Эмиль Габорио. Дело вдовы Леруж
страница №11
...зятые мнения и бессмысленные общие слова,которые для глупцов - словно путевые столбы. Будь я послушен своему
вдохновению, я исследовал бы это дело глубже, не положился бы на волю
случая. Формула "Ищи, кому выгодно преступление" может оказаться столь же
справедливой, сколь и бессмысленной. В самом деле, наследники убитого
получают все выгоды от его смерти, а убийце достается всего-навсего кошелек
и часы жертвы. В смерти вдовы Леруж были заинтересованы трое: Альбер, г-жа
Жерди и граф де Коммарен. Мне ясно, что Альбер не может быть убийцей; не
может быть ею и г-жа Жерди, которую неожиданное известие об убийстве в
Ла-Жоншер вот-вот сведет в могилу; остается граф. Значит, это он? Но он не
мог действовать собственноручно. Он нанял какого-то негодяя, причем, так
сказать, негодяя из хорошего общества: убийца был обут в изящные лаковые
сапоги от лучшего мастера и курил первосортные сигары с янтарным
мундштуком. Обычно таким элегантным мерзавцам не хватает духу на тяжкие
преступления. Они жульничают, совершают подлоги, но не убивают. Но допустим
даже, что граф нашел молодца, готового на все. В таком случае он
просто-напросто сменит сообщницу на сообщника, еще более опасного. Это было
бы глупо, а граф умен. Значит, он здесь ни при чем. Впрочем, для очистки
совести проверю и эту возможность.
Вот еще что: вдова Леруж, так ловко подменившая младенцев, могла с тем
же успехом браться и за другие не менее рискованные поручения. Кто докажет,
что она не оказала какой-то услуги другим людям, которым теперь
понадобилось от нее избавиться? Здесь какая-то тайна, которую я пока при
всем желании не в силах разгадать. В одном я уверен: вдову Леруж убили не
для того, чтобы помешать Ноэлю вступить в его права. Ее устранили по
какой-то схожей причине, и устранил ее некий энергичный и ловкий негодяй,
имевший побуждения, которые я предполагал у Альбера. В этом направлении и
нужно искать. Прежде всего, следует изучить биографию этой услужливой
вдовы, и я ее раздобуду: завтра, видимо, в прокуратуру доставят сведения,
собранные в ее родных местах".
Вернувшись к Альберу, папаша Табаре принялся взвешивать улики против
молодого человека и оценивать шансы, которые у него еще остаются.
- Что до шансов, - бурчал сыщик, - то на его стороне только случай да
я, то есть пока шансы ничтожны. Что до улик, то им нет числа. Однако не
будем отчаиваться. Эти улики собрал я сам, и мне известно, чего они стоят.
Казалось бы, многого, а выходит - ничего. Что в этом деле, в котором даже
собственным глазам и ушам не следует доверять, доказывают самые, на первый
взгляд, очевидные следы? Альбер - жертва необъяснимых совпадений, но все
они могут разъясниться в один миг. Да что я, впервые с таким сталкиваюсь? В
деле того бедняги портного было еще хуже. В пять часов он покупает нож,
показывает его десятку друзей, говоря: "Это для моей жены, она, мерзавка,
обманывает меня с подмастерьями". Вечером соседи слышат шумную ссору между
супругами, крики, угрозы, топот, удары, потом внезапно все смолкает. Наутро
портного и след простыл, а жену находят мертвой, и между лопаток у нее
торчит тот самый нож, вонзенный по самую рукоятку. И что же? Убил ее не
муж, а ревнивый любовник. Чему верить после этого? Правда, Альбер не желает
рассказать, как он провел вечер. Но это меня не касается. Моя задача не
выяснять, где он был, а доказать, что в Ла-Жоншер его не было. Может быть,
Жевроль напал на след? Желаю ему этого от всего сердца. Дай-то бог, чтобы
Жевроль преуспел! Правда, потом он замучает меня язвительными шуточками,
однако за тщеславие и дурацкое упрямство я вполне заслуживаю этого не
слишком страшного наказания. Чего бы я не дал, чтобы Альбер поскорей вышел
на свободу! Да за это и половину состояния не жалко отдать. А вдруг меня
постигнет неудача? Вдруг, причинив ему столько зла, я не сумею принести ему
избавление?
Содрогнувшись от такой мысли, папаша Табаре лег в постель. Он уснул, и
ему приснился кошмарный сон.
Ему снилось, что он затерялся среди сброда, заполняющего площадь
Рокетт в те дни, когда вершится месть общества, и глазеющего на последние
конвульсии осужденного, и присутствует при казни Альбера. Он видит, как
несчастный, со связанными за спиной руками, в сорочке с оторванным воротом,
поддерживаемый священником, всходит по крутым ступеням на эшафот. Видит,
как тот стоит на роковом помосте, гордым взором обводя ужаснувшуюся толпу.
Вскоре осужденный встречается взглядом с папашей Табаре и, разорвав
веревки, указывает на него, громогласно восклицая: "Вот мой погубитель!"
Поднимается громкий ропот: все проклинают папашу Табаре. Он хочет убежать,
но ноги словно налиты свинцом; он пытается хотя бы закрыть глаза, но не
может: неведомая, неодолимая сила заставляет его смотреть, и тут Альбер
кричит: "Я невиновен, а истинный убийца..." - и называет имя убийцы; толпа
подхватывает это имя, но папаша Табаре его не расслышал, не может
запомнить. Наконец, голова казненного скатывается с плеч...
Старик вскрикнул и проснулся в холодном поту. Ему не сразу удалось
убедить себя, что все, виденное и слышанное им, было сном, что на самом
деле он дома, у себя в постели. Да, все это ему приснилось. Но говорят, сны
подчас оказываются предупреждением свыше. Воображение папаши Табаре было до
такой степени поражено, что он тщетно изо всех сил пытался вспомнить имя
преступника, произнесенное Альбером. Так и не преуспев в этом, он встал и
зажег свечу: темнота нагоняла на него страх, ночь кишела призраками. Нечего
было и думать о том, чтобы уснуть. Снедаемый тревогой, он осыпал себя
самыми немыслимыми проклятиями и горько упрекал за то удовольствие, которое
до сих пор дарило ему его увлечение. Слаб человек!
