Эмиль Габорио. Дело вдовы Леруж
страница №6
...тельности. В случаях, подобных нашему, удары следуетнаносить только наверняка, а мы располагаем лишь предположениями... Да,
разумеется, весьма убедительными, но все же предположениями. А вдруг мы
заблуждаемся? К сожалению, правосудие никогда не может полностью исправить
свою ошибку. Длань его, несправедливо опустившись на невинного, оставляет
на нем несмываемое клеймо. И пускай правосудие признает, что оно
заблуждалось, пускай оно объявит об этом во всеуслышание - тщетно.
Бессмысленное, тупое общественное мнение не простит человека, который
подозревался в убийстве.
Папаша Табаре выслушивал эти рассуждения, испуская тяжкие вздохи.
Его-то не остановили бы столь ничтожные доводы.
- Наши подозрения имеют под собой почву, - продолжал следователь, - я
в этом убежден. Но что, если они несправедливы? Тогда наша поспешность
обернется для этого молодого человека ужасным несчастьем. Вдобавок огласка,
скандал! Подумали вы об этом? Вы не представляете себе, какой урон подобный
промах может нанести правосудию, а ведь его сила зиждется на всеобщем к
нему уважении. Ошибка вызовет разговоры, привлечет всеобщее пристальное
внимание и возбудит недоверие к нам, и это в наши-то времена, когда все умы
и так слишком предубеждены против законной власти.
И, облокотясь на столик, г-н Дабюрон, казалось, ушел в размышления.
"Вот не везет, - думал папаша Табаре. - Я нарвался на труса. Надо
действовать, а он болтает. Надо подписать постановление, а он теории
разводит. Мое открытие его оглушило, и он испугался. Я-то думал, когда
бежал к нему, что он будет в восторге. Ничуть не бывало. Он с удовольствием
выложил бы луидор из собственного кармана, лишь бы сделать так, чтобы меня
не привлекали к этому делу: тогда бы он ничего не знал и спокойно спал в
неведении. И так всегда: всем им хочется, чтобы к ним в сети угодил косяк
мелкой рыбешки, а крупной рыбы им и даром не надо. Крупные рыбы опасны, их
лучше выпустить на волю".
- Быть может, - вслух произнес г-н Дабюрон, - быть может, довольно
будет постановления на обыск и вызова в суд?
- Тогда все пропало! - вскричал папаша Табаре.
- Почему же?
- Ах, господин следователь, вы, наверно, понимаете это лучше, чем я,
жалкий старик. Мы имеем дело с самым что ни на есть хитроумным и тонким
предумышленным убийством. Счастливая случайность навела нас на след
преступника. Если мы дадим ему время опомниться, он от нас ускользнет.
Вместо ответа следователь кивнул головой, что можно было истолковать
как согласие.
- Каждому ясно, - продолжал папаша Табаре, - что наш противник человек
незаурядной силы, поразительного хладнокровия, изумительной ловкости. Этот
негодяй несомненно все предусмотрел, абсолютно все, вплоть до совершенно
невероятной возможности, что на него падет подозрение. Уж он-то обо всем
позаботился. Если вы, господин следователь, ограничитесь повесткой в суд,
негодяй спасен. Он предстанет перед судом, как ни в чем не бывало,
невозмутимый, словно речь пойдет о дуэли. Он запасется таким надежным
алиби, что не подкопаешься. Докажет, что провел вечер и ночь с вторника на
среду в обществе самых высокопоставленных лиц. Выяснится, что обедал он с
графом таким-то, играл в карты с маркизом имярек, ужинал с герцогом
как-бишь-его; причем баронесса такая и виконтесса сякая глаз с него не
сводили... И все будет сыграно как по нотам и рассчитано с такой точностью,
что нам придется распахнуть перед ним двери, да еще с извинениями провожать
его по лестнице. Победить его можно только одним способом: застигнуть
врасплох, чтобы он не успел опомниться и приготовиться. Надо упасть как
снег на голову, застать его спящим, увести прежде, чем он опомнится, и
сразу же допросить, еще тепленького. Это единственный способ пролить свет
на преступление. Эх, стать бы мне на один денек судебным следователем!
Папаша Табаре осекся, опасаясь, не проявил ли он неуважения к
следователю. Но г-н Дабюрон, казалось, нисколько не обиделся.
- Продолжайте, - поощрительно произнес он, - продолжайте.
- Допустим, - подхватил старый сыщик, - я стал судебным следователем.
Я посылаю арестовать этого типа, и через двадцать минут он уже у меня в
кабинете. Я не стану терять время, предлагая ему всякие вопросы с подвохом.
Нет, я пойду напролом. Прежде всего, обрушу на него всю тяжесть своей
уверенности. Изрядный груз! Я докажу ему, что знаю все, докажу с такой
ясностью, очевидностью, так непреложно, что он сдастся - ему просто ничего
больше не останется. И допрашивать я его не стану. Не дам ему и рта
раскрыть, а заговорю первый. И вот что я ему скажу. Вы, любезнейший,
представляете мне алиби? Превосходно! Но мы это средство знаем, имели с ним
дело. Испытанный прием! Время смотрят по часам, которые спешат или отстают.
Ладно, согласен, сотня человек не спускала с вас глаз. А вы между тем
действовали вот как: в восемь часов двадцать минут вы ловко исчезли. В
восемь тридцать пять сели в поезд на вокзале Сен-Лазар. В девять вышли из
вагона на вокзале в Рюэйле и пошли по дороге, ведущей в Ла-Жоншер. В девять
пятнадцать постучались в окошко вдовы Леруж, она вам отворила, и вы
попросили у нее поесть и, главное, выпить. В девять двадцать пять вы
вонзили ей между лопаток остро заточенный кусок клинка, перевернули весь
дом вверх дном и сожгли некие бумаги, сами знаете какие. Затем, завернув
все ценности в салфетку и прихватив ее с собой, чтобы создать видимость
ограбления, вы вышли и заперли дверь на два оборота.
Дойдя до Сены, вы бросили узелок в воду, пешком вернулись на станцию и
в одиннадцать часов преспокойно уехали. Все прошло как по маслу. Вы не учли
только двух противников: хитреца сыщика по прозвищу Загоню-в-угол и
другого, еще более опасного, имя которому - случай. Эти-то двое вас и
погубили. Вдобавок вы совершили промах, оставшись в чересчур изящных
ботинках, в жемчужно-серых перчатках и не избавившись от шелкового цилиндра
и зонтика. А теперь сознавайтесь, так будет быстрее, а я разрешу вам дымить
в тюрьме вашими любимыми превосходными сигарами, которые вы всегда курите с
янтарным мундштуком".
