Эмиль Габорио. Дело вдовы Леруж
страница №14
... невзглянул на нее.
Он вошел и в парадном наткнулся на привратника, который стоял, держа
шапку в руке, и умильно поглядывал на монету в двадцать франков.
- Ах, сударь, - сказал ему привратник, - какая красивая дама, да какая
изысканная! Что бы вам прийти на пять минут раньше!
- Что за дама? Откуда взялась?
- Эта элегантная дама, что вышла сию минуту, приезжала справиться о
господине Жерди. Она дала мне двадцать франков за то, что я ответил на ее
вопросы. Похоже, господин Жерди женится. Вид у нее был вконец разъяренный.
Какая красотка! Думается мне, она его любовница. Теперь я понимаю, почему
он уходил ночами.
- Кто? Господин Жерди?
- Ну, да, сударь, я вам об этом не говорил, потому что уходил-то он
украдкой. Никогда, бывало, не попросит, чтобы я ему отворил. Какое там:
удирает через маленькую дверцу каретного сарая. Я про себя думал: "Он
просто не хочет меня беспокоить, очень деликатно с его стороны!" А мне ведь
не жалко...
Выкладывая все это, привратник по-прежнему не сводил глаз с монеты.
Когда же он поднял глаза, чтобы взглянуть на своего господина и
повелителя, тот уже исчез.
"Еще один ветреник! - подумал привратник. - Ставлю сто су, что хозяин
понесся вдогонку за той красавицей. Беги, беги, старый шут, может, и урвешь
свой кусочек, да только он дорого тебе обойдется".
Привратник не ошибся. Папаша Табаре помчался вдогонку за голубым
экипажем.
"Эта дамочка все мне расскажет!" - подумал он и выскочил на улицу. И
вовремя: он успел заметить, как голубой экипаж заворачивает за угол.
- О господи! - пробормотал сыщик. - Сейчас я потеряю ее из виду, а
между тем правду я узнаю только от нее.
Он пришел в то состояние нервического возбуждения, когда люди способны
творить чудеса.
До угла улицы Сен-Лазар он домчался с такой скоростью, словно ему было
лет двадцать.
О счастье! На Гаврской улице, в полусотне шагов, он увидел голубой
экипаж, который застрял в уличном заторе.
"Она у меня в руках!" - сказал себе папаша Табаре.
Он устремил взор к Западному вокзалу, где на улице всегда полно
незарегистрированных извозчиков. Как назло, ни одного экипажа!
Сейчас он готов был воскликнуть наподобие Ричарда III: "Полцарства за
фиакр!"
Голубой экипаж тронулся и преспокойно покатил к улице Тронше. Сыщик
побежал следом. Расстояние между ними, слава богу, почти не увеличивалось.
Пробегая по середине мостовой и озираясь в поисках свободной кареты,
папаша Табаре подбадривал себя:
- В погоню, дружище, в погоню! Кому бог не дал головы, у того вся
надежда на ноги! Гоп, гоп! Почему ты не догадался узнать у Клержо адрес
этой женщины? Живей, старина, еще живей! Решил быть шпиком - изволь
соответствовать избранному ремеслу, а то какой же ты шпик, если не умеешь
бегать, как заяц.
Он думал только о том, как бы настигнуть любовницу Ноэля, и ни о чем
больше. Но все яснее было, что он отстает.
Не добежав и до середины улицы Тронше, бедный сыщик выбился из сил; он
чувствовал, что ноги отказываются нести его, а проклятый экипаж уже
подъезжал к площади Мадлен.
О радость! В этот миг старика нагнала открытая коляска, катившаяся в
том же направлении.
Папаша Табаре отчаянно, словно утопающий, замахал руками. Сигналы его
были замечены. Он собрал последние силы и одним прыжком вскочил в коляску,
не воспользовавшись подножкой.
- Вперед, - приказал он, - за голубым экипажем, плачу двадцать
франков!
- Ясно! - подмигнув, отозвался кучер.
И он вдохновил свою тощую клячу энергичным ударом кнута, бормоча под
нос:
- Ревнивец выслеживает жену! Известное дело. Эй, разлюбезная моя!
Папаше Табаре самое время было перевести дух, силы его иссякали.
Добрую минуту он не мог отдышаться. Они ехали по бульвару. Сыщик встал,
держась за козлы.
- Я больше не вижу голубой кареты! - сказал он.
- А я отлично вижу, хозяин, да только лошадь там больно резва.
- Твоя, надеюсь, будет резвей. Я сказал - двадцать франков? Получишь
все сорок.
Кучер принялся нахлестывать лошадь, бурча под нос:
- Ничего не попишешь, придется догнать. За двадцать франков я бы ее
упустил: я женщин люблю и всегда держу их сторону. Но черт побери, два
луидора! Вот поди ж ты, такая образина и так ревнует!
