Эмиль Габорио. Дело вдовы Леруж
страница №2
...ачки ипостараться откопать новых свидетелей.
После того как комиссар и прочие откланялись, г-н Дабюрон предложил
папаше Табаре ехать вместе.
- Я собирался сам просить вас оказать мне эту честь, - ответил старик.
Они вышли вместе и, естественно, заговорили о занимавшем обоих
преступлении.
- Узнаем мы или нет о прежней жизни этой женщины? - произнес папаша
Табаре. - Это очень важно.
- Узнаем, если бакалейщица говорила правду, - отвечал следователь. -
Если муж убитой плавал, а сын тоже моряк, морское министерство быстро
сообщит нам недостающие сведения. Сегодня же вечером я туда напишу.
Они добрались до станции Рюэйль и сели в поезд. Им посчастливилось: в
их распоряжении оказалось целое купе первого класса.
Однако папаша Табаре приумолк. Он думал, строил догадки, сопоставлял;
по его лицу можно было прочитать все движения мысли. Следователь с
любопытством наблюдал за ним: его занимал характер этого необыкновенного
человека, которого привела на службу на Иерусалимскую улицу такая, прямо
скажем, своеобразная страсть.
- Господин Табаре, - внезапно спросил он, - скажите, вы давно служите
в полиции?
- Девять лет, уже девять лет, господин следователь. Я, признаюсь,
несколько удивлен, что вы до сих пор ничего обо мне не слышали.
- Нет, я, конечно, знал о вас понаслышке, но не больше, - отвечал г-н
Дабюрон. - Мне, хотелось дать вам возможность проявить ваши способности,
потому-то мне и пришла в голову столь удачная мысль привлечь вас к этому
делу. И все же хочется знать, что толкнуло вас на этот путь.
- Тоска, господин следователь, одиночество, скука. Я, знаете ли,
далеко не всегда был счастлив.
- Мне сказали, вы богаты.
Ответом был тяжкий вздох, свидетельствовавший о скрытых от всего мира
жестоких разочарованиях.
- Да, живу я в достатке, но так было не всегда, - отвечал он. - До
сорока пяти лет жизнь моя была сплошное самоотречение, я терпел нелепые и
бессмысленные лишения. Мой отец загубил мою молодость, испортил мне жизнь и
сделал из меня жалкого неудачника.
Есть профессии, отрешиться от которых до конца невозможно. Вот и г-н
Дабюрон всегда и во всем оставался немножко следователем.
- Как, господин Табаре! Виновник всех ваших несчастий - отец? -
удивился он.
- Увы, это так. В конце концов я его простил, но в свое время
проклинал. Да, некогда, вспоминая отца, я осыпал его всеми проклятьями,
какие только может внушить самая жестокая ненависть. Это было, когда я
узнал... Вам я могу довериться. Мне было двадцать пять, я зарабатывал в
ссудной кассе две тысячи франков в год, и вдруг как-то утром ко мне явился
отец и поведал, что он разорен и остался без средств. Он был в отчаянии,
говорил о самоубийстве. Я любил отца. Разумеется, я стал его утешать и,
несколько приукрасив свое положение, постарался убедить его, будто
зарабатываю недурно и он не будет ни в чем нуждаться, а для начала объявил,
что мы будем жить вместе. Сказано - сделано, и на двадцать лет я взвалил на
себя обузу, этого старого скрягу...
- Неужели вы раскаиваетесь в своем благородном поступке, господин
Табаре?
- Еще бы мне не раскаиваться! Да как только у него мой хлеб в глотке
не застрял!
Г-н Дабюрон не сумел скрыть удивления, и это не ускользнуло от
внимания папаши Табаре.
- Погодите меня осуждать, - продолжал он. - Представьте себе: с
двадцати пяти лет мне пришлось терпеть по милости родного отца невероятные
лишения. У меня не было ни друзей, ни любовных приключений, одним словом,
ничего. По вечерам для приработка я переписывал бумаги у нотариуса.
Отказывал себе даже в табаке. Делал все, что мог, но старик без конца ныл,
оплакивал былой достаток, требовал денег на то, на се. Я лез из кожи вон, а
он все равно был недоволен. Одному Богу известно, как я мучился! Не затем
же я родился, чтобы жить и состариться в одиночестве, словно пес. Я создан
для семейных радостей. Я мечтал жениться, любить свою милую жену, стать
отцом и радоваться, глядя на резвящихся вокруг меня славных ребятишек. Ну
да полно... Когда от таких мыслей у меня сжималось сердце и на глазах
выступали слезы, я брал себя в руки. Я говорил себе: "Дружище, раз ты
зарабатываешь всего три тысячи франков в год и у тебя на руках любимый
старик отец придется тебе задушить все чувства и остаться холостяком". И
тут я повстречал девушку! Это случилось тридцать лет назад. Видите, я и
сейчас не могу спокойно вспоминать! Она была хороша собой и бедна... Но,
увы, я уже был старик, когда умер мой отец, этот изверг, этот...
- Господин Табаре! - укоризненно остановил его следователь.
- Уверяю вас, господин следователь, я простил его. Однако вы должны
понять мой гнев. В день его смерти я нашел у него в столе бумаги на ренту в
двадцать тысяч франков!
- Так он был богат?
- Да, очень богат, но и это еще не все. Неподалеку от Орлеана у него
было поместье, приносившее шесть тысяч франков годового дохода. Кроме того,
ему принадлежал дом - тот, в котором я живу. Мы жили в нем вместе, и я -
глупец, дурень, олух царя небесного - каждые три месяца вручал привратнику
квартирную плату.
- Невероятно! - вырвалось у г-на Дабюрона.
- Не правда ли? Он попросту воровал деньги у меня из кармана. Верхом
насмешки было его завещание: в нем он клялся Богом, что поступил так ради
моего же блага. Он написал, что хотел приучить меня к порядку и
бережливости, удержать от безрассудных поступков. А мне было уже сорок
пять, в течение двадцати лет я ругал себя за каждый бесцельно потраченный
грош. Он просто воспользовался моим добросердечием, просто... Клянусь вам,
это убило во мне всякие сыновние чувства.
Вполне оправданный гнев папаши Табаре был столь комичен, что
следователь с огромным трудом удерживался от смеха, несмотря на всю
горестную суть услышанного.
- Но хоть наследство-то принесло вам радость? - поинтересовался он.
- Да нет, господин следователь. Я получил его слишком поздно. Что за
радость иметь вдоволь хлеба, когда не осталось зубов. Время жениться уже
прошло. Я подал в отставку, чтобы уступить место тому, кто беднее меня.