Бог лишил его разума, когда он надумал идти на Иерусалимскую улицу
предлагать свои услуги. Ничего не скажешь, подходящее занятие для человека
его возраста, почтенного парижского буржуа, богатого и уважаемого! Подумать
только, ведь он гордился своими подвигами, бахвалился своей
проницательностью, тщеславно радовался своему изощренному нюху, кичился
даже дурацким прозвищем Загоню-в-угол! Старый олух! Чего он добился,
приобретя ремесло ищейки? Самых страшных неприятностей, какие только есть
на свете, да презрения друзей, не говоря уж об опасности соучастия в
осуждении невинного человека! Даже дело портного не открыло ему глаза.
Перебирая в памяти минуты торжества, испытанные в прошлом, и сравнивая
их с нынешними мучениями, он давал себе зарок никогда больше не
возвращаться к этому занятию. Когда Альбер будет спасен, он поищет менее
рискованных и более почтенных развлечений. Прервет связи, за которые
приходится краснеть; право же, полиция и правосудие как-нибудь обойдутся
без него.
Наконец наступил рассвет, которого папаша Табаре ждал с лихорадочным
нетерпением.
Чтобы протянуть время, одевался он медленно, с большим тщанием,
старался занять мысли всякими мелочами, не думать о том, сколько минут
прошло, - и все-таки раз двадцать глянул, не остановились ли стенные часы.
Несмотря на все проволочки, не было еще восьми, когда он явился домой
к судебному следователю, прося извинить, что ввиду весьма серьезных причин
столь бесцеремонно потревожил его ранним утром.
Его извинения оказались излишни. Восемь утра - не то время, когда
можно было потревожить г-на Дабюрона. Он уже принялся за работу. С присущей
ему благожелательностью он принял сыщика и даже пошутил над его вчерашним
волнением. Кто бы мог подумать, что у г-на Табаре столь чувствительная
душа! Ну, да утро вечера мудренее. Надо надеяться, г-н Табаре сегодня
мыслит несколько более здраво, а может, он поймал истинного преступника?
Сыщика огорчил легкомысленный тон следователя, слывшего человеком не
только сдержанным, но даже мрачноватым. Не крылась ли за этим
зубоскальством твердая решимость пренебречь любыми доводами папаши Табаре?
Сыщик это так и понял и свою защитительную речь начал, не питая ни малейших
иллюзий.
Говорил он на сей раз спокойнее, но с той энергией и решимостью,
которые обрел ценой серьезных размышлений. Он взывал к сердцу и рассудку.
Увы, хотя, говорят, сомнение заразительно, ему не удалось ни переубедить
следователя, ни сколько-нибудь поколебать. Самые сильные его аргументы
разбивались о железную убежденность г-на Дабюрона, как стекло о гранит. И в
этом не было ничего удивительного.
Папаша Табаре опирался лишь на зыбкую теорию, на слова. Г-н Дабюрон
располагал осязаемыми свидетельствами, фактами. А случай сам по себе был
таков, что, какие бы доводы ни приводил сыщик в оправдание Альбера, все они
могли обернуться против молодого человека и подтвердить его виновность.
Папаша Табаре настолько был уверен, что у следователя его постигнет
неудача, что, похоже, ничуть не обеспокоился и не огорчился.
Он объявил, что покуда не будет настаивать; он, дескать, вполне верит
в познания и беспристрастность г-на судебного следователя, так что с него
довольно и того, что он предостерег г-на Дабюрона против тех предположений,
которые сам же имел несчастье ему сообщить.
А теперь, добавил он, ему предстоит собрать новые улики. Расследование
только начинается, и многое еще неизвестно, например, прошлое вдовы Леруж.
Сколько новых фактов может обнаружиться! Кто знает, какие показания даст
человек с серьгами, по следу которого идет Жевроль? В глубине души пылая
возмущением и более всего желая осыпать проклятиями и колотушками этого
"болвана судейского", внешне папаша Табаре по-прежнему держался смиренно и
скромно.
Дело в том, что он хотел и впредь оставаться в курсе всех действий и
распоряжений следователя, а также знать, какие результаты дадут новые
допросы. Напоследок он попросил оказать ему любезность и позволить
встретиться с Альбером; ему казалось, что за свои услуги он достоин столь
пустячного вознаграждения. Ему бы только потолковать с Альбером две минуты
без свидетелей.
Однако г-н Дабюрон отклонил эту просьбу. Он объявил, что пока
подозреваемый будет содержаться в строжайшем одиночном заключении. В
качестве же утешения добавил, что дня через три-четыре к этому вопросу,
пожалуй, можно будет вернуться, поскольку отпадут причины для столь строгой
изоляции.
- Ваш отказ весьма огорчителен для меня, сударь, - сказал папаша
Табаре, - но я вас понимаю и слушаюсь.
Это была единственная произнесенная им жалоба; затем он поспешно
удалился, боясь, что не сдержится и даст волю раздражению.
Он почувствовал, что, помимо огромного счастья от спасения невинного,
которого чуть не погубила его, Табаре, неосторожность, он испытает
невыразимое наслаждение, отомстив упрямому судейскому крючку.
- Да для несчастного, - бормотал он, - три дня в тюрьме все равно что
три столетия. А наш любезный следователь говорит об этом, как будто это
пустяк. Я должен как можно скорее обнаружить истину.
Да, г-н Дабюрон полагал, что ему не понадобится больше нескольких
дней, чтобы вырвать у Альбера признание или, по крайней мере, заставить его
отказаться от своей системы защиты.
Вся беда предварительного следствия состояла в том, что невозможно
оказалось найти свидетеля, который видел бы подозреваемого во вторник
вечером, накануне поста.
А между тем одно-единственное свидетельство имело бы столь огромное
значение, что г-н Дабюрон, как только папаша Табаре оставил его наконец в
покое, направил все усилия на поиски такого свидетельства.
У него оставались немалые надежды: еще только суббота, убийство
совершено совсем недавно, и люди наверняка еще что-то помнят, а полиция до
сих пор не успела произвести расследование по всем правилам.
Пятеро самых опытных сыщиков Уголовной полиции были направлены в
Буживаль; их снабдили фотографическими снимками Альбера. Они получили
приказ прочесать местность между Рюэйлем и Ла-Жоншер, разнюхивать,
расспрашивать, производить тщательнейшие и подробнейшие розыски. Фотографии
намного облегчали им задачу. Сыщикам было велено предъявлять их всем и
каждому и даже раздать десяток местным жителям, благо снимков хватало. Не
может же быть, чтобы в такой вечер, когда столько народу находилось вне
дома, никто не встретил изображенного на фотографии человека ни на
рюэйльском вокзале, ни на какой-нибудь из дорог, ведущих в Ла-Жоншер, - на
большаке или тропинке, вьющейся вдоль реки.