Папашей Табаре овладело такое вдохновение, что, казалось, он вырос
дюйма на два. Он взглянул на следователя, словно ожидая увидеть у него на
лице одобрительную улыбку.
- Вот так я ему и сказал бы, - продолжал он, переведя дыхание. - И
если только этот человек не окажется в тысячу раз сильнее, чем я думаю,
если только он не из бронзы, не из мрамора, не из стали, я повергну его во
прах и добьюсь признания.
- А если он окажется из бронзы? Если не повергнется во прах? Что вы
будете делать?
Этот вопрос явно озадачил полицейского.
- Проклятие! - пробормотал он. - Ну, не знаю... Посмотрю, подумаю...
Да нет, он признается!
После изрядно затянувшегося молчания г-н Дабюрон взял перо и поспешно
черкнул несколько строк.
- Сдаюсь, - произнес он. - Решено, господин Альбер де Коммарен будет
арестован. Но понадобится время на всякие формальности, на обыск, да и мне
тоже необходимо кое-что сделать. Я хотел бы прежде допросить его отца,
графа де Коммарена, и этого молодого адвоката, вашего друга, господина
Ноэля Жерди. Мне нужны письма, которыми он располагает.
При имени Жерди лицо папаши Табаре омрачилось и на нем обозначилось
выражение комичнейшего беспокойства.
- Черт бы меня побрал! - воскликнул он. - Этого-то я и боялся.
- Чего же? - удивился г-н Дабюрон.
- Что вам понадобятся письма Ноэля. Естественно, он узнает, кто навел
полицию на след преступника. Хорошо же я буду выглядеть! Разумеется, его
права будут признаны благодаря мне, не правда ли? Как по-вашему, будет он
мне благодарен? Да ничуть не бывало! Он проникнется ко мне презрением! Он
станет меня избегать, едва узнает, что господин Табаре, рантье, и сыщик
Загоню-в-угол - одно и то же лицо. Слаб человек! Через неделю мои ближайшие
друзья перестанут подавать мне руку. Как будто это не великая честь -
служить правосудию!.. Придется мне переехать в другой квартал, сменить
имя...
Огорчение его было так велико, что он чуть не плакал. Г-н Дабюрон был
тронут.
- Успокойтесь, дорогой господин Табаре, - произнес он. - Лгать я не
стану, но поведу дело так, чтобы ваш любимец, ваш приемный сын ничего не
узнал. Я дам ему понять, что на его след меня навели бумаги, найденные в
доме вдовы Леруж.
Окрыленный папаша Табаре схватил руку следователя и поднес ее к губам.
- Ах, благодарю вас, сударь, - вскричал он, - тысячу раз благодарю! Вы
так великодушны, вы... А я-то недавно еще... Но довольно! Если позволите, я
буду присутствовать при аресте; хотелось бы принять участие в обыске.
- Я и сам думал вас об этом просить, господин Табаре, - отвечал
следователь.
Лампы чадили, свет их потускнел, крыши домов побелели. Занимался день.
Вдали уже слышался шум утренних повозок. Париж просыпался.
- Раз мы решили действовать, - заметил г-н Дабюрон, - нельзя терять ни
минуты. Сейчас я должен повидаться с императорским прокурором, даже если
ради этого мне придется поднять его с постели. От него поеду прямо во
Дворец правосудия. Я буду там к восьми часам. Приезжайте туда к этому же
времени, господин Табаре, и ждите моих распоряжений.
Сыщик поблагодарил и стал прощаться. Но тут вошел слуга г-на Дабюрона.
- Этот пакет, сударь, - сказал он хозяину, - доставил только что
буживальский жандарм. Он ждет ответа в прихожей.
- Превосходно, - отвечал следователь. - Узнайте у него, не нужно ли
ему чего, да угостите стаканом вина. - С этими словами он вскрыл пакет и
воскликнул:
- Глядите-ка, письмо от Жевроля!
Письмо гласило:
"Господин судебный следователь!
Имею честь уведомить вас, что напал на след человека с серьгами. Узнал
я о нем у хозяина винной лавки, где засиживаются местные пьянчуги. В
воскресенье утром, выйдя от вдовы Леруж, в эту лавку заглянул человек,
которого мы ищем. Сначала он взял две литровые бутылки вина и расплатился.
Потом хлопнул себя по лбу и сказал: "Ну и болван! Совсем забыл, что завтра
именины корабля". И тут же купил еще три бутылки. Я справился в календаре,
корабль называется "Сен-Марен". Еще я выяснил, что он гружен зерном.
Одновременно с этим письмом пишу в префектуру, чтобы в Париже и Руане были
предприняты поиски. Они наверняка принесут плоды.
Примите, милостивый государь..."
- Бедняга Жевроль! - воскликнул папаша Табаре, разразившись хохотом. -
Он точит саблю, а сражение уже выиграно. Не хотите ли, господин
следователь, положить конец его поискам?
- Ни в коем случае! - отвечал г-н Дабюрон. - Пренебрежение к мелочам
нередко оборачивается непоправимой ошибкой. Кто может знать, какие новые
сведения сообщит нам этот человек?
VI
В тот же самый день, когда было обнаружено преступление в Ла-Жоншер, в
тот самый час, когда папаша Табаре проводил осмотр комнаты убитой, виконт
Альбер де Коммарен садился в экипаж - он ехал на Северный вокзал встречать
отца.
Виконт был страшно бледен. Обострившиеся черты лица, мрачный взгляд,
бескровные губы свидетельствовали либо о невыносимой усталости, либо о
чрезмерных излишествах в наслаждениях, либо о безумной тревоге.
Впрочем, в особняке вся прислуга обратила внимание, что вот уже пять
дней, как молодой хозяин совершенно переменился. Разговаривал он через
силу, почти ничего не ел и настрого запретил входить к нему.
Камердинер виконта заметил, что эта перемена, слишком стремительная,
чтобы не бросаться в глаза, произошла утром в воскресенье после визита
некоего сьера Жерди, адвоката, проведшего в библиотеке почти три часа.
Виконт, до прихода этого человека веселый, как скворец, после его
ухода стал бледнее смерти, и эта чудовищная бледность больше не сходила с
его лица.
