оказывались то
серпиками, то полудисками, а при прохождении между светилом и кабиной -
черными пятнышками на огненном фоне.
- Ай да мы! - удовлетворенно откинулся в кресле Любарский.- Исполнили
больше, чем задал нам Буров: запечатлели образование планет! Все, Анатолий
Андреевич, можно отступать.
...Отдалялась, сникала да точки "мадам Бетельгейзе" с искорками планет.
Затерялась среди звезд. И все звездное небо стянулось в галактику, теперь
эллиптическую, с ярким ядром. Вот и она, голубея и съеживаясь, оказалась
одной из многих; неразличимы там более звезды - да и во всех ли есть они?..
Мириады светлых вихриков, расплываясь на спаде Метапульсационной волны,
кружились над куполом кабины снежинками у фонаря. Мир снова был
иррационально прост: поток и турбуленция в нем.
- Так я о Вселенской иерархии событий,- продолжал Варфоломей
Дормидонтович с того места, на котором его прервали; но говорил он теперь
без напряжения, благодушно-спокойно. Работа сделана, кабина опускается,
можно и покалякать.- Она любопытна не только тем, что в ней последующие
вкладываются в предыдущие, вмещаются в них по размерам и длительностям, но и
тем, что предыдущие всегда - причины. Причина-поток. Подробно я об этом
доложу на семинаре, а сейчас вот вам, Анатолий Андреевич, некоторые оценки
масштабов... Ну, самое первое, Метагалактическая пульсация, Вселенский
вздох. Количественные рамки события: порядка ста миллиардов световых лет в
поперечнике и тысячи миллиарде! лет по длительности - вам вряд ли что
скажут, это далеко за пре делами наших представлений. Просто примем этот
событийный объем - 10^45 световых лет в кубе, помноженные на год,- за
единицу. Тогда событие второй ступени, Вселенский шторм, который вот сейчас
гаснет над нами... он на порядок короче по всем размерам - составит по
событийному объему одну десятитысячную от него. Отдельные волны-струи в этом
турбулентном ядре, события третьей ступени, причины и носители галактик или
скоплений их, составляют не более одной тысячемиллиардной доли от Шторма, то
есть порядка 10^-16 от пульсации...
Любарский помолчал, усмехнулся сам себе:
- Нет, это без таблицы и указки невозможно. Не буду глушить вас
числами, просто перечислю ступени. Следующая, четвертая, это
галактики-события - турбулентные ядра в струях. Пятая - звездо-планетная
струя, возможный носитель... да и создатель - звездо-планетной системы, или
просто звезды, или двойной-тройной системы их, как получится. Шестая -
возникновение-существование-гибель... то есть просто жизнь - звезд и планет,
небесных тел. Далее все ветвится, но применительно к планете пусть седьмая -
существование биосферы, восьмая - существование животных, девятая -
существование человечества... и, бог с ними, с промежуточными:
существованиями народов, государств, эпох - пусть сразу десятая ступень,
следствие десятого - всего лишь! - порядка от Вселенской Первопричины это
жизнь человека. Наша с вами жизнь. Самое главное, главнее не бывает,- для
нас. Так знаете, как количественно ее событийный объем соотносится с
Метапульсацией?
- Как? - спросил Толюня.
- Как единица просто и единица с девяносто тремя нулями. 10^93.
- О!.. Это даже и сопоставить невозможно.
- Если поднатужиться, то возможно, дорогой Анатолий Андреевич,- с
удовольствием возразил доцент.- Это соотношение событийного объема
какого-нибудь искусственного атома... ну, там менделеевия, курчатовия, кои
доли секунды живут,- с существованием нашей Земли, шара размером в
двенадцать с лишним тысяч километров, прожившего уже пять миллиардов лет и
рассчитывающего еще на столько же. Как мал человек!.. Но и это не все:
событие "познание человеком мира" еще порядка на три меньше - а у кого и на
четыре, на пять, на шесть. Много ли, действительно, мы времени на это
расходуем, большую ли часть организма этим загружаем? Слух, зрение, немного
руки да кора головного мозга. И получается, что малую долю своего
события-существования этот "короткоживущий атом" человек может узнать то,
что другие такие "атомы познания"... или, может быть, вернее, "вирусы
познания", а, Анатолий Андреевич? - узнали о мире и жизни, добавить кое-что
от своих наблюдений и раздумий - и объять мыслью всю Вселенную! Как велик
человек!