Отдав эти распоряжения, судебный следователь направился в суд и послал
за подозреваемым.
С утра он уже успел получить рапорт, где час за часом перечислялись
все поступки, жесты, слова узника, за которым втайне велось наблюдение. Из
рапорта следовало, что ничто не изобличало в Альбере преступника. Выглядел
он печальным, но не угнетенным. Ни крика, ни угроз, ни проклятий
правосудия, ни даже единого слова о роковой ошибке не вырвалось из его уст.
Слегка подкрепившись, он подошел к окну камеры и, прислонясь к нему,
надолго, на час с лишним, замер в неподвижности. Затем лег и спокойно
уснул.
"Железный человек!" - подумал г-н Дабюрон, когда подозреваемый вошел в
кабинет.
Альбер ничем более не напоминал того несчастного, который накануне,
ошеломленный множеством улик, оглушенный градом разящих вопросов, пытался
защищаться и, казалось, слабел под взглядом следователя. Совершил он
преступление или не совершил, но решимость к нему, судя по всему,
вернулась. Выражение его лица не оставляло на этот счет ни малейших
сомнений. В глазах его читались хладнокровная готовность добровольно
принести себя в жертву, а также известная надменность, которую можно было
принять за презрение, хотя на самом деле она объяснялась благородным
негодованием оскорбленного человека. Чувствовалось, что он уверен в себе и
несчастье способно поколебать его, но не сломить.
Судебный следователь понял, что пора изменить тактику. Он распознал в
виконте одну из тех натур, которые, когда на них нападают, оказывают
сопротивление, а под влиянием угроз становятся еще тверже. Отказавшись от
мысли запугать, г-н Дабюрон попытался его смягчить. Расхожий, зато
беспроигрышный прием, подобный некоторым театральным эффектам, выжимающим у
зрителей слезу. Преступник, собравший всю волю в кулак, чтобы противостоять
запугиванию, чувствует себя безоружным, столкнувшись с вкрадчивой
снисходительностью, которая чем притворнее, тем убедительнее. Такое
улещение было коронным номером г-на Дабюрона. Сколько признаний он вырвал,
умастив им путь слезами! Никто лучше него не умел задеть те извечные
струны, которые отзываются даже в самых развращенных сердцах; струны эти -
честь, любовь, семья.
Он с такой добротой и лаской обратился к Альберу, так сочувствовал
ему! Еще бы! Ему, чья жизнь доныне была волшебной сказкой, выпали такие
муки! Все, что у него было, внезапно обратилось в развалины! Кто бы мог это
предвидеть в те дни, когда он был единственной надеждой богатейшей и
знатнейшей семьи? Обратившись к минувшему, следователь остановился на
трогательных воспоминаниях ранней юности, поворошил прах всех угасших
радостей. Умело используя все, что он знал о жизни подозреваемого, г-н
Дабюрон терзал его мучительными намеками на Клер д'Арланж. Зачем Альбер
упорствует в желании в одиночку нести бремя своего горя? Неужели в мире нет
ни одной души, которая рада была бы облегчить его ношу? К чему это
непримиримое молчание? Не следует ли ему подать весточку той, чья жизнь
переплелась с его жизнью? Что для этого нужно? Одно слово. И вот он если уж
не свободен, то хотя бы не отторгнут от мира! Тюрьма станет для него вполне
сносным пристанищем. Тогда конец одиночному заключению, к нему станут
приходить друзья, он сможет звать к себе кого захочет.
Казалось, это говорит не следователь, а отец, в груди которого всегда
остаются неисчерпаемые запасы снисходительности и любви к сыну.
Г-н Дабюрон этим не ограничился. Он предположил, что сам очутился на
месте Альбера. Как бы он поступил после чудовищного разоблачения? Он насилу
осмеливается подумать об этом. Но он понимает, что подвигло Альбера на
убийство вдовы Леруж; с его точки зрения, убийство это вполне объяснимо и
едва ли не извинительно. И тут он поставил новый капкан. Разумеется, это
тяжкое преступление, но в нем нет ничего возмущающего совесть или разум.
Это одно из тех преступлений, которое общество может если не забыть, то до
известных пределов извинить, потому что в причинах, толкнувших преступника
на это злодеяние, нет ничего постыдного. Какой суд не найдет смягчающих
обстоятельств для столь понятной вспышки безумия? И потом, разве первым и
самым главным виновником преступления не оказывается граф де Коммарен?
Разве не его бредовая затея привела к столь ужасной развязке? Его сын -
жертва обстоятельств и достоин, главным образом, жалости.
В таком духе г-н Дабюрон распространялся довольно долго, прибегая к
доводам, которые, на его взгляд, более всего были способны смягчить
закоснелое сердце убийцы. Из его речей вытекало, что разумней всего будет
сознаться. Но его риторические упражнения достигли не большего успеха, чем
слова папаши Табаре, обращенные к нему. Альбер, казалось, нисколько не
растрогался, его ответы были донельзя лаконичны. Как и в первый раз, он с
начала и до конца настаивал на своей невиновности.
Оставалось прибегнуть к испытанию, которое часто приводило к желанным
результатам.
В тот же день, в субботу, Альбера привели туда, где лежал труп вдовы
Леруж. Казалось, это мрачное зрелище произвело на него впечатление, но не
большее, чем на любого человека, которому показали жертву убийства спустя
четыре дня после преступления. Кто-то из присутствующих произнес:
- Эх, если бы она могла заговорить!
- Для меня это было бы счастьем, - отозвался Альбер.
С самого утра г-ну Дабюрону не удалось продвинуться ни на шаг. Ему
пришлось признать, что разыгранная им комедия провалилась, а теперь
потерпела неудачу и эта последняя попытка. К тому же самоуверенного
следователя бесило невозмутимое смирение подозреваемого. Его досада стала
явной для всех, когда, внезапно отринув притворную доброту, он сурово
распорядился отвести Альбера в тюрьму.
- Я заставлю его признаться! - сквозь зубы процедил он.
Быть может, в эту минуту г-н Дабюрон с сожалением подумал о тех милых
инструментах, что применялись следствием в средние века и легко развязывали
языки подозреваемым. Такого упорного преступника еще свет не видывал, думал
он. На что он только рассчитывает, так дерзко все отрицая? Такое упорство,
бессмысленное при столь неопровержимых уликах, приводило следователя в
негодование. Сознайся Альбер в преступлении, он мог бы рассчитывать на
сочувствие г-на Дабюрона, но, запираясь, он нажил в его лице беспощадного
врага.