Через месяц я уже умирал от скуки, а поскольку никаких привязанностей у
меня не было, я решил предаться какому-нибудь пороку, какой-нибудь страсти,
увлечению. Я принялся собирать книги. Вы, должно быть, полагаете, что для
этого необходимы определенные познания?
- Думаю, господин Табаре, что для этого нужны прежде всего деньги. Я
знавал одного знаменитого библиофила, который, похоже, умел с грехом
пополам читать, но уже написать собственное имя был не в состоянии.
- Это вполне возможно. Но я умею читать и прочитывал все книги,
которые приобретал. Признаюсь, собирал я только то, что имеет какое-либо
отношение к полиции, - мемуары, сообщения, памфлеты, трактаты, всякие
рассказы, романы - и все буквально проглатывал. Понемногу я стал
чувствовать, что меня притягивает та таинственная сила, которая из недр
Иерусалимской улицы наблюдает и оберегает общество, проникает повсюду,
приоткрывает самые плотные завесы, изучает подоплеку всевозможных
заговоров, угадывает то, что желают скрыть, знает подлинную цену человеку,
цену совести и копит в своих зеленых папках самые страшные и постыдные
тайны.
Читая мемуары знаменитых сыщиков, захватывающие, как самые
занимательные сказки, я восхищался этими людьми, наделенными острым чутьем;
людьми тонкими, как шелк, упругими, как сталь, прозорливыми и коварными,
всегда готовыми изобрести какой-нибудь неожиданный трюк; они преследуют
преступника именем закона, пробираясь сквозь его хитросплетения, подобно
индейцам Купера, идущим по следу врага в дебрях американских лесов. Мне
захотелось стать винтиком этой великолепной машины, сделаться
ангелом-хранителем, который помогает посрамлению злодейства и торжеству
добродетели. Я попробовал и, кажется, не ошибся в выборе профессии.
- И она вам нравится?
- Я обязан ей, господин следователь, самыми радостными минутами.
Сменив охоту за книгами на преследование себе подобных, я распростился со
скукой. Ах, как это прекрасно! Я лишь пожимаю плечами, когда вижу, как
какой-нибудь простофиля платит двадцать пять франков за право подстрелить
зайца. Разве это добыча? Вот охота на человека - другое дело! Тут нужно
проявить все свои способности, и это не бесславная победа. Какова дичь,
таков и охотник: оба умны, сильны и хитры, оружие у них почти равное. Ох,
если бы люди знали, как волнует эта игра в прятки, в которую играют
преступник и полицейский, то все бы ринулись наниматься на Иерусалимскую
улицу. Жаль одного: это искусство мельчает и исчезает. Настоящие
преступления стали редки. Могучая порода дерзких злодеев уступила место
заурядным жалким мошенникам. Несколько жуликов, которые время от времени
заставляют говорить о себе, столь же глупы, сколь и трусливы. Они
подписываются под совершенным преступлением и только что не оставляют свою
визитную карточку. В том, чтобы их поймать, никакой заслуги нет. Убедись в
самом факте преступления, а потом иди и арестовывай, кого следует.
- Мне кажется, однако, - прервал, улыбнувшись, г-н Дабюрон, - что наш
убийца не так уж неловок.
- Он - исключение, господин следователь, и тем приятнее мне будет его
разоблачить. Я приложу к этому все усилия, а если придется, рискну и своим
добрым именем. Должен признаться, - прибавил старик с некоторым
смущением, - что перед друзьями я не хвалюсь своими подвигами. Напротив, я
их старательнейшим образом скрываю. Узнай мои знакомые, что Загоню-в-угол и
Табаре одно и то же лицо, может случиться, что их рукопожатия станут не
такими дружелюбными.
Незаметно разговор вернулся к преступлению. Собеседники условились,
что назавтра папаша Табаре обоснуется в Буживале. Он взялся в течение
недели опросить всех местных жителей. Следователь со своей стороны обещал
сообщать ему все, что узнает нового. И как только добьется, чтобы дело
вдовы Леруж было передано ему, призовет его под свое начало.
- Для вас, господин Табаре, - сказал он напоследок, - доступ ко мне
всегда открыт. Когда у вас появится нужда поговорить со мной, приходите без
стеснения хоть днем, хоть ночью. Я почти нигде не бываю. Вы непременно
найдете меня или дома, на улице Жакоб, или в кабинете во Дворце правосудия.
Я распоряжусь, чтобы вас пропускали ко мне беспрепятственно.
Поезд подъехал к перрону. Г-н Дабюрон нанял фиакр и предложил в нем
место папаше Табаре, но тот отказался.
- Не стоит, - ответил он. - Как я уже имел удовольствие сообщить, я
живу неподалеку отсюда на улице Сен-Лазар.
- В таком случае до завтра! - попрощался г-н Дабюрон.
- До завтра! - ответил папаша Табаре и добавил: - Мы его отыщем.
III
Дом папаши Табаре и в самом деле располагается не далее чем в четырех
минутах ходьбы от вокзала Сен-Лазар. Это красивое здание содержится в
превосходном порядке и приносит, по-видимому, недурной доход, хотя плату с
жильцов берут вполне умеренную.
Сам папаша Табаре живет в свое удовольствие. Он занимает большую
квартиру во втором этаже с окнами на улицу; расположение комнат прекрасное,
они хорошо обставлены, а главное их украшение - собрание книг. Хозяйство в
доме ведет старая служанка, которой, когда в том есть нужда, помогает
привратник.
О причастности хозяина к полиции никто в доме и понятия не имеет, тем
паче, что, судя по внешности, он начисто лишен той пусть небольшой доли
сметливости, какой должен обладать любой, даже самый последний полицейский.
Папаша Табаре настолько рассеян, что все принимают это за первые признаки
старческого слабоумия.
Однако странности его поведения не остались незамеченными. Вечные
отлучки из дому окружили его ореолом таинственности и эксцентричности.
Никакой молодой гуляка не вел столь безалаберную и беспорядочную жизнь.
Папаша Табаре часто не возвращался домой к обеду или ужину, ел когда попало
и что попало. Он уходил из дому в любое время дня и ночи, часто ночевал
неизвестно где, а то и пропадал по целым неделям. Вдобавок к нему приходили
странные личности: в его дверь звонили то какой-то шут гороховый с
манерами, не внушающими доверия, то сущий разбойник.
Столь сомнительный образ жизни до некоторой степени поколебал уважение
к папаше Табаре. В нем подозревали ужасного распутника, который проматывает
состояние, таскаясь по непотребным местам. "Для человека его возраста это
просто срам", - говорили о нем. Он знал о сплетнях, но только посмеивался.