Отправляясь на вокзал, он, казалось, и передвигался-то с трудом, по
каковой причине Любен, камердинер, упорно уговаривал его не выходить из
дому. Выйти на холод - это же страшная неосторожность. Гораздо разумнее
лечь в постель и выпить чашечку липового отвара.
Но граф де Коммарен крайне ревностно относился к внешним проявлениям
сыновнего долга. Этот человек скорей простил бы сыну самые невероятные
безрассудства, самую гнусную распущенность, нежели то, что он именовал
непочтительностью. О своем прибытии он оповестил за сутки телеграммой,
которая должна была поднять по тревоге всех обитателей особняка, и
отсутствие Альбера на вокзале возмутило бы его сильней, чем самое
непристойное оскорбление.
Минут пять виконт прохаживался по залу ожидания, наконец колокол
возвестил о прибытии поезда. Двери, выходящие на перрон, распахнулись, и
через них потоком пошли пассажиры.
Как только сутолока чуть уменьшилась, появился граф в сопровождении
слуги, который нес огромную дорожную шубу из дорогого меха.
Граф де Коммарен выглядел лет на десять моложе своего возраста. В
бороде и все еще густых волосах лишь кое-где поблескивала седина. Был он
высок и сух, ходил, ни капли не горбясь, высоко неся голову, но в нем не
было ничего от той неприятной британской чопорности, которой так завистливо
восхищаются наши юные "джентльмены". У него была благородная осанка и
легкая поступь. Такие сильные и очень красивые руки бывают только у
человека, чьи предки в течение веков привыкли орудовать шпагой. Тот, кто
стал бы изучать правильное лицо графа, обнаружил бы в нем странный
контраст: черты его дышали добродушием, на устах играла улыбка, но светлые
глаза пылали яростной гордыней.
Этот контраст объяснял тайну его натуры.
Столь же нетерпимый, как маркиза д'Арланж, граф шел в ногу с веком или
по крайней мере делал вид, будто идет в ногу.
Так же как маркиза, он презирал всех, кто не был дворянского рода,
только презрение свое выражал по-другому. Маркиза демонстрировала
пренебрежение надменно и грубо, граф прикрывал его утонченной, прямо-таки
чрезмерной и унижающей вежливостью. Маркиза с радостью бы "тыкала" своим
поставщикам. А вот в доме графа его архитектор как-то уронил зонтик, и граф
поспешно кинулся его поднимать.
Старая маркиза прожила жизнь с завязанными глазами, с заткнутыми
ушами, у графа же в этом смысле было отличное зрение, и видел он очень
хорошо, притом обладал не менее тонким слухом. Она была глупа и совершенно
лишена здравого смысла; он был умен, имел, можно сказать, широкие взгляды и
определенные идеи. Она мечтала о возврате своих несуразных прав, о
реставрации монархических нелепостей, полагая, что время можно прокрутить
назад, как стрелки часов; он стремился к практическим целям, например, к
власти, и был искренне убежден, что его партия еще сможет вновь захватить и
сохранить ее, а затем медленно, незаметно, но окончательно восстановить все
утраченные привилегии.
Но, в общем-то, они поладили бы друг с другом.
Иначе говоря, граф являл собой приукрашенный портрет определенной
части общества, маркиза была карикатурой на нее.
Следует добавить, что при общении с равными себе г-н де Коммарен
избавлялся от своей уничижительной вежливости. Именно тогда проявлялся его
подлинный характер - надменный, упрямый, неуступчивый; на любое
противоречие граф реагировал, как племенной жеребец на укус слепня.
Дома он был сущий деспот.
Увидев отца, Альбер поспешил к нему. Они обменялись рукопожатиями,
поцеловались с видом столь же благородным, сколь и церемонным, а потом с
минуту еще обменивались приветствиями и банальными фразами касательно
поездки и возвращения.
И похоже, только после этого г-н де Коммарен заметил, какая
разительная перемена произошла в облике его сына.
- Виконт, вы больны? - поинтересовался он.
- Нет, - лаконично ответил Альбер.
Граф произнес: "А!" - и дернул головой; это движение, ставшее у него
чем-то вроде тика, выражало крайнюю степень недоверия. После этого он
повернулся к своему слуге и отдал несколько коротких распоряжений.
- А теперь, - вновь обратился он к сыну, - едем скорей в особняк. Мне
не терпится почувствовать себя дома, да и поел бы я с удовольствием. У меня
сегодня во рту ни крошки не было, если не считать чашки отвратительного
бульона в каком-то буфете.
Граф де Коммарен приехал в Париж в убийственном настроении. Поездка в
Австрию не принесла тех результатов, на какие он надеялся.
Ко всему прочему он навестил по дороге одного из своих старинных
друзей и имел с ним такой жаркий спор, что они расстались, не подав друг
другу руки.
Отец и сын уселись в карету, лошади взяли в галоп, и граф тут же
обратился к теме, не дававшей ему покоя.
- Я порвал с герцогом де Сермезом, - сообщил он Альберу.
- Мне кажется, - отвечал Альбер без малейшего намека на насмешку, -
это происходит всякий раз, стоит вам пробыть вместе больше часа.
- Верно, но на сей раз это окончательно. Я прожил у него четыре дня в
состоянии крайнего раздражения. Отныне я перестал его уважать. Вы
представляете, виконт, Сермез продает Гондрези, едва ли не лучшие свои
земли на севере Франции. Он сводит лес, выставляет на продажу с торгов
замок, в котором живет. Обитель принцев станет сахарным заводом! Он все
превращает в деньги, чтобы увеличить, как он заявляет, свой доход, чтобы
купить ренту, акции, облигации.
- И это причина вашего разрыва? - спросил не слишком удивленный
Альбер.
- Разумеется. По-вашему, она неосновательна?
- Но вы же знаете, у герцога большая семья, и он далеко не богат.
- Ну и что из того? - прервал его граф. - Какое это имеет значение?
Другие во всем ограничивают себя, живут на своей земле тем, что она
приносит, ходят всю зиму в сабо, дают образование только старшему сыну, но
землю не продают. Друзья должны говорить друг другу правду, даже если она
горькая. Я высказал Сермезу все, что думаю. Дворянин, продающий родовые
земли, совершает гнусность, он предает свою партию.
Альбер попытался возразить.
- Я сказал "предает", - с горячностью продолжал граф, - и стою на этом
слове. Запомните навсегда, виконт: власть принадлежала, принадлежит и
всегда будет принадлежать тем, кто владеет собственностью, в первую
очередь, землей. Люди девяносто третьего года прекрасно понимали это.