Папаша Табаре изо всех сил пытался думать о посторонних вещах. Он не
желал делать выводы прежде, чем повидает эту женщину, поговорит с ней,
искусно выспросит обо всем. Он был уверен, что всего одним словом она может
спасти или погубить своего любовника.
Погубить Ноэля? Увы, да.
Мысль о том, что Ноэль может оказаться преступником, терзала его,
доводила до дурноты, зудела у него в мозгу, как докучная муха, которая в
тысячный раз улетает и прилетает и снова бьется в стекло.
Они миновали Шоссе-д'Антен, и голубой экипаж был теперь всего шагах в
тридцати. Кучер обернулся:
- Хозяин, карета останавливается.
- Остановись тоже и не спускай с нее глаз: тронешься с места
одновременно с ней.
И папаша Табаре так высунулся, что едва не выпал из коляски.
Молодая женщина вышла из кареты и скрылась в дверях лавки, торговавшей
кашемировыми шалями и кружевом.
"Вот куда летят тысячефранковые билеты, - размышлял папаша Табаре. -
Полмиллиона за четыре года! И что только делают эти создания с деньгами,
которые щедро швыряют им их содержатели? Едят, что ли? На огне каких
прихотей сгорают состояния? Наверно, у этих дамочек есть какие-то
дьявольские приворотные зелья, которыми они опаивают глупцов, а те и рады
разоряться ради них. Должно быть, они владеют каким-то особым искусством
подсластить и приперчить наслаждение, потому что стоит им уловить в свои
сети какого-нибудь беднягу, и он расстается с ними не раньше, чем принесет
им в жертву все, что у него было".
Коляска снова тронулась, но вскоре встала.
Голубая карета остановилась перед лавкой, торгующей всякими
диковинками.
- Это создание, судя по всему, затеяло скупить весь Париж! - в ярости
пробормотал сыщик. - Да, если Ноэль совершил преступление, то по ее вине. А
сейчас она проматывает мои пятнадцать тысяч франков. На сколько дней ей
этого хватит? Если Ноэль убил мамашу Леруж, то, конечно, из-за денег. Но
тогда он - бесчестнейший негодяй на свете. Какое чудовищное притворство и
лицемерие! И подумать только, если я сейчас умру от негодования, он
окажется моим наследником! Ведь в завещании написано черным по белому:
"Завещаю сыну моему Ноэлю Жерди..." Если Ноэль убил, ему любой казни
мало... Но эта женщина, кажется, никогда не вернется!
Эта женщина и впрямь не торопилась: погода стояла прекрасная, туалет
на красотке был восхитительный, и она пользовалась случаем показать себя.
Посетила еще несколько магазинов, а под конец заглянула в кондитерскую, где
пробыла более четверти часа.
Бедный сыщик, терзаемый беспокойством, вертелся и сучил ногами в своей
коляске.
Какая мука знать, что всего одно слово отделяет тебя от разгадки
ужасной тайны, и из-за прихоти какой-то распутницы не иметь возможности его
услышать! Папаше Табаре смертельно хотелось броситься следом за ней,
схватить ее за руку и крикнуть:
- Возвращайся домой, негодяйка, возвращайся скорее! Что тебе тут
делать? Неужели ты не знаешь, что твоего любовника, человека, которого ты
разорила, подозревают в убийстве? Возвращайся же, и я добьюсь от тебя
правды, узнаю, виновен он или нет. А уж это-то ты мне скажешь, и сама не
заметишь. Я расставил тебе силки, в которые ты угодишь. Только возвращайся,
неведение меня убивает!
Наконец она собралась домой.
Голубая карета покатила дальше, проехала по Монмартру, свернула на
Провансальскую улицу, высадила очаровательную пассажирку и была такова.
- Она живет здесь, - со вздохом облегчения пробормотал папаша Табаре.
Он вылез из коляски, вручил кучеру два луидора и, приказав ему
обождать, устремился за молодой женщиной.
- Хозяину терпения не занимать, - подумал кучер, - но и дамочку голыми
руками не возьмешь.
Папаша Табаре отворил дверь привратницкой.
- Как зовут даму, что сейчас приехала? - спросил он.
Привратник, судя по всему, отнюдь не расположен был отвечать.
- Так как же ее зовут? - настаивал старый полицейский.
Голос его звучал так резко и повелительно, что привратник дрогнул.
- Мадам Жюльетта Шаффур, - отвечал он.
- Какой этаж?
- Третий, дверь прямо.
Минуту спустя сыщик был в гостиной мадам Жюльетты. Горничная сказала
ему, что мадам переодевается и сейчас к нему выйдет.