- Это если правильно,- подумав, сказал Васюк-Басистов.
- Что - правильно?
- Если он правильно понимает мир и свое место в нем. Тогда это
действительно событие.
V
И когда под вечер он возвращался, мир для него - спокойно-гневного, со
Вселенской бурей в душе - был иррационально прост. Планетишка без названия
моталась вокруг звезды без названия - да и не она, а смерчик квантовой пены,
взбитой и закрученной бешеным напором времени. И город был лишь местом
дополнительного бурления на планете, турбулентным ядром какой-то струи, все,
что перемещалось по улицам, поднималось, опускалось, вращалось, звучало,
испускало запахи и отражало свет,- все было искрящимся кипением в незримом
тугом потоке.
И чувства все, которые обычно руководили им, как и другими, в делах
житейских, сейчас обесцветились, обесценились: за ними маячил иной смысл -
недоступный словам, неизреченный, но не такой. Он не переживал их сейчас -
восходил над ними;
делалась понятной содержательность молчания, многозначительность
невысказанного, мощь смирения и стремительность покоя - сущности Бытия. И
все освещало отчаяние, великое космическое отчаяние того, кто знает, но
изменить ничего не может.
Так было, пока не доходил до ворот детсадика, где его уже выглядывал
Мишка, пока теплая ладошка сына не вкладывалась в его руку. Тогда Анатолий
Андреевич замечал, что день во второй половине разгулялся, светит солнце,
по-июльски жарко - плащ сыну ни к чему.
- Снимай, давай сюда.
Тот радостно снял, отдал и берет. Поглядел снизу на отца:
- Па, а тебе опять будет?..
Толюня потрогал щеки: да, действительно. И не то чтобы времени не было
побриться, хватало наверху времени на все - в голову не пришло. "Если Саша
не вернулась, успею дома".
Мишка был невесел.
- Пап,- спросил он,- а как в твое время дразнились? Вопрос был
неожиданный.
- А что такое?
- Да понимаешь... там у нас одна девчонка, она дразнится. А я ничего не
могу придумать для нее.
- Как она тебя дразнит?
- Та-а...- сын отвернулся, произнес мрачно: - "Зубатик-касатик,
кит-полосатик"...
"Самое обидное в детских дразнилках - их бессмысленность,- думал
Анатолий Андреевич.- Ну, ладно - зубатик: у Мишки крупные длинноватые
передние зубы, их он унаследовал от меня. Но почему - касатик? кит?
полосатик?.."
- А как ее зовут?
- Да Танька.
- А, тогда просто: "Танька-Манька колбаса, кислая капуста!"
- Ну, пап, ты даешь! - разочарованно сказало дитя.- Так в малышовке
дразнятся, а я с сентября в старшую группу перехожу!
И Толюня почувствовал замешательство и вину перед сыном.
ГЛАВА 19 ТРИУМФ БУРОВА
"Люби ближнего, как самого себя". Для этого надо прежде всего как
следует научиться любить самого себя. Эта наука настолько разнообразна и
увлекательна, что осваивается всю жизнь - и на любовь к ближнему времени не
остается. К. Прутков-инженер. Мысль No 222.
Внизу была ночь - время, когда работы в башне сходили почти на нет. В
зоне и в самых нижних уровнях еще что-то шевелилось, делалось, а вверху было
пусто. И выше, над башней, в ядре Шара была Ночь, пауза между циклами
миропроявления,- та вселенская Ночь, во время которой, по древнеиндийской
теории, все сущее-проявленное исчезает, чтобы затем турбулентно проявить
себя снова при наступлении вселенского Дня.