Разорив дворянство, они разрушили его престиж гораздо надежнее, нежели
отменой титулов. Принц, который ходит пешком и не имеет лакеев, такой же
человек, как все. Министр Июльской монархии, сказавший буржуа:
"Обогащайтесь!"* - был не дурак. Он дал им магическую формулу власти.
Буржуа не поняли его, им захотелось скорого богатства, и они ударились в
спекуляции. Сейчас они богаты. Но в чем оно, их богатство? В биржевых
ценностях, в содержимом бумажников, в акциях, одним словом, в бумажках.
______________
* Лозунг Франсуа Гизо (1787 - 1874), который он выдвинул в речи в 1843
г.
В своих несгораемых шкафах они хранят дым, видимость. Они предпочитают
движимость, так как она приносит почти восемь процентов, виноградникам и
лесам, которые не дают даже трех. А вот крестьянин не так глуп. Чуть только
у него появляется клочок земли величиной с носовой платок, как ему уже
хочется со скатерть, а потом с простыню. Крестьянин медлителен, как вол,
которого он запрягает в телегу, но у крестьянина есть цепкость,
неторопливая энергия, упорство. Он идет прямиком к цели, стойко влачит
ярмо, и ничто его не остановит, не своротит с пути. Ради того, чтобы стать
собственником, он туже затягивает пояс, а дураки хохочут. А когда он
устроит свой восемьдесят девятый год, кто больше всех изумится? Буржуа и
банковские бароны, финансовые феодалы.
- Ну, и... - начал виконт.
- Вы не понимаете? Дворянство обязано действовать так же, как
крестьянин. Если дворянин разорился, его долг восстановить свое состояние.
Коммерция для него исключается. Пусть. Зато ему остается сельское
хозяйство. Вместо того чтобы полвека по-дурацки негодовать и влезать в
долги, пытаясь поддержать жалкий и скудный уровень жизни, дворянство
обязано было засесть по своим замкам в провинции и там трудиться, во всем
ограничивать себя, экономить, покупать землю, увеличивать свои владения,
потихоньку прибирать все к своим рукам. Если бы оно приняло такое решение,
ему уже принадлежала бы вся Франция. Оно обладало бы огромными богатствами,
потому что цены на землю растут с каждым днем. За тридцать лет я без всяких
усилий удвоил свое состояние. Бланвиль, который в тысяча восемьсот
семнадцатом году обошелся моему отцу в сто тысяч экю, теперь стоит больше
миллиона. И потому я пожимаю плечами, когда слышу, как дворянство жалуется,
плачется, кого-то обвиняет. У всех доходы растут, говорит оно, а у него
остаются неизменными. А кто в этом виноват? С каждым годом дворянство
становится беднее и беднее. То ли еще ждет его. Скоро оно пойдет по миру, и
те несколько аристократических фамилий, что у нас еще остались, в конце
концов окажутся не более чем вывеской. И это будет конец. Меня утешает
одно: крестьянин, став хозяином наших владений, будет всесилен и запряжет в
свою телегу всех этих буржуа, которых ненавидит так же, как я презираю.
В этот миг экипаж остановился во дворе, описав перед домом полукруг
совершенной формы, гордость кучера, хранителя старых добрых традиций.
Граф вышел первым и, поддерживаемый под локоть сыном, поднялся по
ступеням парадного крыльца.
В обширном вестибюле выстроилась в ряд почти вся прислуга в парадных
ливреях.
Граф на ходу обвел их взглядом, точь-в-точь как офицер, осматривающий
солдат перед смотром. Судя по выражению лица, он остался доволен их видом и
проследовал в свои апартаменты, находившиеся на втором этаже над парадными
комнатами.
Ни в одном доме, нигде и никогда, не было такого великолепного
порядка, как в огромном особняке графа де Коммарена, которому состояние
позволяло содержать его с таким великолепием, какое не снилось иному
германскому князьку.
Граф обладал совершенным талантом, можно даже сказать, искусством, в
наше время гораздо более редким, чем представляется многим, управлять целой
армией слуг. По мнению Ривароля*, существует манера сказать лакею:
"Ступайте!", которая свидетельствует о породе куда лучше, чем сто фунтов
дворянских грамот.
______________
* Ривароль Антуан де (1703 - 1801) - французский литератор, автор
афоризмов.
Многочисленные слуги не доставляли графу ни неудобств, ни забот, ни
затруднений. Они были ему необходимы и служили, как хотелось ему, а не как
хотелось бы им. Он был неизменно взыскателен, всегда готов сказать: "Я,
кажется, ясно приказал", - и тем не менее ему очень редко приходилось
прибегать к выговорам.
Все у него было заранее предусмотрено, даже - и главным образом -
непредвиденное, все отрегулировано, установлено загодя и навсегда, так что
ему ни о чем не приходилось беспокоиться. Внутренний механизм был так
совершенно отлажен, что действовал без скрипа, усилий и остановок на
ремонт. Ежели недоставало одного колесика, его заменяли, почти даже не
замечая этого. Новичок втягивался в общее движение, и через неделю он либо
притирался, либо его увольняли.
Итак, хозяин возвратился из путешествия, и сонный особняк пробудился,
словно по мановению волшебной палочки. Каждый стоял на своем посту и был
готов снова приняться за труды, прервавшиеся полтора месяца назад. Все
знали, что граф весь день провел в вагоне, но он мог оказаться голоден, и
приготовление обеда было ускорено. Все слуги, вплоть до последнего
поваренка, твердо помнили первую статью основного закона этого дома:
"Прислуга существует не для того, чтобы исполнять приказания, а для того,
чтобы не возникала нужда их отдавать".
Г-н де Коммарен привел себя в порядок после дороги, переоделся, и
тотчас же появился дворецкий в шелковых чулках с сообщением, что "кушать
подано".
Объявив об этом, он тут же спустился вниз, а через несколько минут
отец и сын встретились у дверей столовой.
То был большой зал с очень высоким, как на всем первом этаже,
потолком, меблированный с восхитительной простотой. Каждый из четырех
буфетов, украшающих его, заполнил бы собой любую из тех просторных квартир,
какие миллионеры последнего разлива снимают на бульваре Мальзерб за
пятнадцать тысяч франков. Коллекционер остолбенел бы, доведись ему бросить
взгляд на эти буфеты, битком набитые драгоценной эмалевой посудой,
великолепным фаянсом и фарфором, при виде которого саксонский король*
позеленел бы от зависти.