По природе добрый и великодушный, следователь очутился в ложном
положении, и это его ослепляло и сбивало с толку. Сперва он желал, чтобы
Альбер оказался невиновен, но теперь жаждал поскорей доказать его вину. На
это существовало множество причин, в которых сам он был бессилен
разобраться. Г-ну Дабюрону слишком памятны были те времена, когда виконт де
Коммарен оказался его соперником и он готов был его убить. Быть может, он
раскаивался, что подписал постановление на арест и не отказался вести
следствие? А тут еще этот сюрприз - необъяснимая перемена с папашей Табаре.
Все это вместе приводило г-на Дабюрона в состояние лихорадочного
возбуждения и толкало дальше по пути, на который он вступил. Отныне он не
столько стремился доказать вину Альбера, сколько оправдать собственное
поведение. Это дело так задевало его, словно касалось лично.
И впрямь, окажись подозреваемый невиновным, г-ну Дабюрону не
оправдаться в собственных глазах. И чем сильнее корил он себя, чем острее
чувствовал, как нарастает в нем сознание вины, тем упорнее старался
изобличить бывшего соперника, даже несколько злоупотребляя своей властью.
Его влекла логика событий. Ему казалось, что на карту поставлено его
счастье, и он развивал судорожную деятельность, с какой не производил еще
ни одного расследования.
Все воскресенье г-н Дабюрон выслушивал доклады сыщиков, вернувшихся из
Буживаля.
Все они утверждали, что вконец выбились из сил, однако никаких новых
сведений не добыли.
Правда, они слышали разговоры о какой-то женщине, которая якобы видела
убийцу, выходившего от вдовы Леруж, но никто не сумел указать им эту
женщину или хотя бы назвать ее имя.
Однако все почитали своим долгом сообщить следователю, что
одновременно с расследованием, которое предпринял он, происходит еще одно,
которое ведет папаша Табаре. Он изъездил все окрестности в кабриолете,
запряженном резвой лошадкой. Действовал он, по-видимому, весьма
стремительно, потому что уже успел побывать повсюду, куда бы ни явились
сыщики. Судя по всему, под началом у него состоит человек двенадцать, из
которых по меньшей мере четверо служат на Иерусалимской улице. Все сыщики
сталкивались с папашей Табаре, со всеми он говорил. Одному из них он
заметил:
- За каким дьяволом вы показываете эту фотографию каждому встречному и
поперечному? Не пройдет и четырех дней, как у вас будет толпа свидетелей,
которые за три франка наперегонки ринутся расписывать вам вашу же
фотографию.
Другого полицейского он окликнул на дороге и высмеял его.
- Ну и простак же вы! - крикнул он. - Стоит ли человека, который
прятался, искать на дороге, где ходят все; поищите лучше на обочинах и
найдете.
Наконец, он окликнул двух сыщиков в буживальском кафе и отозвал их в
сторону.
- Я его нашел, - сказал он им. - Парень хитер, он пришел через Шату.
Его видели трое, два железнодорожных носильщика и еще одно лицо, чьи
показания будут решающими, поскольку он с ним разговаривал. Преступник
курил.
Г-н Дабюрон так разъярился на папашу Табаре, что, недолго думая,
ринулся в Буживаль с твердым намерением привезти не в меру ретивого сыщика
в Париж, а после заставить кого следует дать ему хорошую нахлобучку. Но
съездил он зря. Папаша Табаре, кабриолет, резвая лошадка и двенадцать
помощников исчезли; во всяком случае, найти их не удалось.
Вернувшись домой, вне себя от усталости и крайне расстроенный,
следователь обнаружил телеграмму от начальника отдела Уголовной полиции,
краткую, но весьма выразительную:
"Руан воскресенье тчк Нашел его тчк Вечером выезжаем Париж тчк
Бесценный свидетель тчк
Жевроль"
XIII
В понедельник с утра, часов в девять, г-н Дабюрон собрался в суд, где
надеялся встретить Жевроля и найденного им свидетеля, а может быть, и
папашу Табаре.
Сборы были уже почти закончены, как вдруг слуга доложил, что его
желает видеть молодая дама, пришедшая в сопровождении особы постарше.
Назваться посетительница не захотела, говоря, что откроет свое имя
только в том случае, если без этого ее категорически откажутся принять.
- Просите, - отвечал следователь.
Он подумал, что это родственница кого-нибудь из тех, кто находится в
предварительном заключении и чьи дела он расследовал, когда произошло
убийство в Ла-Жоншер, и решил, что спровадит непрошеную гостью как можно
скорее.
Стоя у камина, он искал в дорогой вазе, полной визитных карточек,
какой-то адрес. Заслышав скрип отворяемой двери, а потом шелест шелкового
платья, задевшего дверной косяк, он не удосужился даже оглянуться. Вместо
этого он бросил равнодушный взгляд в зеркало.
И тут г-н Дабюрон вздрогнул, словно увидел призрак. В смятении он
выпустил из рук вазу, которая с грохотом упала на мраморную каминную полку
и разбилась вдребезги.
- Клер! - пролепетал он. - Клер!
Равно боясь и стать жертвой обмана зрения, и увидеть ту, чье имя
произнес, он медленно обернулся.
В самом деле, перед ним была мадемуазель д'Арланж.
Эта девушка, такая гордая и в то же время такая застенчивая,
осмелилась прийти к нему домой, одна или почти одна - ведь гувернантка
осталась в прихожей! Воистину, ею руководило сильное чувство, если она
позабыла свою обычную робость.
Никогда, даже в те времена, когда видеть ее было для него счастьем, не
казалась она ему такой возвышенно-прекрасной. Ее красота, обычно окутанная
облачком грусти, блистала и ослепляла. Лицо поражало невиданным доныне
оживлением. В глазах, сверкавших от недавно пролитых и непросохших слез,
читалась благородная решимость. Чувствовалось, что она почитает необходимым
исполнить некий долг и исполнит его пусть без радости, зато с простотой,
которая и составляет самую суть героизма.
Спокойно и с чувством собственного достоинства она подошла и на
английский манер протянула следователю руку с грацией, какая дается
немногим женщинам.
- Мы по-прежнему друзья, не правда ли? - произнесла она с печальной
улыбкой.
Следователь не дерзнул пожать эту протянутую руку, освобожденную от
перчатки. Он едва коснулся ее кончиками пальцев, словно боясь чрезмерного
потрясения.