Правда, все это не мешало многим жильцам искать общества и расположения
папаши Табаре. Его приглашали отобедать, однако он почти всегда
отказывался.
Он навещал в доме лишь одну особу, и с нею его связывала такая тесная
дружба, что он чаще бывал у нее, чем у себя. То была вдова г-жа Жерди, уже
более пятнадцати лет занимавшая квартиру на пятом этаже. Жила она вместе с
сыном по имени Ноэль, в котором души не чаяла.
Ноэлю было тридцать три года, но выглядел он старше своих лет. Он был
высок и хорошо сложен, черноглаз, с черными кудрявыми волосами; черты его
лица были проникнуты умом и благородством. Он слыл одаренным адвокатом и
уже приобрел некоторую известность. Работал он упорно, хладнокровно,
вдумчиво и, будучи страстно предан своей профессии, придерживался, быть
может, несколько нарочито, весьма строгих правил.
У г-жи Жерди папаша Табаре чувствовал себя как дома. К ней он
относился как к родственнице, а к Ноэлю как к сыну. Не раз у него возникала
мысль попросить руки очаровательной вдовы, невзирая на то что ей уже
стукнуло пятьдесят; удерживал его не столько вполне возможный отказ,
сколько страх перед последствиями. Сделав предложение и получив отказ, он
испортил бы добрые отношения, которыми так дорожил. Между тем в завещании,
составленном по всем правилам и хранившемся у нотариуса, он объявил
молодого адвоката единственным своим наследником с одною лишь оговоркой:
ежегодно выдавать премию в две тысячи франков тому полицейскому, который
сумеет "загнать в угол" самого хитроумного преступника.
Дорога до дома заняла у папаши Табаре добрых четверть часа, хотя жил
он рядом с вокзалом. Расставшись со следователем, он вновь погрузился в
размышления; спешившие по своим делам прохожие со всех сторон толкали его,
так что, продвигаясь к дому на один шаг, он удалялся от него на два. В
который раз он повторял про себя переданные молочницей слова вдовы Леруж:
"Если понадобится, будет и больше".
- В том-то все дело, - бормотал он. - Вдова Леруж знала тайну, которую
какие-то богатые и высокопоставленные люди очень хотели бы скрыть. Она
держала их в руках - вот источник ее доходов. Шантажировала их, но, видать,
перегнула палку, и они ее убрали. Но что это за тайна и откуда она ее
знала? Возможно, в молодости она служила в богатом доме. И там увидела,
услышала или подметила что-то. Что? Очевидно, в этом замешана женщина. Быть
может, вдова была соучастницей любовных приключений своей хозяйки? Почему
бы и нет? В таком случае дело усложняется. Нужно отыскать не только эту
женщину, но и ее любовника - ведь он-то и нанес смертельный удар. Если я не
ошибаюсь, этот человек из дворян. Буржуа - тот просто нанял бы убийц. Этот
же не отступил, совершил убийство сам, обойдясь, таким образом, без
болтливых или глупых сообщников. Человек этот - крепкий орешек. Он дерзок и
хладнокровен: убийство исполнено превосходно. Малый не оставил никаких
более или менее серьезных следов. Без меня Жевроль уверовал бы в ограбление
и все завел бы в тупик. На счастье, неподалеку оказался я... Нет, нет, -
продолжал размышлять сыщик. - Все не так. Тут не просто любовная интрига,
тут хуже. Супружеская неверность! Да нет, слишком много времени прошло...
Папаша Табаре вошел в парадную дома. Привратник, сидевший у окна своей
каморки, увидел его в свете газового рожка.
- Смотри-ка, - сказал он, - хозяин вернулся.
- Сдается мне, - отозвалась его жена, - нынче вечером его прелестница
не пустила его на порог: вид у него удрученный, как никогда.
- Стыд и срам! - высказал суждение привратник. - Экий он растерзанный
да помятый. Вот до чего довели его красотки! В один прекрасный день наденут
на него смирительную рубашку и упрячут в сумасшедший дом.
- Гляди, гляди! Торчит столбом! - воскликнула жена.
Почтенный господин Табаре стоял без шляпы и, жестикулируя, бормотал:
- Нет, нить я еще пока не поймал... Уже тепло, но это не то.
Он поднялся по лестнице и позвонил, забыв, что в кармане у него ключ,
подходящий ко всем дверям в доме. Отворила экономка Манетта.
- Это вы? Так поздно!
- А? Что? - встрепенулся папаша Табаре.
- Я говорю, уже половина девятого, - отвечала экономка. - Я уж думала,
вы сегодня не вернетесь. Вы хоть обедали?
- Еще нет.
- Хорошо, что я держала обед на плите, можете садиться за стол.
Папаша Табаре сел и налил себе супу, однако тут же задумался и замер с
ложкой в руке, пораженный только что пришедшей мыслью.
"Ей-ей, у него не все дома, - подумала экономка. - Сидит дурак
дураком. И то сказать, разве человек в своем уме станет вести такую жизнь?"
Она коснулась его плеча и крикнула, точно глухому:
- Что же вы не едите? Вы не голодны?
- Голоден, голоден, - забормотал папаша Табаре, машинально стремясь
избавиться от голоса, гудевшего у него над ухом, - я хочу есть, потому что
с утра мне пришлось...
Он вдруг замолк, да так и остался сидеть с открытым ртом; взор его
блуждал в пространстве.
- Что пришлось?.. - переспросила Манетта.
- Разрази меня гром! - завопил старик, воздев сжатые кулаки к
потолку. - Нашел, разрази меня гром!
Его жест был столь внезапным и стремительным, что экономка несколько
струсила и попятилась к двери.
- Ну разумеется, - продолжал папаша Табаре. - Какие тут сомнения? У
них был ребенок!
Манетта поспешно приблизилась и спросила:
- Ребенок?
Тут старик вдруг заметил, что служанка все слышит.
- Ах, это вы? - сердито проговорил он. - Что вам здесь нужно? Как вы
осмелились торчать здесь и подслушивать, что я говорю? Сделайте одолжение,
отправляйтесь на кухню и не появляйтесь, пока не позову.
"Осерчал", - подумала Манетта и мгновенно исчезла.
Папаша Табаре снова сел к столу и принялся поспешно глотать вконец
остывший суп.
- Как же я об этом не подумал? - говорил он вслух. - До чего же слаб
человек! Мой ум состарился и притупился. Между тем дело ясно как день.
Обстоятельства совершенно очевидны.
Он позвонил в стоявший перед ним колокольчик; вошла служанка.