______________
* В Саксонии в начале XVIII века был изобретен твердый фарфор, там
возникла знаменитая Майсенская мануфактура, ее изделия славились по всей
Европе.
Сервировка стола, который был накрыт в центре зала и за который сели
граф и Альбер, вполне соответствовала этой безумной роскоши. Он ломился от
серебра и хрусталя.
Граф был великий чревоугодник. Порой он даже хвастался своим огромным
аппетитом, который какой-нибудь бедняк воспринимал бы как величайший
физический недостаток. Он любил вспоминать великих людей, отличавшихся к
тому же и чудовищным обжорством. Карл V поглощал горы мяса. Людовик XIV за
каждой трапезой запихивал в себя столько, сколько съедало шестеро обычных
людей. За столом граф с удовольствием развивал мысль, что о человеке вполне
можно судить по объему его желудка, и приводил сравнение с лампами, сила
света которых зависит от количества потребляемого масла.
Первые полчаса обеда прошли в молчании. Г-н де Коммарен с чувством
насыщался, не замечая или не желая замечать, что Альбер держит вилку и нож
в руках скорей для вида и не притронулся ни к одному из кушаний, которые
ему клали на тарелку. Но за десертом настроение старого аристократа,
подогретое бургундским определенной марки, которое он уже много лет
предпочитал остальным винам, исправилось.
К тому же он был не прочь излить после обеда чуть-чуть желчи, полагая,
что не слишком жаркий спор способствует пищеварению. Письмо, которое он
получил по приезде и успел уже пробежать, послужило ему отправным пунктом.
- Я приехал всего час назад, но уже получил от Бруафрене целую
проповедь, - сообщил он сыну.
- Да, он много пишет, - заметил Альбер.
- Чересчур много. Он разорится на чернилах. И опять планы, прожекты,
надежды - сущее ребячество. Честное слово, они все утратили разум. Желают
перевернуть мир, да только им не хватает рычага и точки опоры. Хоть я их и
люблю, но, право, глядя на них, можно умереть от смеха.
И в течение минут десяти граф осыпал своих лучших друзей самой
язвительной бранью и самыми колкими насмешками, похоже даже не подозревая,
что добрая половина их смешных черт свойственна и ему.
- Если бы еще, - уже более серьезно продолжал он, - они хотя бы верили
в себя, проявили хотя бы чуточку отваги! Так нет же! Именно веры-то им и
недостает. Они вечно рассчитывают на других, на кого угодно, только не на
себя. Любой их шаг свидетельствует о бессилии, любая декларация остается
жалким недоноском. Я все время вижу, как они мечутся в поисках кого-нибудь,
кто сидит на коне и согласится, чтобы они пристроились у него за спиной. И,
никого не найдя, несмотря на все свои старания, они возвращаются, словно к
первой своей любви, к духовенству.
В нем, думают они, спасение и будущее. Да уж, прошлое тому
блистательное доказательство. Как же, они такие ловкачи! В сущности,
духовенству мы и обязаны крахом Реставрации. И теперь во Франции
аристократия и ханжество - синонимы. Для семи миллионов избирателей дальний
потомок Людовика XIV может шествовать лишь во главе армии черноризцев, с
эскортом проповедников, монахов, миссионеров и штабом, состоящим из
аббатов, несущих горящие свечи. А надо сказать, что француз отнюдь не
святоша и ненавидит иезуитов. Вы согласны со мной, виконт?
Альберу ничего не оставалось, как кивнуть в знак согласия. Но г-н де
Коммарен уже продолжал:
- Бог мой! Торжественно объявляю: мне надоело плестись у них в хвосте.
Я начинаю беситься, когда вижу, как они ведут себя с нами, когда слышу,
какую цену требуют за союз с ними. Они и раньше-то не были такими уж
большими вельможами: при дворе епископ был совершенно незначительной
фигурой. А сегодня они чувствуют, что стали необходимы. Морально мы только
ими и держимся. Какую же роль мы играем ради их выгод? Мы - ширма, за
которой они разыгрывают свою комедию. Потрясающее надувательство!
Получается, что наши интересы - это их интересы.
Да они заботятся о нас, как о прошлогоднем снеге. Их столица - Рим,
именно там восседает на троне их единственный монарх. Сколько лет - я уже
со счету сбился - они кричат о преследованиях, но поистине никогда еще не
были так могущественны. Судите сами. У нас нет ни гроша, они безмерно
богаты. Законы, ударившие по состояниям частных лиц, их не затронули. У них
нет наследников, которые поделят их богатства, а потом будут делить до
бесконечности. Они обладают терпением и временем, которые по песчинке
возносят горы. Все, что попадает к духовенству, духовенству же и остается.
- Тогда порвите с ними, - произнес Альбер.
- Возможно, виконт, так и нужно бы поступить. Но какая нам будет
польза от разрыва? А главное, кто в это поверит?
Принесли кофе. Граф знаком велел слугам удалиться и продолжал:
- Никто не поверит. К тому же это означало бы войну и измену в наших
же собственных домах. Наши жены и дочери являются заложницами этого союза,
и духовенство благодаря им держит нас в руках. Для французской аристократии
я вижу одну только спасительную соломинку: крохотный закон, вводящий
майорат*.
______________
* Характерная для феодализма форма наследования земельной и другой
собственности, при которой она переходит старшему из наследников.
- Вы его никогда не добьетесь.
- Вы так полагаете? - поинтересовался граф де Ком-марен. - Может, вы
тоже против него?
Альбер знал по опыту, в какой ожесточенный спор пытается втянуть его
отец, и промолчал.
- Ладно, пускай я мечтаю о несбыточном, - согласился граф. - В таком
случае дворянство обязано исполнить свой долг. Пусть все дочери и младшие
сыновья в знатных родах принесут себя в жертву. Пусть они согласятся в
течение пяти поколений оставлять целиком родовые поместья старшему в семье
и удовлетворятся ста луидорами ренты. Таким способом удастся еще
восстановить крупные состояния. Семьи уже не будут раздирать
противоположные интересы и эгоизм, они будут объединены общей целью. У
каждого рода будет свой государственный интерес, так сказать, собственное
политическое завещание, которое будут передавать друг другу старшие
сыновья.
- К сожалению, - заметил виконт, - нынешние времена не способствуют
самопожертвованию.