- Да, - еле слышно выговорил он, - я вам по-прежнему предан.
Мадемуазель д'Арланж опустилась в глубокое кресло, то самое, сидя в
котором папаша Табаре две ночи назад составлял план ареста Альбера. Г-н
Дабюрон остался стоять и прислонился к высокому бюро.
- Вы знаете, зачем я пришла? - спросила девушка.
Он кивнул.
Да, он знал это слишком хорошо и сомневался, сумеет ли устоять перед
просьбой, которую произнесут уста Клер. Чего она захочет от него? В чем он
сумеет ей отказать? Ах, если бы знать заранее! Он не мог опомниться от
изумления.
- Я узнала чудовищную новость только вчера, - продолжала Клер. - Было
решено, что разумнее скрыть ее от меня, и, если бы не моя добрая Шмидт, я и
сейчас ни о чем понятия бы не имела. Какую ночь я провела! Сперва я была в
ужасе, но потом, как только услышала, что все зависит от вас, мои страхи
рассеялись. Вы взялись за это дело ради меня, не так ли? Я знаю, как вы
добры. Не могу даже передать, как я вам благодарна.
Каким унижением были для почтенного следователя эти искренние слова
признательности! Да, вначале он подумал о мадемуазель д'Арланж, но потом...
Он опустил голову, чтобы уклониться от бесстрашного и бесхитростного
взгляда Клер.
- Не благодарите меня, мадемуазель, - пролепетал он, - вы
заблуждаетесь, я не имею права на вашу благодарность.
Сначала Клер была слишком взволнована, чтобы заметить смятение г-на
Дабюрона. Она лишь обратила внимание, что у него дрожит голос, но не
догадывалась о причинах. Она подумала, что ее появление оживило в нем
болезненные воспоминания, что он, должен быть, до сих пор любит ее и
страдает. Это ее опечалило, ей было стыдно.
- А я готова благословлять ваше имя, сударь, - продолжала она. - Кто
знает, осмелилась бы я пойти к другому следователю, обратиться с просьбой к
незнакомому человеку! Да и потом, что подумал бы этот человек, не зная
меня? А вы так великодушны, вы успокоите меня, вы расскажете, по какому
ужасному недоразумению Альбер был арестован, словно разбойник, и брошен в
тюрьму.
- Увы! - тихо вздохнул следователь.
Клер едва расслышала этот вздох и не поняла его ужасного смысла.
- С вами я не боюсь, - продолжала она. - Вы сами сказали, что вы мой
друг. Вы не отвергнете моей просьбы. Поскорее верните ему свободу. Я не
знаю толком, в чем его обвиняют, но клянусь вам, он невиновен.
Клер говорила убежденно, не представляя, что может помешать исполнению
ее просьбы, такой простой и естественной. Ей казалось, что ее заверений
вполне достаточно. Г-н Дабюрон исправит все одним словом. Но следователь
молчал. Он был восхищен этим святым неведением, наивным и простодушным
доверием, не допускающим сомнений. Правда, поначалу она невольно причинила
ему боль, но он уже не помнил об этом.
Он и в самом деле был честнейший, порядочнейший человек; недаром же он
трепетал, собираясь открыть ей жестокую правду. Он не решался произнести
слова, которые, подобно смерчу, разрушат хрупкое счастье девушки. Его
унизили, им пренебрегли, теперь он мог сквитаться за все, однако в нем не
было и тени постыдной, но такой объяснимой радости.
- А если бы я сказал вам, мадемуазель, - начал он, - что не уверен в
невиновности господина Альбера?
Она привстала и, словно отвергая его слова, простерла, руки. Он
продолжал:
- Если бы сказал, что он виновен?
- Нет, сударь, - перебила Клер, - вы так не думаете!
- Я так думаю, мадемуазель, - возразил он печальным голосом, - и
добавлю, что у меня есть уверенность на этот счет.
Клер смотрела на следователя в глубоком изумлении. Как он может? Не
ослышалась ли она? Правильно ли поняла? Она не верила своим ушам. Неужели
он говорит всерьез? Или это жестокая и недостойная шутка? В растерянности
она задавала себе вопрос, потому что, с ее точки зрения, то, что он сказал,
было невозможно, немыслимо.
Не смея поднять глаз, г-н Дабюрон продолжал, и голос его дрожал от
нескрываемой жалости:
- Поверьте, мадемуазель, я искренне сострадаю вам, и все же, к
прискорбию своему, я вынужден сказать вам горькую правду, а вы имейте
мужество ее выслушать. Лучше, если вы услышите ее из уст друга. Поэтому
соберитесь с силами, укрепите ваше благородное сердце, дабы оно вынесло
неслыханное несчастье. Нет, здесь нет никакого недоразумения, правосудие не
заблуждается. Господин виконт де Коммарен обвиняется в убийстве, и все,
слышите, все подтверждает его вину.
Подобно врачу, по капле отмеряющему опасное снадобье, г-н Дабюрон
произнес последние слова медленно, с паузами. Он зорко следил за
собеседницей, готовый замолчать, если впечатление окажется слишком сильным.
Он не подозревал, что эта девушка с ее чрезмерной робостью, с чуть ли не
болезненной чувствительностью способна твердо выслушать подобное известие.
Он ждал взрыва отчаяния, слез, душераздирающих стонов. Могло дойти и до
обморока - он приготовился кликнуть верную м-ль Шмидт.
Но он ошибся. Исполненная силы и мужества, Клер вскочила, словно
подброшенная пружиной. Краска негодования залила ее лицо, слезы мгновенно
высохли.
- Неправда! - воскликнула она. - Тот, кто это сказал, лжет. Альбер не
может, понимаете, не может быть убийцей. Будь он сейчас здесь и скажи мне
сам: "Это правда", - я и то не поверила бы, я закричала бы: "Это ложь".
- Он еще не сознался, - продолжал следователь, - но он сознается. А
если даже нет, у нас более чем достаточно улик, чтобы его осудить.
Обвинения, выдвинутые против него, невозможно опровергнуть, они очевидны!
- Ну что ж, - перебила мадемуазель д'Арланж, вкладывая в свои слова
всю душу, - а я повторяю вам: правосудие заблуждается. Да-да, - продолжала
она, заметив протестующее движение следователя, - он невиновен. Я твердила
бы это, не испытывая сомнений, даже если бы все на свете обвиняли его
вместе с вами. Разве вы не видите, что я знаю его лучше, чем сам он себя
знает, и вера моя в него безраздельна, как вера в бога. Я скорее заподозрю
себя, чем его.