Папашу Табаре поразила роскошь гостиной. Однако в этой роскоши не было
ничего вызывающего, бьющего в глаза, ничего, что свидетельствовало бы о
дурном вкусе. Трудно было поверить, что эта квартира содержанки. Но наш
сыщик, во многом понимавший толк, заметил, что обстановка комнаты весьма
недешева. Безделушки на камине - и те стоят никак не меньше двадцати тысяч
франков.
"Клержо не преувеличил", - подумал он.
Его размышления прервало появление Жюльетты.
Она сняла платье и накинула просторный черный пеньюар с отделкой из
вишневого атласа. Ее роскошные волосы, слегка растрепавшиеся по вине
шляпки, прядями ниспадали на шею и завивались кольцами за очаровательными
ушками. Папаша Табаре был ослеплен. Безумства Ноэля стали ему понятны.
- Вы желаете побеседовать со мной, сударь? - спросила она, грациозно
изогнув стан.
- Сударыня, - ответствовал папаша Табаре, - я друг Ноэля, лучший его
друг, смею сказать, и...
- Потрудитесь присесть, сударь, - перебила его молодая женщина.
Сама она расположилась на канапе, и ножка ее принялась поигрывать
туфелькой тех же цветов, что пеньюар. Сыщик уселся в кресло.
- Я пришел, сударыня, - начал он, - по важному делу. Ваш визит к
господину Жерди...
- Как! - удивилась Жюльетта. - Он уже знает, что я к нему приезжала?
Ловко! У него отменная полиция.
- Дорогое дитя... - отеческим тоном начал Табаре.
- А, знаю, сударь, сейчас вы начнете меня бранить. Вас об этом
попросил Ноэль. Он запретил мне его навещать, но я не удержалась. Это же
тоска иметь такого любовника: не человек, а ребус, ничего о нем не
известно, какая-то головоломка в черном фраке и белом галстуке, мрачное,
загадочное создание.
- Вы поступили опрометчиво.
- Почему? Потому, что он женится? Зачем же он не скажет об этом прямо?
- А если это не так?
- Это так. Так он сказал старому мерзавцу Клержо, а тот передал мне. В
любом случае он что-то затеял: вот уже месяц, как он сам не свой, - я его
просто не узнаю.
Прежде всего папаше Табаре хотелось выяснить, не обеспечил ли себе
Ноэль алиби на тот вторник, когда произошло преступление. По его мнению,
это был главный вопрос. Если да - Ноэль, несомненно, преступник. Если нет -
вполне возможно, он ни в чем не замешан. На этот счет мадам Жюльетта могла,
как ему казалось, дать исчерпывающий ответ.
Поэтому он заранее приготовился и расставил свои немудреные силки.
Развязность молодой женщины несколько сбивала его с толку, однако он
продолжал, надеясь на счастливый поворот беседы:
- А вы бы стали мешать женитьбе Ноэля?
- Его женитьбе! - воскликнула Жюльетта, прыснув со смеху. - Ах, он
бедняжка! Если я единственное препятствие, то дело его в шляпе. Пускай себе
женится, я больше слышать о нем не хочу.
- Так вы его не любите? - спросил сыщик, несколько удивленный ее
дружелюбной откровенностью.
- Послушайте, сударь, я очень его любила, но всему на свете приходит
конец. Последние четыре года я веду невыносимую жизнь. Это я-то,
любительница повеселиться! Если Ноэль меня не оставит, я сама дам ему
отставку. У меня уже сил нет, поверьте, сознавать, что мой любовник
стыдится меня и презирает.
- Непохоже, красавица моя, чтобы он вас презирал, - возразил папаша
Табаре, обводя гостиную многозначительным взглядом.
- Вы хотите сказать, - отвечала она, поднявшись с кушетки, - что он
много на меня тратит. Это правда. Он утверждает, что разорился ради меня;
возможно, так оно и есть. Но какое мне дело? Я не вымогательница, так и
знайте. По мне, лучше бы он меньше тратил на меня, но больше со мной
считался. Все мои сумасбродства - от злости да от безделья. Господин Жерди
обращается со мной, как с девкой, я и веду себя, как девка. Мы квиты.
- Вы сами знаете, он вас обожает.
- Он-то? Говорю вам, он меня стыдится. Вы первый из его друзей, с
которым я разговариваю. Спросите у него, выезжал ли он куда-нибудь со мной!
Можно подумать, мое общество для него унизительно. Да вот хотя бы в прошлый
вторник мы с ним отправились в театр. Он взял целую ложу. Вы полагаете, он
сидел там со мной? Как бы не так. Голубок изволил упорхнуть, и больше я его
в тот вечер не видела.
- Как! И вам пришлось возвращаться домой в одиночестве?
- Нет. Около полуночи, к концу спектакля, голубок пожаловал обратно.