- Жаркое, - потребовал он, - и оставьте меня одного. Да, - продолжал
он, яростно разрезая баранью ногу. - Наверняка у них был ребенок. Дело же
было так. Вдова Леруж служит у богатой высокопоставленной дамы. Муж дамы,
возможно, моряк, отправляется в дальнее плавание. У дамы есть любовник,
она, забеременев от него, доверяется вдове Леруж и с ее помощью тайно
разрешается от бремени.
Тут папаша Табаре снова позвонил:
- Манетта! Десерт, и - вон отсюда.
Нужно признаться, что такой хозяин, как папаша Табаре, не заслуживал
столь искусной кухарки. Он затруднился бы сказать, что ему подавали на обед
или хотя бы что он ест сию минуту, а между тем это был грушевый компот.
- Но ребенок! - продолжал он вполголоса. - Что стало с ребенком? Быть
может, его убили? Нет, если бы вдова Леруж принимала участие в
детоубийстве, она не представляла бы опасности. Любовник пожелал, чтобы
ребенок жил, и его поручили заботам вдовы, которая его воспитала. Возможно,
потом ребенка у нее отобрали, однако остались доказательства его рождения и
существования. Тут я попал в цель. Отец - это мужчина в карете, а мать - та
женщина, что приезжала к вдове с красивым молодым человеком. Не сомневаюсь,
что ловкая вдовушка ни в чем не испытывала недостатка. Есть тайны, которые
стоят фермы в Бри. Она шантажировала двух человек. Понятно, что если она
позволяла себе такую роскошь, как любовник, то расходы ее с каждым годом
росли. Слаб человек! Сердцу не прикажешь! Но шантажистка перестаралась, и
все пошло прахом. Она стала угрожать, родители ребенка испугались и решили,
что с нею пора покончить. Но кто взялся исполнить это? Отец? Нет, он
слишком стар. Черт побери, конечно, сын! Хотел спасти мать, милый мальчик.
И вот вдова - хладный труп, а доказательства преданы огню.
Манетта же приникла ухом к замочной скважине и слушала, затаив
дыхание. Время от времени до нее доносились отдельные слова, восклицания,
удары кулака по столу - и все.
"Понятное дело, - думала она, - ему все женщины покоя не дают.
Пытаются убедить его, что он стал отцом".
Снедаемая любопытством, она не выдержала и рискнула приотворить дверь.
- Вы просили кофе, сударь, - робко произнесла она.
- Не просил, но принесите, - ответил папаша Табаре.
Он попытался выпить кофе одним глотком, но обжегся, и боль мгновенно
вернула его к действительности.
- Горячо, черт возьми! - проворчал он. - Проклятое дельце совсем
вывело меня из равновесия. Верно, я принимаю все слишком близко к сердцу.
Но кто, кроме меня, может, пользуясь только логикой, восстановить все, что
произошло? Уж, конечно, не бедняга Жевроль! То-то он будет посрамлен, то-то
будет злиться! А не навестить ли мне господина Дабюрона? Нет, рано еще.
Нынче ночью я должен обдумать некоторые обстоятельства, привести мысли в
порядок. С другой стороны, ежели я останусь здесь в одиночестве, вся эта
история приведет мою кровь в движение, а после столь плотной еды это грозит
несварением желудка. Пойду-ка проведаю госпожу Жерди - эти дни ей
нездоровилось, поболтаю с Ноэлем и немного развеюсь.
Папаша Табаре встал, надел сюртук, взял шляпу и трость.
- Вы уходите? - спросила Манетта.
- Да.
- Вернетесь поздно?
- Возможно.
- Но все же вернетесь?
- Понятия не имею.
Минуту спустя папаша Табаре звонил к своим друзьям.
Квартира г-жи Жерди была во всем под стать хозяйке. Г-жа Жерди
располагала средствами, а труды Ноэля, у которого уже появилось немало
клиентов, должны были в скором времени превратить эти средства в целое
состояние.
Жила г-жа Жерди крайне уединенно, и, если не считать друзей, которых
иногда приглашал к обеду Ноэль, в доме у нее бывало совсем немного
посетителей. Папаша Табаре, который запросто заглядывал к ней уже лет
пятнадцать, встречал там лишь приходского священника, старого учителя Ноэля
да брата г-жи Жерди, отставного полковника.
Когда все эти гости собирались вместе, что случалось не часто,
составлялась партия в бостон. В другие дни играли в пикет или империал.
Ноэль в гостиной не сидел. После обеда он уходил в кабинет - его кабинет и
спальня имели отдельный вход - и погружался в дела. За работой он
засиживался очень поздно. Зимою лампа у него иногда не гасла до рассвета.
Мать и сын жили лишь друг для друга. Все их знакомые охотно это
повторяли. Ноэля любили и почитали за ту заботу, какою он окружал мать, за
беспредельную сыновнюю преданность, за жертвы, на которые, по мнению
многих, он шел, живя в свои годы, словно старик. Обитатели дома с
удовольствием противопоставляли поведение столь серьезного молодого
человека поведению папаши Табаре, этого неисправимого старого шута, этого
мышиного жеребчика.
Что до г-жи Жерди, она за сыном света белого не видела. Со временем ее
любовь к нему превратилась в обожание. Она считала Ноэля воплощением
физических и духовных совершенств. Он казался ей каким-то высшим существом.
Стоило ему заговорить, она умолкала и слушала. Любое его слово было для нее
приказом. Любое его мнение она воспринимала как веление промысла божьего.
Заботиться о сыне, изучать его вкусы, угадывать его желания, окружать его
нежной теплотой - в этом заключался смысл ее существования. Она была прежде
всего мать.
- Госпожа Жерди принимает? - осведомился папаша Табаре у служанки,
открывшей ему дверь, и, не дожидаясь ответа, вошел, как к себе, уверенный,
что его появление будет не в тягость, а в радость.
В гостиной горела лишь одна свеча и заметен был беспорядок. Маленький
столик с мраморной столешницей, стоявший всегда посередине комнаты, был
сдвинут в угол. Большое кресло г-жи Жерди стояло у окна. На полу валялась
развернутая газета. Добровольный сыщик одним взглядом охватил всю эту
картину.
- Что-то случилось? - спросил он у служанки.
- И не говорите, господин Табаре; ну и страху мы натерпелись, ну и
натерпелись...
- В чем дело? Говори же!
- Вы знаете, что уже месяц хозяйка сильно хворает. Она почти не ест.
Сегодня утром она мне говорила...
- Ладно, ладно, что произошло вечером?