- Знаю, - отпарировал граф. - Очень хорошо знаю, и даже в своем доме
имею тому доказательство. Я, ваш отец, просил, заклинал вас отказаться от
женитьбы на внучке этой старой дуры маркизы д'Арланж. Чего же я добился? Да
ничего! И после трех лет борьбы я вынужден был уступить...
- Но, отец... - пробормотал Альбер.
- Все, все, - прервал его граф. - Вы получили мое слово, и кончим на
этом. Но запомните мое предсказание. Вы наносите смертельный удар нашему
роду. Вы будете одним из богатейших людей во Франции, у вас родится четверо
детей, и они станут, дай бог, просто богатыми. Если же у каждого из них
будет такое же потомство, ваши внуки, вот увидите, окажутся в весьма
стесненных обстоятельствах.
- Отец, вы все видите в черном свете.
- Естественно, и это мой долг. Это способ избегнуть разочарований. Вы
толковали мне о счастье всей вашей жизни. Да что за глупости! Человек,
поистине благородный, прежде всего думает о своей фамилии. Мадемуазель
д'Арланж хороша собой, обворожительна, можете присоединить еще кучу
эпитетов, но у нее нет ни гроша. А я выбрал для вас богатую наследницу...
- Которую я не смогу полюбить.
- Хорошенькое дело! Она принесла бы вам в переднике четыре миллиона.
Да нынче ни один король не дает такого приданого своим дочерям! Я уж не
говорю о надежде на...
Разговор на эту тему мог затянуться до бесконечности, но виконт
вопреки явным усилиям отца мыслями был далек от начавшегося спора. Лишь
иногда, и то, чтобы не играть роль безмолвного наперсника, он выдавливал из
себя несколько слов.
Это отсутствие сопротивления бесило графа куда сильней, чем упрямое
несогласие. И он прилагал все силы, чтобы побольней уколоть сына. Это была
его обычная тактика.
Однако тщетно он расточал язвительные замечания и злобные намеки.
Вскоре он до того разгневался на Альбера, что после какого-то лаконичного
ответа совершенно вышел из себя.
- Да черт побери! - вскричал он. - Сын моего управляющего и тот
рассуждал бы не так, как вы. Чья кровь течет в ваших жилах? Я нахожу, что
вы ведете себя как плебей, а не виконт де Коммарен!
Бывают состояния души, когда любой разговор оказывается бесконечно
тягостным. Уже почти целый час, выслушивая отца и отвечая ему, Альбер
испытывал невыносимые муки. Наконец терпение, которым он вооружился,
лопнуло.
- Ну что ж, - ответил он, - если я плебей, то, вероятно, тому есть
основательные причины.
Взгляд, которым виконт сопроводил эти слова, был настолько красноречив
и недвусмыслен, что граф даже вздрогнул. У него совершенно пропала охота
продолжать спор, и он нерешительно поинтересовался:
- Что вы хотите этим сказать, виконт?
Альбер уже успел пожалеть, что не удержался. Но отступать было поздно.
- Мне нужно поговорить с вами, - произнес он с некоторым смущением, -
о весьма серьезных вещах. На карту поставлена моя и ваша честь, честь
нашего рода. Я хотел объясниться с вами и думал отложить это до завтра, не
желая волновать вас в день приезда. Но если вы настаиваете...
Граф слушал сына с плохо скрываемым беспокойством.
- Можете мне поверить, - продолжал Альбер, с трудом подыскивая
слова, - я никогда, что бы вы ни сделали, не позволю себе обвинять вас.
Ваша неизменная доброта ко мне...
Этого г-н де Коммарен вынести не смог.
- Обойдемся без предисловий, - прервал он сына. - Хватит слов,
говорите о фактах.
Альбер молчал несколько секунд. Он думал, как и с чего начать. Наконец
он произнес:
- Покуда вас не было, я ознакомился со всей перепиской между вами и
госпожой Валери Жерди. Да, со всей, - повторил он, делая упор на этом
слове, и без того весьма многозначительном.
Граф не дал Альберу продолжать. Словно ужаленный ядовитой змеей, он
так резко вскочил, что стул его отлетел на несколько шагов.
- Ни слова больше! - грозно крикнул он. - Ни звука! Я запрещаю вам!
Но, очевидно, граф устыдился первой своей реакции, потому что тут же
обрел обычное хладнокровие. С неестественно спокойным видом он поднял стул
и уселся за стол.
- Пусть-ка теперь кто-нибудь попробует утверждать, что предчувствий не
существует! - промолвил он, пытаясь придать голосу легкую насмешливую
интонацию. - Два часа назад на вокзале, заметив вашу бледность, я
заподозрил, что произошло что-то скверное. Я догадался, что вам стала
известна вся или хотя бы малая часть этой истории. Я это чувствовал, был
уверен в этом.
Затем настало долгое молчание, крайне тягостное для обоих
собеседников, верней, противников: каждый собирался с мыслями, прежде чем
приступить к опасному объяснению.
По молчаливому соглашению отец и сын опустили глаза, стараясь не
смотреть друг на друга, не встретиться взглядами, которые могли оказаться
весьма красноречивы.
Услышав за дверью какой-то шорох, граф подошел к Альберу.
- Вы сказали: главное - честь. Нам следует определить линию поведения
и немедленно. Благоволите следовать за мной.
Граф позвонил, в тот же миг появился лакей.
- Предупредите, - приказал граф, - что ни меня, ни виконта ни для кого
нет.
VII
Разоблачение не столько изумило графа де Коммарена, сколько
разгневало.
Стоит ли говорить, что вот уже двадцать лет он боялся, что истина
когда-нибудь откроется. Он знал: как ни охраняй тайну, она может выплыть
наружу, тем паче из четырех человек, знающих ее, трое еще живы.
Он не забывал, что совершил величайшую глупость, доверив ее бумаге,
как будто ему не было известно: существуют вещи, о которых не пишут.
Как мог писать о таких вещах он, осмотрительный дипломат, политик,
привычный к предосторожностям? И как, написав, спокойно позволил
существовать этим разоблачительным письмам? Почему не уничтожил чудовищные
улики, которые в любой момент могли быть обращены против него? Это можно
объяснить лишь безумной страстью, слепой, глухой и не думающей о
последствиях.
Сущность страсти в том, что она верит, будто никогда не кончится, и
даже перспектива вечности для нее коротка. Полностью погруженная в
настоящее, она нисколько не заботится о будущем.
Какой мужчина думает о том, что следует остерегаться женщины, которую
он любит? Влюбленный Самсон вечно подставляет без всякого сопротивления
свои волосы ножницам Далилы.