Следователь робко пытался возразить, но Клер не дала ему и слова
сказать.
- Я вижу, сударь, для того, чтобы вас убедить, придется мне забыть,
что я девушка и беседую с мужчиной, а не с матерью. Ради Альбера я пойду и
на это. Вот уже четыре года, сударь, как мы любим друг друга. С тех пор я
не скрываю от него ни одной своей мысли, а он не таит от меня своих. Вот
уже четыре года у нас нет друг от друга тайн, он живет для меня, я для
него. Я одна могу сказать, насколько он достоин любви. Я одна знаю, какое
величие души, какое благородство мыслей, какие возвышенные чувства даны
тому, кого вы с такой легкостью объявили убийцей. Все вокруг завидовали
ему, и лишь я знала, что он страдает. Так же, как я, он одинок на свете;
отец никогда не любил его. Мы пережили немало печальных дней, ища опоры
друг в друге. Неужели теперь, когда наши испытания близятся к концу, он
вдруг совершит преступление? С какой стати, скажите на милость?
- Ни имя, ни состояние графа де Коммарена ему не принадлежат,
мадемуазель, и он внезапно узнал об этом. А подтвердить это могла только
одна старуха. Он убил ее, чтобы не утратить своего положения.
- Какая гнусность! - вскричала девушка. - Какая бесстыдная, нелепая
клевета! Слыхала я, сударь, эту сказочку о рухнувшем благополучии, он сам
поспешил мне ее рассказать. Это несчастье в самом деле угнетало его
последние три дня. Но печалился он не за себя, а только за меня. Его
приводила в отчаяние мысль, что я огорчусь, когда узнаю, что он не сможет
дать мне всего того, о чем мечтал. Это я-то огорчусь! Да на что мне громкое
имя, несметное состояние! Им я обязана единственным горем, какое было у
меня в жизни. И разве я люблю его за знатность, за богатство? Так я ему и
ответила. Он пришел ко мне опечаленный, но мгновенно повеселел,
поблагодарил меня и сказал: "Вы любите меня, и все остальное не важно".
Тогда я выбранила его за то, что он сомневался во мне. И после этого,
по-вашему, он пошел и убил старуху! Да вы не посмеете повторить эту
нелепость.
И, победоносно улыбнувшись, мадемуазель д'Арланж умолкла. Ее улыбка
означала: "Ну, вот я вас и одолела, вы побеждены, что вы можете мне
возразить?"
Следователь недолго дал бедному созданию упиваться мнимой победой. Он
не думал о том, как жестоко и пагубно его упорство. Им владела все та же
навязчивая идея. Убедить Клер значило оправдать свое поведение.
- Вы не знаете, мадемуазель, - снова заговорил он, - что и
порядочнейший человек может поддаться своего рода безумию. Когда мы чего-то
лишаемся, мы начинаем постигать всю огромность утраты. Боже меня сохрани
сомневаться во всем том, что вы мне рассказали. Но вообразите себе всю
безмерность катастрофы, постигшей господина де Ком-марена. Откуда вам
знать, какое отчаяние могло охватить его, когда он расстался с вами, на
какую крайность могло оно его толкнуть! Что, если на него нашло временное
помрачение, что, если он не отдавал себе отчета в том, что творит? Быть
может, этим и следует объяснить его преступление.
Лицо мадемуазель д'Арланж покрылось смертельной бледностью, на нем
читался непреодолимый ужас. Следователю показалось, что ее благородная и
чистая вера наконец поколеблена.
- Для этого он должен был бы сойти с ума! - прошептала она.
- Возможно, - согласился следователь, - хотя обстоятельства
преступления свидетельствуют о весьма тщательном предумышлении. Право,
мадемуазель, не будьте слишком доверчивы. Молитесь и ждите исхода этого
ужасного дела. Прислушайтесь к моим советам, это советы друга. Когда-то вы
питали ко мне доверие, какое дочь питает к отцу, вы сами так говорили,
поверьте же мне и теперь. Храните молчание и ждите. Скройте от всех ваше
вполне понятное горе - как бы не пришлось вам после раскаиваться в том, что
вы дали ему волю. Вы молоды, неопытны, у вас нет ни руководителя, ни
матери... Увы, предмет вашей первой привязанности оказался недостоин вас.
- Нет, сударь, нет, - пролепетала Клер. - Ах! - воскликнула она. - Вы
говорите то же, что свет, осторожный, эгоистичный свет, который я презираю,
который мне ненавистен.
- Бедное дитя! - продолжал г-н Дабюрон, безжалостный даже в
сочувствии. - Это ваше первое разочарование. Оно ужасно, немногие женщины
смогли бы примириться с ним. Но вы молоды, вы мужественны, это несчастье не
разобьет вашу жизнь. Когда-нибудь вам будет страшно даже вспоминать о нем.
По опыту знаю, время врачует любые раны.
Клер пыталась внимательно слушать, что говорит ей следователь, но
слова его достигали ее слуха лишь как смутный шум, а смысл их от нее
ускользал.
- Я не понимаю вас, сударь, - перебила она. - Что же вы мне советуете?
- Могу подать вам, мадемуазель, единственный совет, диктуемый здравым
смыслом и моей к вам привязанностью. Я говорю с вами, как нежный и
преданный брат. И прошу вас: будьте мужественны, Клер, примиритесь с
величайшей жертвой, какую может потребовать от девушки голос чести.
Оплачьте, да, оплачьте вашу униженную любовь, но откажитесь от нее. Молите
бога, чтобы он ниспослал вам забвение. Тот, кого вы любили, недостоин вас.
Следователь умолк в некотором испуге. Лицо мадемуазель д'Арланж
приобрело землистый оттенок.
Но душа ее была выносливей, чем плоть.
- Вы сами только что сказали, - прошептала она, - что он мог совершить
это злодейство только в минуту заблуждения, поддавшись вспышке безумия.
- Да, это вполне вероятно.
- В таком случае, сударь, если он не ведал, что творит, значит, он не
виноват.
Следователь забыл, как когда-то утром, лежа в постели, поправляясь
после болезни, бился над неким мучительным вопросом.
- Ни правосудие, ни общество, - отвечал он, - не в состоянии
определить это, мадемуазель. Один бог на небе, читающий в глубине наших
сердец, может судить об этом, может решать вопросы, превосходящие
человеческое разумение. Для нас господин де Коммарен преступник. Возможно,
в силу некоторых обстоятельств приговор будет смягчен, но преступление есть
преступление. Возможно даже, убийцу оправдают, чего я желал бы от всей
души, хотя надеяться на это нельзя - его вины это не смягчит. На нем
навсегда останется клеймо, несмываемое пятно невинно пролитой крови. А
потому смиритесь.