- После обеда хозяйка, как обычно, отправилась в гостиную. Села в
кресло и взяла одну из газет господина Ноэля. Только начала читать и вдруг
закричала, страшно закричала. Мы прибежали: хозяйка лежит на полу, словно
мертвая. Господин Ноэль взял ее на руки и отнес в спальню. Я хотела сходить
за врачом, но он мне сказал, что не надо, он, мол, знает, в чем дело.
- А как она сейчас?
- Пришла в себя. Во всяком случае, я так думаю, потому что господин
Ноэль услал меня. Я знаю только, что она сию минуту разговаривала, и даже
довольно громко, так что мне было слышно. Ах, господин Табаре, как все это
странно!
- Что странно?
- То, что она говорила господину Ноэлю.
- Так вы, красавица, подслушиваете под дверьми? - насмешливо спросил
папаша Табаре.
- Нет, клянусь вам, но госпожа кричала криком, что, мол...
- Дочь моя! - строго проговорил папаша Табаре. - Запомните,
подслушивать под дверью скверно, можете спросить у Манетты.
Смущенная служанка принялась оправдываться.
- Довольно, - прервал старик. - Возвращайтесь к своим занятиям.
Беспокоить господина Ноэля не нужно, я подожду его здесь.
С этими словами папаша Табаре, довольный преподанным уроком, поднял
газету и устроился в уголке у камина, поставив свечу поудобнее. Не прошло и
минуты, как он подскочил в кресле, вскрикнув от удивления и безотчетного
страха. Дело в том, что в глаза ему бросилась следующая заметка:
"Страшное преступление повергло в ужас деревню Ла-Жоншер. Некая вдова
Леруж, пользовавшаяся всеобщим уважением и любовью, была убита в
собственном доме. Своевременно предупрежденные представители правосудия
прибыли на место преступления; есть все основания надеяться, что полиция
напала на след преступника, совершившего это гнусное убийство".
- Разрази меня гром! - пробормотал папаша Табаре. - Неужели госпожа
Жерди...
Это было как вспышка молнии. Пожав плечами, старик снова опустился в
кресло и, устыдившись, заговорил сам с собою:
- Нет, решительно, на этом деле я совсем свихнулся. Только о вдове
Леруж и думаю, она мерещится мне повсюду.
Однако неосознанное любопытство заставило его пробежать газету. Кроме
этих нескольких строчек, он не нашел в ней ничего, что могло бы стать
причиной обморока, крика или даже малейшего волнения.
"Странное все же совпадение", - подумал неуемный сыщик. Только теперь
он заметил, что газета слегка надорвана и смята, словно ее судорожно сжала
чья-то рука.
- Странно! - повторил он.
В этот миг дверь, ведущая из спальни г-жи Жерди в гостиную,
отворилась, и на пороге появился Ноэль. Внезапная болезнь матери,
бесспорно, сильно отразилась на нем: он был чрезвычайно бледен; его обычно
бесстрастное лицо выдавало большое волнение. При виде папаши Табаре он,
казалось, удивился.
- Ах, дорогой Ноэль, - воскликнул старик, - развейте мое беспокойство
и скажите, как чувствует себя ваша матушка?
- Госпожа Жерди чувствует себя неплохо, насколько это возможно.
- Госпожа Жерди? - изумленно повторил старик, однако продолжал: - Я
вижу, вы пережили жестокое потрясение.
- В самом деле, - ответил адвокат, усаживаясь, - мне был нанесен
ужасный удар.
Ноэль явно прилагал большие усилия, чтобы спокойно слушать старика и
отвечать на его вопросы. Папаша Табаре, находясь в сильном волнении, ничего
этого не замечал.
- По крайней мере, дитя мое, - попросил он, - расскажите, как это
произошло.
Молодой человек помедлил, как бы обдумывая что-то. Он не был готов к
поставленному в лоб вопросу и колебался, не зная, как отвечать. Наконец он
сказал:
- Госпожу Жерди страшно поразило известие в газете о том, что женщина,
которую она любила, убита.
- Вот так так! - вскричал папаша Табаре.
Старик был до такой степени потрясен, что чуть было не проговорился о
своей тесной связи с полицией. Еще немного, и он воскликнул бы: "Как! Ваша
матушка знала вдову Леруж?" По счастью, он сдержался. Больших трудов стоило
ему скрыть свое удовлетворение: он был рад, что безо всяких трудов узнает
что-то о прошлом жертвы преступления в деревне Ла-Жоншер.
- Эта женщина была верной служанкой госпожи Жерди. Она была настолько
предана ей душой и телом, что бросилась бы за нее в огонь и воду.
- А вы, друг мой, знали эту почтенную женщину?
- Я очень давно ее не видел, - отвечал Ноэль, в голосе которого
сквозила глубокая печаль, - но знал ее и знал хорошо. Должен признаться, я
ее очень любил - она была моей кормилицей.
- Она? Эта женщина? - запинаясь, проговорил папаша Табаре.
На этот раз он пребывал в совершенном ошеломлении. Вдова Леруж -
кормилица Ноэля! Ну и повезло же ему. Само провидение выбрало его своим
орудием и направляло его руку. Теперь он узнает все, что ему нужно, все
сведения, которые полчаса назад он отчаялся где-либо добыть. Онемев от
изумления, папаша Табаре сидел перед Ноэлем. Вскоре, однако, он понял, что
должен сказать хоть что-нибудь, чтобы не ставить себя в неловкое положение.
- Большое несчастье, - пролепетал он.
- Не знаю, как для госпожи Жерди, - мрачно сказал Ноэль, - но для меня
это огромное горе. Удар, нанесенный этой несчастной, поразил меня в самое
сердце. Ее смерть, господин Табаре, развеяла в прах все мои мечты о будущем
и разрушила вполне законные надежды. Я собирался отомстить за жестокую
обиду, а смерть эта выбила у меня из рук оружие и ввергла в бессильное
отчаяние. Ах, как я несчастен!
- Вы? Несчастны? - воскликнул папаша Табаре, которого глубоко тронуло
горе его дорогого Ноэля. - Боже мой, отчего же?
- Я страдаю, - тихо сказал адвокат, - и притом жестоко. Не только из
страха, что справедливость не восторжествует, но и оттого, что остался
беззащитен перед клеветой. Теперь обо мне могут сказать, что я мошенник,
честолюбивый интриган без стыда и совести.
Папаша Табаре не знал, что и думать. Он не видел ничего общего между
честью Ноэля и преступлением, совершенным в деревушке Ла-Жоншер. В голове у
него роились тысячи смутных и тревожных мыслей.
- Успокойтесь, дитя мое, - произнес он. - Никакая клевета не в силах
вас запятнать. Смелее, черт возьми, разве у вас нет друзей? Разве я не с
вами? Доверьтесь мне, расскажите, что вас печалит, и, дьявол меня раздери,
если мы вдвоем...