Посредине между ночью и Ночью находился Буров. Он поднимался в кабине к
ядру Шара, поднимался один и потаенно, даже выключив подсвечивающие
прожекторы на крыше, чтобы не всполошить охрану. Ничего бы они там, внизу,
не успели сделать, если б и заметили - едва хватило бы им времени на подъем.
Ни с кем Виктор Федорович не желал делить ни радость победы, радость
реализации выношенного замысла, ни горечь возможного поражения. (Когда идея
пришла в голову, он больше всего боялся, как бы она не осенила еще
кого-нибудь, скорее всего быстрого на смекалку Корнева. И необходимые заказы
в мастерские выдал сам, и решил не откладывать опыт на завтра, после того
как испытал сегодня - в компании с Мишей Панкратовым - "пространственную
линзу").
Не следовало бы, конечно, подниматься без напарника и страховки внизу -
ну, да ничего. Они здесь многое делали так, как не положено. В приборах он
уверен, почти все они - его детища. Он лучше других знает, как из них
побольше выжать.
Исследования MB разрастались; в последние дни кабину ГиМ приспособили
для долгой работы наверху. В углу положили застеленный простынями
поролоновый матрас, подушку - можно прилечь отдохнуть, расслабиться; рядом
холодильничек для харчей и напитков. А в закутке стояла герметичная
пластмассовая посудина для мочи. Живая тварь - человек, что поделаешь, все
ему надо. Сейчас все это было кстати. Кроме бутербродов. Буров прихватил
термос с кофе. Виктор Федорович был полон решимости не возвращаться, пока не
исполнит намеченного.
Главным, однако, был иной, совсем новый предмет в кабине: привинченная
шестью винтами над пультом управления прямоугольная панель со многими
клавишами, кнопками, тумблерами и рукоятками; провода от нее разноцветным
жгутом тянулись за пульт. В схеме панели наличествовали не только
электронные датчики, но и микрокомпьютер.
Кабина вышла на предел, система ГиМ развернулась и застыла. Вверху
разгорался очередной Шторм, вселенский День. Буров включил поля, но не
спешил внедряться в MB; только, поглядев вверх, наметил цель: клубящуюся
интенсивным сиянием сердцевину Шторма, наиболее перспективное по обилию
образов-событий место. Надо заметить, что Виктор Федорович и всегда-то
(кроме, может быть, самых первых подъемов в MB) не был склонен впадать в
экстаз-балдеж от развертывавшихся над кабиной космических зрелищ, а сейчас и
вовсе он смотрел на них оценивающим, практическим... или, вернее даже,
техническим - взглядом: Вселенная там или не-Вселенная, мне важно привести
ее в соответствие со своей электронной схемой. В заглавных буквах пусть это
воспринимают Другие.
"Итак, первая ступень, первая остановка - Шторм. Это будет клавиша 1,
левая...- Буров достал фломастер, склонился к панели, поставил над белой
клавишей слева единицу, щелкнул тумблером.- Пространственно-временная
сердцевина его, куда мы всегда стремимся,- клавиша 2...- Он нарисовал над
соседней клавишей двойку, щелчком тумблера задействовал и этот каскад.-
Наметим сразу и остальные: галактика-пульсация - клавиша 3, протозвезда или
звездопланетная пульсация - четыре, планетарный шлейф или планета около -
клавиша 5. Пока все, теперь можно внедряться..."
Он вводил кабину в Меняющуюся Вселенную, сначала в сердцевину Шторма,
затем в избранную галактику - но вводил по-новому: нажимал клавиши,
подрегулировал дистанцию и ускорение времени педалями, затем фиксировал
положение поворотом рукояток на панели, пока стрелки контрольных приборчиков
не возвращались на нуль; настраивал схему на MB.
После клавиши 3 (галактика-пульсация) остальные пришлось
перенумеровать, иначе скачок от галактики к звезде в ней оказывался слишком
уж головокружительным. Четвертую клавишу и соответствующий каскад схемы он
назвал "участок галактики"; подумал, стер надпись на алюминии, дал проще:
"небо".