Мадемуазель д'Арланж остановила следователя взглядом, в котором
сверкало возмущение.
- Значит, вы советуете мне покинуть его в беде! - воскликнула она. -
Все отшатнутся от него, и вы благоразумно советуете мне поступить, как все!
Говорят, друг может отступиться от друга, попавшего в беду, но женщина на
такое не способна. Оглянитесь вокруг: как бы ни был унижен, несчастен,
сломлен мужчина, рядом с ним вы всегда увидите женщину, которая
поддерживает его и утешает. Когда последний из друзей рассудит за благо
исчезнуть, когда отвернется последний из родственников, останется женщина.
Следователь испугался, что зашел, быть может, слишком далеко: его
встревожило возбуждение Клер. Он попытался ее перебить, но безуспешно.
- Быть может, я робка, - продолжала она с возрастающим
воодушевлением, - но на низость не способна. Я выбрала Альбера по доброй
воле; что бы ни случилось, я от него не откажусь. Никогда я не скажу: "Я не
знаю этого человека". Он собирался отдать мне половину своих богатств и
блеска, значит, я возьму на себя, хочет он того или нет, половину его
позора и несчастья. Вдвоем легче нести такое бремя. Наносите удары: я
прижмусь к нему так крепко, что любой из ваших ударов не минует и меня. Вы
советовали мне забвение - так научите, где его найти! Мне - забыть его? Да
разве бы я смогла, даже если бы хотела? Но я и не хочу этого. Я люблю его,
и разлюбить в моей власти не более, чем приказать своему сердцу не биться.
Он в тюрьме, его обвиняют в убийстве, все равно я люблю его. Даже если он
виновен, что с того? Я люблю его. Вы его осудите, заклеймите - я буду
любить его осужденным и заклейменным. Пошлете его на каторгу, я последую за
ним, и на каторге, в одежде каторжника он будет мне так же дорог. Да
скатись он на дно пропасти, я и там буду с ним. Жизнь моя принадлежит ему -
он может ею располагать. Ничто не разлучит меня с ним, ничто, кроме смерти,
и, если ему придется взойти на эшафот, я знаю, что умру от удара, который
убьет его.
Г-н Дабюрон закрыл лицо руками, он не хотел, чтобы Клер видела, какие
чувства нахлынули на него.
"Как она его любит! - твердил он про себя. - Как она его любит!"
Мыслями он унесся далеко. На душе у него было мрачно. Его невыносимо
терзала ревность.
Как счастлив был бы он, окажись он предметом столь непобедимой
страсти! Чем бы он не пожертвовал ради этого! В его груди тоже билось
молодое пылкое сердце, ему тоже была ведома исступленная жажда любви. Но
кого это волновало? Его уважали, почитали, быть может, боялись, но не
любили и не полюбят никогда. А разве он этого не достоин? Почему столько
людей проживают свой век, так и не удостоившись любви, в то время как
другие, подчас куда менее достойные, словно наделены магической силой
привлекать, обольщать, очаровывать, возбуждать слепое и неистовое чувство,
которое готово на жертвы, чтобы добиться признания и взаимности? Неужели у
женщин нет ни разума, ни здравого смысла?
Молчание мадемуазель д'Арланж вернуло его к действительности.
Он поднял на нее взгляд. После недавнего бурного возбуждения она
обессилела и, упав в кресло, еле дышала, так что г-н Дабюрон встревожился,
не стало ли ей дурно. Он поспешно протянул руку к звонку на письменном
столе, желая позвать на помощь. Но Клер заметила и предупредила его жест.
- Что вы хотите делать? - спросила она.
- Мне показалось, вам дурно, - пробормотал он, - и я хотел...
- Нет, пустяки, сударь, - отвечала она. - На вид я слабая, но на самом
деле это неправда: я сильная, так и знайте, я очень сильная. Да, я страдаю,
я и не подозревала, что на свете бывает такое страдание. Для девушки
слишком мучительно переступить через свою стыдливость. Радуйтесь, сударь, я
разодрала все покровы, и вы могли читать в самой глубине моего сердца. Но я
об этом не жалею, я пошла на это ради него. Раскаиваюсь я лишь в том, что
унизилась до того, чтобы его защищать. Меня толкнули на это ваши заверения.
Альбер простит мне эту оскорбительную для него защиту. Такие, как он, не
нуждаются в оправданиях, они нуждаются лишь в доказательствах своей
невиновности. И с божьей помощью я сумею ее доказать.
Мадемуазель д'Арланж приподнялась, словно собираясь уходить, но г-н
Дабюрон жестом остановил ее.
Упорствуя в своем заблуждении, он полагал, что с его стороны нехорошо
было бы оставить несчастной девушке хоть тень иллюзии. Начав свои
разоблачения, он воображал, что долг велит ему довести их до конца. Он
совершенно искренне был убежден, что тем самым спасет Клер от нее самой и
избавит от грядущих жгучих сожалений. Хирург, который приступил к
мучительной операции, не бросает ее незавершенной потому только, что
больной отбивается и кричит от боли.
- Как это ни тягостно, мадемуазель... - начал он.
Но Клер не дала ему продолжить.
- Довольно, сударь, - произнесла она, - все, что бы вы ни сказали,
бесполезно. Я уважаю ваше злополучное убеждение, но взамен прошу вас
считаться и с моим. Если вы в самом деле мне друг, я скажу вам только:
помогите мне спасти его. Но вы, конечно, не захотите...
Надо признать, Клер сделала все, чтобы разозлить незадачливого
следователя. Доказательства, порожденные ее любовью, были сходны с теми,
что были порождены логикой папаши Табаре. Женщины не рассуждают и не
анализируют, они чувствуют и верят. Вместо того чтобы спорить, они
утверждают. В этом и кроется, быть может, их превосходство. С точки зрения
Клер, г-н Дабюрон, думающий иначе, чем она, становился ее врагом, и она
обращалась с ним, как с врагом.
Следователь почувствовал себя оскорбленным. Терзаемый, с одной
стороны, угрызениями не вполне спокойной совести, с другой, убеждениями,
колеблясь между страстью и долгом, опутанный правилами своего ремесла, он
был не способен рассуждать здраво. Уже три дня он вел себя, словно упрямый
ребенок. Зачем он с таким упорством не желал признавать, что Альбер может
оказаться невиновным? Ведь на расследование это не повлияло бы. А он,
всегда такой благосклонный к обвиняемым, на сей раз не допускал мысли о
возможной ошибке.