Адвокат резко встал, воспламененный внезапным решением.
- Хорошо! - прервал он старика. - Вы узнаете все. Я и впрямь устал уже
хранить эту тайну, я задыхаюсь. Роль, которую я вынужден играть, тягостна и
оскорбительна. Мне нужен друг, способный утешить меня. Я нуждаюсь в
советчике, который мог бы меня ободрить. Человек ведь не судья себе, а это
преступление ввергло меня в бездну сомнений.
- Вы же знаете, - просто ответил папаша Табаре, - что я полностью в
вашем распоряжении, вы мне как сын. Располагайте мною без стеснения.
- Так знайте же... - начал адвокат. - Но нет, не здесь. Я не хочу,
чтобы нас услышали, пройдемте ко мне в кабинет.
IV
Когда Ноэль и папаша Табаре, плотно затворив за собою дверь, уселись в
комнате, где работал адвокат, старик забеспокоился.
- А вдруг вашей матушке что-нибудь понадобится? - спросил он.
- Если госпожа Жерди позвонит, придет служанка, - сухо ответил молодой
человек.
Это равнодушие, это холодное презрение озадачили папашу Табаре,
привыкшего, что сын и мать всегда нежны и предупредительны друг к другу.
- Бога ради, Ноэль, успокойтесь, - заговорил он, - не давайте волю
раздражению. Вы, как я вижу, немного повздорили с матушкой - назавтра все
позабудется. Оставьте же этот ледяной тон, которым вы говорите о ней.
Отчего вы с таким упорством называете ее госпожой Жерди?
- Отчего? - переспросил адвокат глухо. - Отчего?
Он встал, прошелся по кабинету и, вновь усевшись рядом со стариком,
проговорил:
- Оттого, господин Табаре, что она мне не мать.
Для старого сыщика эта фраза прозвучала как гром среди ясного неба. Он
был потрясен.
- Что вы! - произнес папаша Табаре тоном, каким отвергают
непозволительное предложение. - Что вы! Подумайте, что вы говорите, дитя
мое. Возможно ли, вероятно ли это?
- Да, это невероятно, - ответил Ноэль с некоторой напыщенностью, - в
это невозможно поверить, и тем не менее это так. Тридцать три года, с
самого моего рождения, эта женщина играет поразительную, постыдную комедию
ради блага сына - а у нее есть сын - и в ущерб мне.
- Друг мой... - начал папаша Табаре, перед которым замаячил призрак
вдовы Леруж.
Но Ноэль не слушал и, казалось, утратил способность что-либо понимать.
Этот молодой человек, столь хладнокровный, сдержанный и скрытный, не прятал
более своего гнева. Слова, которые срывались с его губ, подгоняли его, как
подгоняет добрую лошадь звон бубенчиков на ее сбруе.
- Ни один человек на свете, - продолжал он, - не ошибался столь
жестоко, как я, и не был столь гнусно одурачен! Я так любил эту женщину,
так изощрялся, чтобы выразить ей свою привязанность, я принес ей в жертву
свою молодость. Как она, должно быть, смеялась надо мной! Ее гнусное
преступление началось в тот день, когда она впервые взяла меня на руки. И
все эти годы она играла свою отвратительную роль, не выходя из нее ни на
минуту. Ее любовь ко мне была лицемерием, преданность - притворством,
ласки - ложью! А я обожал ее! Почему я не могу взять назад всю нежность,
которой отвечал на ее поцелуи? Сколько героических усилий, сколько хлопот
употребила она на обман, на двоедушие! А цель ее была - побеззастенчивей
предать меня, обобрать, ограбить, чтобы ее внебрачный сын получил все, что
принадлежало мне: благородное имя, огромное состояние...
"Дело идет к развязке", - подумал папаша Табаре, в котором проснулся
сотрудник Жевроля. Вслух же он произнес:
- Все это весьма серьезно, дорогой Ноэль, чрезвычайно серьезно.
Приходится допустить, что госпоже Жерди присущи дерзость и
предприимчивость, какие редко бывают свойственны женской натуре. Поэтому у
меня возникает предположение, что ей кто-то советовал, помогал, кто-то ее,
быть может, склонял на это. Кто ее соучастники? Ведь не могла же она
действовать в одиночку! Возможно, ее муж...
- Ее муж! - прервал адвокат с горьким смешком. - Вы тоже попались на
удочку со вдовством. Никакого мужа никогда не было, блаженной памяти
господина Жерди не существовало в природе. Я незаконнорожденный, дорогой
господин Табаре: Ноэль, сын девицы Жерди и неизвестного отца.
- Господи! - воскликнул старик. - Так, значит, поэтому четыре года
назад расстроился ваш брак с мадемуазель Левернуа?
- Да, мой друг, именно поэтому. Как я страдал, что не могу жениться на
девушке, которую любил! Однако тогда я не досадовал на ту, что называла
себя моей матерью. Она плакала, винилась, сокрушалась, а я, простодушный,
утешал ее, как мог, осушал ей слезы, оправдывал ее в ее собственных глазах.
Нет, мужа у нее не было... Разве у таких женщин, как она, бывают мужья? Она
была любовницей моего отца; пресытившись, он ее бросил, швырнув триста
тысяч франков - плату за доставленные ему удовольствия.
Ноэль, наверное, еще долго продолжал бы свои неистовые обличения, не
останови его папаша Табаре. Старик чувствовал: история эта точь-в-точь
похожа на ту, что он сам недавно вообразил, и, весь во власти суетного
нетерпения, жаждал узнать, правильно ли он угадал, а между тем прежде всего
надо было подумать о несчастном Ноэле.
- Дитя мое, - сказал он, - не будем отдаляться от предмета нашего
разговора. Вы спрашивали у меня, что делать. Быть может, я единственный,
кто способен дать вам действительно добрый совет. Ближе к делу. Как вы
узнали об этом? Есть ли у вас доказательства и где они?
Решительный тон старика должен был бы насторожить Ноэля, но тот не
обратил на это никакого внимания. Времени остановиться и поразмыслить у
него не было. Он поспешил ответить:
- Я знаю об этом уже три недели. Открытие это я сделал случайно. У
меня есть серьезные косвенные улики, но косвенные улики ничего не решают.
Одно слово вдовы Леруж, одно только ее слово сделало бы их неопровержимыми.
Ее убили, и она не сможет повторить это слово, но мне она его сказала. Я
знаю, теперь госпожа Жерди будет все отрицать, даже стоя на эшафоте. Отец,
разумеется, будет свидетельствовать против меня... Я уверен в своей
правоте, у меня есть доказательства, однако это преступление обесценивает
мою уверенность и разбивает во прах все мои доказательства.