Внедрился в звездное небо, перебрался к телескопу и заприметил по курсу
рыхлую протозвезду с характерными - имени В. Д. Любарского - вихляниями
траектории. Вернулся за пульт, подрулил к ней, пока диск на экранах сделался
величиной в половину солнечного, зафиксировал положение. Но нет, не
получилось: звезду сносило. Виктор Федорович повел вслед за ней рулевую
колонку, затем щелкнул еще тумблером на пульте - запел сельсин-моторчик,
колонка пошла сама, а ему осталось, посматривая на звезду на экранах,
подрегулировать приборы, чтобы смещение было в самый раз по направлению и
скорости.
- Ну вот! - Выбрался из пилотского кресла, с удовольствием вздохнул
полной грудью, потянулся; налил из термоса стаканчик кофе, добыл из
пластиковой сумки кругляшок-кекс, пил и закусывал, поглядывая все время то
на протозвезду, то на приборы; они вели кабину и "трубу", все делалось без
него. Буров навинтил на термос пустой стаканчик, произнес, адресуясь, скорее
всего, непосредственно к Меняющейся Вселенной: - Электричество, между
прочим, может все!
"Электричество может все" - этот тезис Виктор Буров исповедывал, без
преувеличения, с малых лет. Детство его прошло в старом доме, настолько
старом, что там еще сохранилась внешняя электропроводка на фарфоровых
роликах, а лампочки ввинчивались в допотопные металло-керамические патроны с
выключателем на цоколе - ненадежные и опасные. Нет ребенка, которому не
нравилось бы включать-выключать лампочки, но Вите родители строго-настрого
запретили это делать. Естественно, пятилетний пай-мальчик ждал момента,
когда родителей не окажется дома. Дождался. Стал на стул, с него коленками
на стол - и взялся левой ручонкой за патрон свисавшей на шнуре лампочки, а
правой за выключатель на нем, чтобы повернуть и зажечь.
И случилось чудо, хоть и не то, которое Витя ждал: красивая медно-белая
штучка, неподвижная и холодная, вдруг ожила и так чувствительно стеганула
его по пальцам, что он свалился на пол. Такое приключалось со многими
детьми, в этом Витя не был исключением. Но то, что он предпринял дальше,
несомненно, было для пятилетнего малыша делом исключительным, Буров потом не
без основания ставил это себе в заслугу. Отхныкав и потерев ушибленные
коленки, он снова взобрался на стол, снова - хоть и боязливо теперь - взялся
за медный патрон, а другой рукой за выключатель... И его снова шибануло
электрическое напряжение. Это был его первый грамотно поставленный
исследовательский опыт: с повторением и подтверждением результата. Лампочку
тогда он так и не зажег. Но с тех пор и поныне тяга ко всему электрическому,
интерес к наукам, устройствам, материалам и деталям, имевшим в названии
слово "электро-", наполняли ум и душу Виктора Федоровича. В зрелом возрасте
первый тезис дополнился вторым: "Электричество, как и искусство, надо любить
бескорыстно".
(А ведь и в самом деле: что это за сила такая, овладевшая за полтора
века миром настолько, что исчезни электрический ток - и пропала цивилизация?
Сила, с одной стороны, математически ясная, подчиняющаяся законам, кои по
строгости соперничают с теоремами геометрии и механики, а с другой - весьма
таинственная в универсальном умении облегчать, ускорять, даже упрощать все
дела людские, которых она коснется...) Во всяком случае, Виктор Федорович
чувствовал свою причастность к ясности, мощи и универсальности этой великой
силы. Став инженером, он осознал свои немалые возможности делать новое в
этой области - и значительное: выразить себя в электрических и электронных
схемах, как композитор в музыке, а литератор в словах и фразах. Работа в
Шаре, в НПВ, давала такие возможности изобильно, поэтому Буров и не хватался
за первую попавшуюся, не разменивался на мелочи, а искал и ждал большой
идеи, большого дела.