- Если бы вам, мадемуазель, были известны доказательства, которыми я
располагаю, - произнес он холодным тоном, в котором чувствовалось старание
не поддаваться гневу, - если бы я познакомил вас с ними, у вас не осталось
бы надежды.
- Изложите их, - повелительно сказала Клер.
- Вы этого желаете, мадемуазель? Извольте. Я представлю вам, раз вы
настаиваете, все доказательства, собранные правосудием, я всецело в вашем
распоряжении, можете не сомневаться. Но стоит ли перечислять улики? Среди
них есть одна, решающая, которой вполне достаточно. Убийство произошло во
вторник вечером, накануне поста, а обвиняемый не в состоянии рассказать,
где он был в этот вечер. Между тем он уходил из дому и вернулся только в
два часа ночи, в грязной разорванной одежде, в изодранных перчатках.
- Довольно, сударь, довольно! - перебила Клер, глаза у которой
радостно заблестели. - Вы сказали, это было вечером в канун поста?
- Да, мадемуазель.
- Я ни минуты не сомневалась! - торжествующе воскликнула она. - Я же
вам говорила: он не может оказаться преступником.
Она сложила руки, и по губам ее было видно, что она молится.
И пока она в порыве благодарности возносила богу молитву, ее
просветленное лицо выражало истовую веру - такие лица мы видим на картинах
итальянских мастеров.
Следователь так растерялся, что не в силах был даже восхититься этим
зрелищем. Он ждал объяснений и, не выдержав, спросил:
- Так в чем же дело?
- Сударь, - отвечала Клер, - вашей главной улики, если она состоит
именно в этом, больше не существует. Весь тот вечер, о котором вы говорили,
Альбер провел со мной.
- С вами? - ахнул следователь.
- Да, у меня дома.
Г-н Дабюрон был оглушен. Уж не грезит ли он? У него опустились руки.
- Как! - переспросил он. - Виконт был у вас, ваша бабушка, ваша
гувернантка, ваши слуги его видели, с ним говорили?
- Нет, сударь. Он пришел и ушел втайне. Он хотел остаться
незамеченным, ему надо было повидаться со мной наедине.
- А-а! - протянул следователь со вздохом облегчения.
Этот вздох означал: "Все объяснилось. Но это уж чересчур. Она хочет
его спасти, рискуя запятнать свое доброе имя. Бедная девушка! Она выдумала
это свидание только что".
Однако мадемуазель д'Арланж истолковала его восклицание совершенно
иначе. Она вообразила, что г-н Дабюрон удивляется, почему она согласилась
принять Альбера.
- Ваше удивление оскорбительно для меня, сударь, - сказала она.
- Мадемуазель!
- Девушка, принадлежащая к такому роду, как мой, может безбоязненно
принимать своего жениха, зная, что ей не придется краснеть.
При этом она залилась румянцем стыда, горя и ярости. Г-н Дабюрон
становился ей ненавистен.
- Я не имел в виду ничего оскорбительного, мадемуазель, - отвечал
следователь. - Не понимаю только, с какой стати было господину де Коммарену
приходить к вам украдкой, если вам вскоре предстоит вступить в брак, и это
дает ему право открыто посещать вас в любое время. Не понимаю также, каким
образом, будучи у вас, он мог привести свою одежду в тот вид, в каком мы ее
обнаружили.
- Значит, сударь, - с горечью заметила Клер, - вы сомневаетесь в моих
словах?
- Мадемуазель, бывают такие обстоятельства...
- Вы подозреваете меня во лжи, сударь. Знайте же, что, будь мы
виновны, мы не опустились бы до оправданий. От нас не услышали бы ни
просьб, ни мольбы о пощаде.
Ее высокомерный, враждебный тон не мог не возмутить следователя. Что
она себе позволяет! А все лишь потому, что он не дал себя провести.
- Прежде всего, мадемуазель, - сурово отвечал он, - я судебный
следователь и обязан исполнять свой долг. Совершено преступление, все
указывает на то, что виновен в этом господин Альбер де Коммарен, и я его
арестовываю. Допрашиваю, обнаруживаю тяжкие улики. Вы уверяете, что они
ложны, этого недостаточно. Пока вы обращались ко мне, как к другу, я слушал
вас с добротой и мягкостью. Но теперь вы говорите со следователем, и я как
следователь отвечаю вам: докажите!
- Даю слово, сударь!
- Докажите!
Мадемуазель д'Арланж медленно поднялась, не сводя с него изумленного,
недоверчивого взгляда.
- Неужели вы были бы рады, сударь, - спросила она, - если бы Альбер
оказался преступником? Вам было бы приятно, если бы его осудили? Может
быть, господин следователь, вы ненавидите обвиняемого, чья жизнь находится
в ваших руках? Можно подумать, что так оно и есть. Готовы ли вы поручиться
за свою беспристрастность? Не перевешивают ли одну из чаш ваших весов
кое-какие воспоминания? Не пытаетесь ли вы во всеоружии закона преследовать
соперника?
- Это уже слишком! - возмутился следователь. - Да, слишком!
- Сознаете ли вы, - холодно продолжала Клер, - что мы оказались в
необычном и смертельно опасном положении? В свое время, помнится, вы
признались мне в любви. Ваше чувство показалось мне искренним и глубоким,
оно меня тронуло. Мне пришлось его отвергнуть, потому что я любила другого,
но я вас пожалела. И вот теперь этот другой обвиняется в убийстве, а вы
расследуете преступление. Я очутилась между вами двумя, я прошу вас за
него. Если вы согласились быть следователем, значит, вы готовы сделать для
него все, что в ваших силах, а вы все делаете против!
Каждое слово Клер действовало на г-на Дабюрона, как пощечина.
Она ли это говорит? Откуда эта внезапная отвага, подсказавшая ей речь,
которая проникала ему в самое сердце?
- Мадемуазель, - сказал он, - горе ввело вас в заблуждение. Я не
простил бы того, что вы говорите, никому, кроме вас одной.
Неосведомленность делает вас несправедливой. Вам кажется, что судьба
Альбера зависит от меня, но вы ошибаетесь. Уговорить меня - пустяки, важно
убедить других. Я вас знаю, и я вам верю, это естественно. Но поверят ли
вам другие, когда вы придете к ним с правдивым, для меня бесспо...