- Расскажите-ка мне лучше все по порядку, - после минутного раздумья
произнес папаша Табаре, - понимаете, все. Старики могут дать порой хороший
совет. Посмотрим.
- Три недели назад, - начал Ноэль, - мне понадобились кое-какие старые
документы, и я открыл секретер госпожи Жерди. Задев нечаянно полку, я
рассыпал бумаги, среди которых оказалась связка писем. Не знаю, что
побудило меня развязать ее, но, снедаемый необоримым любопытством, я прочел
первое попавшееся письмо.
- И напрасно, - неодобрительно отозвался папаша Табаре.
- Согласен, но как бы то ни было, я его прочел. Первых десяти строчек
оказалось достаточно, чтобы я понял: это письма моего отца, имя которого
госпожа Жерди, несмотря на все мои увещевания, скрывала от меня. Вы должны
понять, что я почувствовал. Я забрал связку, заперся в кабинете и прочел
всю переписку от начала до конца.
- И вы жестоко наказаны за это, мое бедное дитя!
- Это верно, но кто бы смог устоять? Письма эти разбили мне сердце, но
в них я нашел доказательства того, о чем только что рассказал вам.
- Вы, я надеюсь, их сохранили?
- Они здесь, господин Табаре, - ответил Ноэль. - Чтобы дать мне совет,
вы должны знать суть дела, поэтому я прочту их вам.
Адвокат выдвинул ящик письменного стола, нажал в глубине скрытую
пружину и достал связку писем из потайного отделения, устроенного в
столешнице.
- Разумеется, - продолжал он, - я не стану знакомить вас с
несущественными подробностями, хотя и они кое-что добавляют к общей
картине. Я прочту лишь самое важное, непосредственно относящееся к делу.
Сгорая от нетерпения, папаша Табаре устроился в кресле поудобнее.
Глаза и все его лицо выражали напряженное внимание. Адвокат довольно долго
перебирал письма и, выбрав наконец одно, начал читать; хотя он старался
хранить спокойствие, голос его временами дрожал.
- "Любимая моя Валери!" Валери, - пояснил он, - это госпожа Жерди.
- Знаю, знаю, не останавливайтесь.
Ноэль продолжал:
"Любимая моя Валери!
Сегодня счастливый день. Утром я получил твое письмо, моя милая; я
покрыл его поцелуями, перечел сто раз, и теперь оно заняло свое место там
же, где и другие, - у меня в сердце. Я чуть не умер от радости, друг мой.
Значит, ты все же не ошиблась, значит, это правда! Наконец милостивое небо
увенчало нашу страсть. У нас будет сын.
У меня будет сын от моей обожаемой Валери, ее живой образ! Ах, почему
нас разделяет столь огромное расстояние? Отчего у меня нет крыльев? Я
прилетел бы к тебе, упал бы в твои объятия, опьяненный сладостным
влечением! Никогда еще я не проклинал так злополучный союз, навязанный мне
жестокими родителями, которых не смогли тронуть мои слезы. Я не в силах
сдержать свою ненависть к этой женщине, что вопреки моей воле носит мое
имя, к этой невинной жертве наших бесчеловечных родителей. И в довершение
моих мук она тоже собирается сделать меня отцом. Как описать ту боль, что я
испытываю, ожидая появления на свет этих детей.
У одного из них, сына той, к которой я отношусь столь нежно, не будет
ни отца, ни даже отцовской фамилии, поскольку закон, беспощадный к
чувствительным душам, не позволяет мне признать его. В то же время другой,
рожденный ненавистной мне супругой, будет единственно благодаря своему
рождению богат, знатен, окружен любовью и уважением и займет высокое
положение в свете. Мне невыносима мысль о столь ужасающей несправедливости.
Но что сделать, чтобы исправить ее? Не знаю, но уверен, что я ее исправлю.
Желанная, дорогая, любимая, тебе должна достаться лучшая доля; так будет,
потому что я этого хочу".
- Когда написано это письмо? - поинтересовался папаша Табаре, хотя
содержание письма давало об этом некоторое представление.
- Взгляните, - отвечал Ноэль и протянул старику листок.
Тот прочел: "Венеция, декабрь 1828 года".
- Вы, конечно, понимаете, - продолжал адвокат, - всю важность этого
первого письма. В нем кратко изложены все обстоятельства. Отец, которого
принудили вступить в брак, обожает свою любовницу и питает отвращение к
жене. Примерно в одно и то же время обе женщины оказываются беременны, и
чувства отца к детям, которые должны родиться, вполне ясны. В конце письма
у него возникает замысел, который позже, вопреки всем законам божеским и
человеческим, он не побоится осуществить.
Адвокат заговорил красноречиво, словно в суде, но папаша Табаре
поспешил его прервать.
- Нет смысла в это углубляться, - сказал он. - Из того, что вы
прочитали, все достаточно ясно. Я не дока в подобных материях и слушал, как
если бы был простым присяжным; тем не менее мне все совершенно понятно.
- Несколько писем я пропущу, - отозвался Ноэль, - и перейду к
датированному двадцать третьим января тысяча восемьсот двадцать девятого
года. Письмо очень длинное и в большей части не имеет отношения к тому, чем
мы занимаемся. Однако я нашел два отрывка, которые характеризуют медленную
и непрерывную работу мысли моего отца.
"Рок, более могущественный, нежели мое желание, удерживает меня здесь,
но я с тобой, любимая Валери. Вновь и вновь мысль моя возвращается к
обожаемому сыну, свидетельству нашей любви, который трепещет у тебя под
сердцем. Пекись, друг мой, пекись о своем здоровье - оно теперь драгоценно
вдвойне. Тебя умоляет об этом твой возлюбленный, отец твоего ребенка.
Последняя страница твоего ответного письма пронизала болью мое сердце. Как
ты ко мне несправедлива, когда беспокоишься о судьбе нашего ребенка! Боже
всемогущий! Ты же меня любишь, знаешь и все равно беспокоишься!"
- Я пропущу две страницы любовных признаний, - сообщил Ноэль, - и
прочту несколько последних строк.
"Беременность графини становится все невыносимее для меня. Несчастная!
Я ненавижу ее и вместе с тем жалею. Мне кажется, она догадывается о
причинах моей печали и холодности. Своею робкой покорностью, неизменной
нежностью она словно просит прощения за наш союз. Бедная жертва! Быть
может, и она до венца отдала свое сердце другому. В таком случае наши
судьбы схожи. Надеюсь, ты с твоим добрым сердцем простишь мне эту жалость".