...Когда Пец и Корнев объявили об изобретении полевого управления
неоднородным пространством-временем и о проекте системы ГиМ, Виктор
Федорович был огорчен ужасно, просто сражен. Ему, влюбленному в
электричество, чувственно понимающему его, должна была прийти в голову эта
идея, ему, ему! А не пришла. И казалось от досады, что вертелось что-то в
голове, маячило; не поспеши эти двое, он бы дозрел и высказал... Ничего, он
свое возьмет! Способ Корнева-Пеца был примером того, как можно развернуться
в НПВ.
Как и Толюня, Буров чувствовал себя маленьким человеком в НИИ НПВ -
только на иной лад: ему хотелось если не сравняться с такими гигантами, как
Пец, Корнев и Любарский, кои нашли, сделали, открыли столько потрясающего
(потрясного), то хотя бы приблизиться к ним. Да не только к ним - был и
Зискинд, сотворивший башню и проект Шаргорода, а затем самолюбиво ушедший;
даже за плечами рохли Васюка подвиг в Таращанске. А у него, Бурова, почти
ничего - кроме устройств, которые в этих условиях сочинил бы любой
квалифицированный смекалистый электронщик.
И вот час пробил. Сначала возникла проблема, а затем и разрешающая ее
идея.
II
Проблема выражалась одним словом: планеты. Прав был Варфоломей
Дормидонтович - даже более, чем сам бы того хотел: не только Метапульсацию,
Шторм и полигалактические струи ум исследователей MB принимал спокойно, с
прохладцей, но и - хоть и в меньшей степени - сами галактики, звездные
небеса, даже приближенные до различаемого диска звезды. Во всем этом
все-таки было многовато учебникового, к извечному опыту жизни людей мало
касаемого. По теории Пеца, пространство-время есть плотнейшая среда и мощный
поток, а для нас безжизненная пустота. По гипотезе Любарского, вещество суть
квантовая (вырожденная) пена в этом сверхпотоке материи-времени, а по опыту
жизни то, из чего состоим; по крайней мере, нам кажется, что мы из этого
состоим. Иное дело планеты. И неважно, что не только в теории, но и по
прямым наблюдениям они едва различимые точки в пустыне мироздания - для нас
это огромные миры, кои нас породили, взрастили, на коих обитаем. Да и
практика космонавтики (впрочем, и теория, и даже фантастика) нацеливает нас,
что именно это самое важное: Луна, Марс, Венера, далекие планеты, астероиды,
кометы - небольшие, несветящиеся, прохладные тела. Они для нас свои.
Именно это интуитивно продиктовало, что после описанного выше подъема
Васюка-Басистова и Любарского, первыми заснявших планеты Меняющейся
Вселенной, обнаружение и наблюдение планет далее как-то само собой стало
главной целью. Но - даже после введения в дело "пространственной линзы"
рассмотреть удавалось, в основном, начала и концы. Различные начала жизни
планет одинаково впечатляли:
- и выделение шлейфов вещества из бешеного огненного вихря протозвезды
(что наблюдали Варфоломей Дормидонтович и Толюня).
- и захват крупной звездой в свою круговерть окрестной остывшей
звездной мелочи (планет типа Юпитера или Сатурна).
- и даже возникновение планетарных шаров как бы из ничего, путем
аккреции, стягивания и слипания мелких метеоров.
Кончины миров были не менее интересны: иногда планеты поглощала и
сжигала раздувшаяся в "новую" мамаша-звезда (обычно на стадии галактического
спада), иной раз сама планета вдруг быстро разбухала, накалялась и
расплывалась в облако - при полном благополучии светила и остальных тел.
Нередко выбрасываемые звездой новые протопланетные шлейфы уничтожали миры на
ближних орбитах. Во всем этом, если смотреть в крупном масштабе и ускоренном
времени, проявляло себя единое для участка галактики (а то и для всей
галактики) волнение пространства; мерцания яркости и вспышки звезд,
выбрасывания шлейфов в нем были подобны бликам на воде. В самых
выразительных и долгоживущих галактиках иные звезды много раз выделяли из
себя свиту планет (а крупные среди них - и свиты спутников), поглощали их,
выделяли снова иные...