Графу, когда он был любовником Валери, и в голову не приходила мысль
потребовать свои письма у обожаемой сообщницы. Если бы такая мысль и
пришла, он тут же отверг бы ее как оскорбительную для его ангела.
Что за причины могли заставить его усомниться в сдержанности
любовницы? Не было их. Скорее уж он мог полагать, что она больше его
заинтересована в исчезновении малейшего свидетельства о том, что произошло.
В сущности, разве не она извлекла пользу из этого гнусного обмана? Кто
получил чужое имя и состояние? Не ее ли сын?
И только восемь лет спустя, когда граф, сочтя себя обманутым, порвал
связь, которая составляла счастье его жизни, он подумал, что надо бы
забрать эти опасные письма.
Но он не представлял, каким образом это осуществить. Тысячи причин
мешали ему действовать.
А главная была та, что он ни за что не хотел вновь встретиться с этой
женщиной, которую когда-то любил. Он не слишком был уверен ни в своем
гневе, ни в своей решимости не поддаваться ее слезам, без которых встреча
явно не обойдется. Сумеет ли он устоять перед умоляющим взглядом прекрасных
глаз, что так долго были владыками его души?
Встретиться с возлюбленной юных лет означало подвергнуться опасности
простить ее, а его гордость и чувства были ранены настолько жестоко, что
даже сама мысль о возвращении к ней стала для него неприемлема.
С другой стороны, довериться женщине из третьего сословия тоже было
совершенно невозможно. Граф не предпринимал никаких шагов, в
нерешительности откладывая их на потом.
"Я повидаюсь с ней, - говорил он себе, - но только когда вырву ее из
сердца, когда она станет мне совершенно безразлична. Я не доставлю ей
радости увидеть мое горе".
Проходили месяцы, годы, и наконец граф убедил себя, что уже слишком
поздно.
И впрямь, пробуждать иные воспоминания - неосторожно. Несправедливое
недоверие подчас может подтолкнуть на непоправимый шаг.
Потребовать от вооруженного, чтобы он бросил оружие, не значит ли
подать ему мысль воспользоваться им? А прийти спустя столько лет с
требованием возвратить письма - это же почти объявление войны. К тому же
сохранились ли они? Кто это может сказать? Кто поручится, что г-жа Жерди не
сожгла их, поняв, какую они представляют опасность, и сознавая, что лишь их
уничтожение обеспечит ее сыну узурпированные им права?
Граф де Коммарен ничуть не заблуждался, просто он был в тупике, решил,
что высшей мудростью будет предоставить все на волю случая, и оставил на
старость отворенную дверь для неизбежно приходящего гостя, имя которому -
несчастье.
В продолжение более чем двадцати лет не было ни одного дня, когда бы
он не проклинал непростительное безумие своей страсти.
Он не мог заставить себя забыть, что у него над головой на тоненьком
волоске, который может порвать любая случайность, висит опасность
пострашнее дамоклова меча.
Сегодня этот волосок порвался.
Много раз, размышляя о возможной катастрофе, он задавал себе вопрос,
как отразить этот смертоносный удар. Часто спрашивал себя: "Что можно будет
сделать, если все раскроется?"
Множество планов задумывал он и тут же отбрасывал, убаюкивая себя,
подобно людям с мечтательным воображением, самыми несбыточными прожектами.
Случившееся застало его врасплох.
Альбер почтительно остался стоять, а граф сел в массивное украшенное
гербом кресло, установленное под монументальной рамой, в которой раскинуло
свои многочисленные ветви генеалогическое древо прославленного рода Рето де
Коммаренов.
Старый аристократ постарался не показать, какой жестокий страх он
испытывает. Лишь во взгляде его было чуть больше пренебрежительного
высокомерия, презрительной уверенности и невозмутимости, чем обычно.
- Объяснитесь же, виконт, - недрогнувшим голосом обратился он к
Альберу. - Я не стану говорить вам о чувствах отца, вынужденного краснеть
перед сыном, вы сами должны понять их и исполниться сочувствием. Будем же
щадить друг друга, поэтому постарайтесь сохранять спокойствие. Расскажите,
каким образом вы ознакомились с моими письмами.
У Альбера тоже было время собраться с мыслями и подготовиться к
поединку; этого разговора он ждал со смертельной тревогой уже четыре дня.
При первых словах волнение покинуло его, он держался достойно и
благородно. Изъяснялся он четко и внятно, не вдаваясь в подробности,
бесполезные, когда дело касается серьезных вещей: в таких случаях
подробности лишь бессмысленно удаляют от цели.
- Утром в воскресенье, - начал он, когда явился молодой человек,
объявивший, что у него есть дело чрезвычайной важности, которое должно
остаться в тайне. Я принял его. Он-то мне и открыл, что я, увы, всего лишь
побочный ребенок, которым вы из любви подменили законного сына, рожденного
вам графиней де Коммарен.
- И вы не приказали вышвырнуть его за дверь! - возмутился граф.
- Нет. Разумеется, я собирался ответить и весьма резко, но он протянул
мне пачку писем и попросил, прежде чем что-то сказать, прочесть их.
- Надо было бросить их в огонь! - воскликнул де Коммарен. - Полагаю,
камин у вас горел? Как же так! Они были у вас в руках и остались целы? О,
если бы на вашем месте был я!
- Граф! - с упреком произнес Альбер, припомнив, как Ноэль встал перед
камином, как зорко следил за ним, пока он усаживался за стол. - Эта мысль
пришла мне, когда ее уже нельзя было осуществить. К тому же я с первого
взгляда узнал ваш почерк. Я взял письма и прочел их.
- А потом?
- Потом я вернул их этому молодому человеку и попросил неделю
отсрочки. Нет, не затем, чтобы все обдумать, в этом не было нужды, а потому
что решил: я должен поговорить с вами. И вот я умоляю вас сказать: в самом
ли деле произошла подмена?
- Да! - с яростью выкрикнул граф. - Да, к несчастью, произошла! И вам
это отлично известно, потому что вы прочли письма, которые я писал госпоже
Жерди, вашей матери.
Альбер заранее знал, что ответ будет именно таким, ждал его и тем не
менее был сражен.
- Прошу меня простить, - промолвил он, - у меня была улика, но не
формальное подтверждение. В письмах, которые я прочел, ясно говорилось о
вашем замысле, там был подробно разработан весь план, но ни в одном я не
нашел доказательства, что план этот был исполнен.