- Это он о моей матери, - дрожащим голосом произнес адвокат. - Святая!
А он еще просит прощения за жалость, которую она вызывала. Бедняжка! -
Ноэль провел ладонью по глазам, как бы смахивая слезы, и добавил: - Ее уже
нет в живых.
Несмотря на сжигавшее его нетерпение, папаша Табаре не посмел
произнести ни слова. К тому же он искренне сочувствовал глубокому горю
своего молодого друга и уважал это горе. После долгого молчания Ноэль
поднял голову и снова взялся за письма.
- Из следующих писем явствует, - сказал он, - что отец был озабочен
судьбой своего незаконнорожденного сына. Читать их я, однако, не стану. Но
вот что поразило меня в письме, посланном из Рима 5 марта 1829 года:
"Мой сын, наш сын! Вот моя единственная и неотступная забота. Как
обеспечить ему то будущее, о каком я мечтаю? В прежние времена у знати
таких забот не было. Я пошел бы к королю, и одно его слово обеспечило бы
ребенку положение в обществе. Сегодня же король, с трудом управляющий
мятежными подданными, не может ничего. Дворянство утратило все права, и к
благороднейшим людям относятся, как к последним мужикам".
- А вот, немного ниже:
"Мне радостно представлять себе, каким вырастет наш сын. От матери он
унаследует душу, ум, красоту, очарование, всю ее прелесть. От отца -
гордость, мужество, все признаки высокого рода. Каким будет другой? Я
содрогаюсь, думая об этом. Ненависть может порождать лишь чудовищ. Силой и
красотой господь наделяет только детей, зачатых среди восторгов любви".
- Чудовище - это я! - воскликнул адвокат со скрытым гневом. - А
другой... Но хватит об этом, все это лишь предшествовало ужасному деянию. Я
только хотел показать вам, какие уродливые формы приобрела страсть отца. Мы
уже близки к цели.
Папашу Табаре изумляла пылкость любви, пепел которой ворошил Ноэль.
Быть может, он принял эту историю так близко к сердцу потому, что вспомнил
свою молодость. Он понимал, насколько неодолима может быть такая страсть, и
содрогался, угадывая, что последует дальше.
- А вот, - заговорил Ноэль, держа в руке листок бумаги, - уже кое-что
другое: не новое бесконечное послание, вроде тех, отрывки из которых я вам
читал, а короткое письмецо. Отправлено оно в начале мая, на нем штемпель
Венеции. Оно лаконично и тем не менее решительно.
"Дорогая Валери!
Сообщи мне, по возможности поточнее, когда могут произойти роды. Жду
твоего ответа с нетерпением, которое, полагаю, тебе понятно, если ты
догадалась, какие планы я строю относительно нашего ребенка".
- Не знаю, - сказал Ноэль, - поняла ли госпожа Жерди. Во всяком
случае, ответила она без промедления: вот что писал отец четырнадцатого
числа:
"Твой ответ, моя дорогая, таков, что о лучшем и мечтать нельзя. Теперь
я вижу, что задуманный мною план вполне осуществим. Я понемногу начинаю
обретать спокойствие и уверенность. Наш сын будет носить мое имя, и мне не
придется с ним разлучаться. Он будет воспитываться подле меня, в моем доме,
у меня на глазах, я буду сажать его на колени, брать на руки. Достанет ли у
меня сил вынести столь безграничное счастье? Душа моя приучена к горю,
привыкнет ли она к радости? О моя обожаемая, о мое драгоценное дитя, не
бойтесь ничего, в сердце у меня хватит места для вас обоих! Завтра я
отправляюсь в Неаполь, откуда напишу тебе более подробно. Что бы ни
случилось, даже если мне придется пожертвовать доверенными мне важными
делами, к торжественному часу я поспею в Париж. Присутствие мое удвоит твое
мужество, сила моей любви уменьшит твои страдания..."
- Прошу извинить, что прерываю вас, Ноэль, - заговорил папаша
Табаре, - но скажите, какие серьезные причины удерживали вашего отца за
границей?
- Мой отец, - ответил адвокат, - несмотря на свой возраст, был другом
и доверенным лицом Карла Десятого, который поручил ему секретную миссию в
Италии. Мой отец - граф Рето де Коммарен.
- Черт возьми! - воскликнул старик и, словно для того, чтобы лучше
запомнить, несколько раз повторил: - Рето де Коммарен.
Ноэль замолчал. Он, казалось, обуздал свою ярость и впал в уныние,
словно человек, который принял решение примириться с судьбой и не отражать
нанесенный ею удар.
- В середине мая, - продолжал он, - мой отец находился в Неаполе.
Именно там этот осмотрительный, благоразумный человек, достойный дипломат,
дворянин осмеливается, поддавшись безрассудной страсти, доверить бумаге
свой чудовищный план. Слушайте хорошенько.
"Моя любимая!
Это письмо передаст тебе Жермен, мой старый камердинер. Я посылаю его
в Нормандию с весьма щекотливым поручением. Он из тех слуг, которым можно
безоглядно доверять.
Пришло время открыть тебе планы, касающиеся моего сына. Самое позднее
через три недели я буду в Париже. Если я не обманываюсь в своих
предположениях, вы с графиней разрешитесь от бремени в одно и то же время.
Несколько дней разницы никоим образом не повлияют на мои замыслы.
Вот что я решил. Оба моих ребенка будут предоставлены попечениям
кормилиц из N., где находятся почти все мои имения. Одна из этих женщин, за
которую Жермен ручается и к которой я его посылаю, будет посвящена в наши
планы. Ей мы и поручим заботы о нашем сыне. Обе женщины покинут Париж в
один день, при этом Жермен поедет с той, что будет опекать сына графини.
Заранее подстроенное происшествие заставит обеих женщин заночевать в
пути. Жермен устроит так, что спать им придется на одном постоялом дворе и
даже в одной комнате.
Ночью наша кормилица подменит детей в колыбели.
Я предусмотрел все меры предосторожности, чтобы наша тайна не
обнаружилась. Проезжая через Париж, Жермен должен заказать совершенно
одинаковые пеленки для обоих новорожденных. Помоги ему советом.
Твое материнское сердце, милая Валери, быть может, обливается кровью
при мысли о том, что ты будешь лишена невинных ласк своего ребенка. Пускай
же тебя утешит мысль о судьбе, которая ему уготована благодаря твоей
жертве. Никакая, даже самая пылкая материнская нежность не заменит ему
грядущих благ. Что же до другого ребенка, я знаю твою добрую душу, ты
полюбишь его. Разве не будет это еще одним доказательством ...