Но все это было не то. Две крайние стадии соотносились с длительным
существованием планет, их неспешной эволюцией, как рождение и смерть
человека соотносятся с его жизнью. А именно картины формирования облика
миров, подробности строения и изменений его оказывались малодоступны: уж
больно юрко планетишки шмыгали по орбитам около светил, освещаемые ими то
так, то этак, а то и вовсе никак; далекие, медленно плывущие в пространстве
оказывались тусклы, да и вращались все, да и прикрывали лик свой атмосферой
с облаками, а то и сплошь в тучах... С помощью "пространственной линзы"
удалось ухватить у некоторых вид полушария, моментальный снимок; для
далеких, "вечных" шаров Солнечной системы - Урана, Нептуна, Плутона - это
было бы событием; а для "миров на раз" из MB - пустым, невоспроизводимым
фактом, кои наука отметает. Изменения объектов важнее объектов.
В том и был азарт проблемы, чтобы существам размерами в одну
десятимиллионную от поперечника своей планеты, живущим в сто миллионов раз
меньше ее, охватить подробными наблюдениями, постичь всю миллиарднолетнюю
жизнь сложного громадного мира! Да и не за жизнь свою, а за малость, за
часы. Да хорошо бы не одну планету так изучить, а сравнить десятки, сотни,
тысячи... Сама постановка задачи как бы подчеркивала невозможность ее
разрешения.
А теперь Буров знал, как ее решить: импульсной синхронизацией.
Он вернулся в кресло пилота и, перейдя на ножное управление, отпустил
правую педаль - отступил во времени: чтобы из выброшенных протозвездой, пока
он пил кофе, двух эллипсоидных шлейфов поскорее образовались планеты. Так и
вышло, упрощенно и быстро, будто в мультике: ядро протозвезды уплотнилось в
накалившийся до голубизны карликовый шар, шлейфы, быстро остывая,
разорвались на дуги: ближний на три куска, дальний на пять, а те стянулись в
закрутившиеся (тоже с мультипликационной быстротой) объемные вихри-комья.
Вскоре они были заметны только в отраженном свете звезды и быстро
уплотнялись - мечущиеся по орбитам, меняющие цвет и форму серповидные
искорки.
"Какую выбрать? Ну, по аналогии с Землей - третью..." Вряд ли она
окажется землеподобной, это невероятно. Может, марсоподобной или похожей на
спутники Юпитера, на Меркурий, в конце концов? А если в густых тучах, вроде
Венеры или Юпитера? В ускоренном времени инфралучи, которые проникают сквозь
облака, дают видимый свет, что-то все равно увижу. Итак?.."
Нажатием педалей Буров приблизился во времени к звезде и намеченной
планете. Но не слишком, чтобы последняя совершала годовой оборот вокруг
светила за полминуты: так удобней оценить параметры ее движения.
Планетка-искорка неслась в кромешной тьме, разрасталась до крошечного
полудиска без подробностей, вблизи купола кабины становилась серпиком,
который перекатывался слева направо через полярную область,- и юр кала
вправо во тьму. Виктор Федорович наметил место в правой части орбиты, куда
он будет выходить на планету, там она хорошо освещена. Сделал необходимые
подсчеты на компьютере, поворотами ручек и нажатиями клавиш перенес числа в
свой прибор. "Ну?.." Он снова -глубоко вздохнул; сейчас как-то само дышалось
во всю грудь. То, что Буров делал до сих пор, было присказкой; теперь
начиналась самая сказка. Ткнул пальцем черную пипку на щитке, включил
импульсный режим. Как раз в момент, когда планетка пришла в облюбованное им
место.
Пошло импульсное слежение-сближение. Шмыгнул прочь "белый карлик",
застыло звездное небо над куполом. Пингпонговый шарик планеты вдруг замедлил
бег по орбите, вяло пополз от намеченного места вперед, в область худшего
освещения. Но Буров чуть шевельнул рукояткой "Частота": планета
остановилась, будто в нерешительности... и вернулась в намеченное место!
Замерла там, отчетливо видимая над купол...