Граф с глубочайшим изумлением взглянул на сына. Он до сих пор хранил
все письма в памяти и припомнил, что по крайней мере в двух десятках из них
ликовал по поводу успешного осуществления их замысла и благодарил Валери за
то, что она исполнила его волю.
- Виконт, это значит, что вы не дошли до конца, - ответил он. - Вы их
все прочли?
- Все и, как вы понимаете, весьма внимательно. Могу сказать, что в
последнем, какое я прочел, госпоже Жерди сообщалось о приезде Клодины
Леруж, кормилицы, которой поручалось совершить подмену. Больше ничего не
было.
- Фактически никаких доказательств, - пробормотал граф. - Задумали
план, долго его лелеяли, а в последний момент отказались. Такое случается
достаточно часто.
Он уже корил себя, что был так скор на ответ. У Альбера были всего
лишь подозрения, а он, его отец, только что обратил их в уверенность. Какая
оплошность!
"Ну разумеется, - думал граф. - Валери уничтожила письма, которые я
писал потом и которые могли стать доказательством и представлять опасность.
Но почему она оставила остальные, тоже весьма компрометирующие, и как,
сохранив, выпустила их из рук?"
Альбер все так же стоял, не двигаясь, ожидая, что скажет граф. Что
будет с ним? Ведь сейчас в мозгу старика графа решалась его судьба.
- Вероятно, она умерла! - громко произнес г-н де Коммарен.
И при мысли, что Валери мертва, а он так и не повидался с нею, у графа
что-то дрогнуло в душе. Даже после двадцати лет разлуки сердце его сжалось:
он так и не смог вырвать из него первую юношескую любовь. Когда-то он
проклинал свою возлюбленную, но теперь простил. Да, она обманула его, но
ведь она же и подарила ему годы счастья, единственные в его жизни. Разве
знал он после разлуки с нею хоть миг радости, упоения, забвения? В том
состоянии духа, в каком он сейчас находился, его сердце было полно только
счастливыми воспоминаниями, словно ваза, которую однажды наполнили
драгоценными благовониями и которая будет хранить их аромат, пока не
разобьется.
- Бедняжка, - прошептал он и глубоко вздохнул.
Он несколько раз сморгнул, словно сгоняя слезу. Альбер смотрел на него
с тревожным любопытством. Впервые в жизни виконт увидел на лице отца
отражение человеческого чувства вместо привычной властности или
оскорбленной либо торжествующей гордыни. Но г-н де Коммарен был не из тех,
кто позволяет себе долго предаваться сантиментам.
- Виконт, вы не сказали, кто прислал этого вестника несчастья.
- Он пришел от своего имени, не желая, как он мне сказал, никого
вмешивать в это печальное дело. Этот молодой человек, чье место я занял,
ваш законный сын Ноэль Жерди.
- Да, да, - вполголоса произнес граф, - его имя Ноэль. Помню, помню, -
и с явной нерешительностью спросил: - А о своей, то есть вашей, матери он
что-нибудь говорил?
- Почти ничего. Единственно он сказал, что она о его приходе сюда
ничего не знает и что тайну, которую он мне открыл, узнал совершенно
случайно.
Г-н де Коммарен ничего не ответил. Все, что можно, он уже знал и
сейчас размышлял. Наступал решительный момент, и граф видел только один
способ отодвинуть его.
- Почему вы стоите, виконт? - произнес он ласковым голосом, чем
совершенно поразил Альбера. - Сядьте рядом со мной и поговорим. Объединим
наши усилия, чтобы избегнуть, если это возможно, большого несчастья.
Говорите со мной совершенно откровенно, как сын с отцом. Вы уже думали о
том, как поступить? Приняли уже какое-нибудь решение?
- Мне кажется, сомнений тут быть не может.
- Как вас понять?
- Отец, как мне кажется, то, что я должен сделать, предопределено. Я
обязан уступить место вашему законному сыну - уступить без сетований, хоть
и не без сожаления. Пусть он придет, я готов отдать ему все, что, сам того
не зная, так давно у него отнял, - отцовскую любовь, состояние, имя.
Услыхав столь благородный ответ, старый аристократ не сумел сохранить
спокойствие, хотя в самом начале разговора просил об этом сына. Лицо его
налилось кровью, и он яростно, изо всей силы стукнул кулаком по столу.
Всегда такой уравновешенный, в любых обстоятельствах соблюдающий приличия,
он в бешенстве выкрикнул ругательство, какого постеснялся бы даже старый
кавалерийский вахмистр.
- А я, сударь, объявляю вам: того, что вы задумали, не будет! Не будет
никогда, даю вам слово! Что сделано, то сделано. Запомните, что бы ни
произошло, все останется, как было. Такова моя воля. Вы - виконт де
Коммарен и останетесь им, хотите того или нет. Останетесь им до вашей
смерти или по крайней мере до моей: пока я жив, исполнению вашего дурацкого
плана не бывать.
- Но... - робко промолвил Альбер.
- Вы никак посмели прервать меня? - возмутился граф. - Я заранее знаю
ваши возражения. Вы ведь скажете мне, что это чудовищная несправедливость,
гнусный грабеж, не так ли? Я согласен с вами и страдаю от этого не меньше
вашего. Уж не думаете ли вы, что лишь сегодня я вспомнил о роковой ошибке
юности? Знайте же, уже двадцать лет я сожалею о своем законном сыне,
двадцать лет проклинаю несправедливость, жертвой которой он стал. Тем не
менее я умел скрывать горечь и укоры совести, не дававшие мне спать по
ночам. А вы с вашим идиотским смирением одним махом хотите обессмыслить мои
многолетние муки! Нет. Это вам не удастся.
Граф увидел, что Альбер собирается что-то сказать, и грозным взглядом
остановил его.
- Уж не думаете ли вы, - продолжал он, - что я не плакал, вспоминая,
что обрек своего законного сына всю жизнь бороться с бедностью? Не
испытывал жгучего желания все исправить? Бывали дни, когда я готов был
отдать половину своего богатства лишь за то, чтобы поцеловать ребенка,
рожденного женщиной, которую я слишком долго переоценивал. Меня удерживал
только страх бросить тень подозрения на обстоятельства вашего рождения. Я
обрек себя в жертву чести фамилии де Коммарен, которую ношу. Я получил ее
от своих родителей незапятнанной, и такой же вы передадите ее своему сыну.
Первое ...