Мы собирались поехать на маскарад в Оперу и там поужинать. Да, это было
забавно! На балу голубок не решился ни откинуть капюшон, ни снять маску. А
за ужином мне пришлось делать вид, что мы едва знакомы: там, видите ли,
были его друзья.
Вот вам и алиби, заготовленное на всякий случай.
Запальчивость мешала Жюльетте заметить состояние папаши Табаре, иначе
она бы наверняка прикусила язык. Сыщик побледнел, он дрожал как лист.
- Подумаешь, - с нечеловеческим усилием проговорил он, - неужели такая
малость испортила вам веселье за ужином?
- Веселье! - передернув плечами, повторила молодая женщина. - Плохо вы
знаете своего друга! Если когда-нибудь пригласите его на обед, не
позволяйте ему пить. От вина он становится весел, как похороны по третьему
разряду. После второй бутылки он был пьян в стельку, так пьян, что потерял
все свои вещи: пальто, зонт, портмоне, мундштук...
Дальше папаша Табаре не в силах был слушать; он вскочил и замахал
руками как сумасшедший.
- Негодяй! - возопил он. - Подлец! Мерзавец! Это он! Но теперь он
попался!
И сыщик бросился прочь, оставив Жюльетту в таком смятении, что ей
пришлось позвать служанку.
- Ах, милая, - сказала она, - я только что сделала большую глупость.
Боюсь, как бы не вышло беды. Я просто уверена, что накликала несчастье, я
это чувствую, знаю. Этот старый шут никакой не друг Ноэлю, он приходил
что-то разнюхать, вытянуть из меня какие-то сведения, и это ему удалось.
Сама того не заметив, я навредила Ноэлю. Что я могла такого сказать? Ума не
приложу. Но как бы то ни было, надо его предупредить. Черкну ему записку, а
ты найди посыльного.
А папаша Табаре, вскочив в коляску, во весь дух помчал в префектуру.
Убийца - Ноэль! Ярость его не знала границ, как некогда дружба и доверие.
Итак, подлый и бесчестный негодяй жестоко посмеялся над ним, обвел его
вокруг пальца! Сыщик жаждал мести, любое наказание за такое злодейство
казалось ему слишком легким.
"Мало того, что он убил Клодину Леруж, - рассуждал сыщик, - он еще и
подстроил все так, чтобы обвинили и осудили невинного. А кто, как не он,
убил свою бедную мать?"
Папаша Табаре сожалел, что отменены пытки, что в наши дни нет
средневековых палачей, упразднены четвертование, дыба, колесо.
Гильотина срабатывает так быстро, что осужденный едва успевает
почувствовать холодок железа, перерезающего мышцы шеи; щелк - и голова
слетает с плеч.
Желая облегчить смертную казнь, ее превратили в насмешку, попросту
обессмыслили.
Папашу Табаре поддерживала лишь уверенность, что он сумеет спутать
Ноэлю все карты, предать его в руки правосудия и отомстить.
- Ясно, - бормотал он, - что негодяй забыл свои вещи в поезде, спеша к
любовнице, которая осталась в театре. Нельзя ли их отыскать? Если он
оказался столь предусмотрителен, что, отринув осторожность, под вымышленным
именем обратился на железную дорогу и забрал их, мне не удастся найти улик.
Мадам Шаффур не станет свидетельствовать против него. Когда эта негодница
поймет, что ее любовнику грозит опасность, она заявит, что Ноэль расстался
с ней много позже десяти. Но только едва ли он посмел вернуться за вещами.
На половине улицы Ришелье папаше Табаре стало дурно.
"Сейчас меня хватит удар, - подумал он, - а если я умру, Ноэль
увильнет от наказания, да еще окажется моим наследником. Если составляешь
завещание, надо всегда иметь его при себе, чтобы уничтожить в случае
необходимости".
Заметив шагах в двадцати вывеску врача, он велел кучеру остановиться и
бросился в дом.
Он был так бледен и возбужден, в глазах у него застыло такое смятение,
что доктор почти испугался, когда странный посетитель хриплым голосом
потребовал:
- Пустите мне кровь!
Врач пытался что-то возразить, но старик уже сбросил сюртук и засучил
рукав сорочки.
- Скорее, пустите мне кровь! - повторил он. - Вы что, убить меня
хотите?
Видя такую настойчивость, врач решился, и вскоре папаша Табаре вышел
от него, чувствуя себя куда лучше и несколько успокоившись.
Часом позже, облеченный соответствующими полномочиями, он вдвоем с
полицейским чиновником явился в бюро находок при железной дороге и
приступил к поиску.
Поиски увенчались именно тем результатом, на какой он рассчитывал.
Вскоре папаша Табаре выяснил, что вечером во вторник, в последний день
карнавала, в одном из купе второго класса поезда Э 45 были найдены пальто и
зонт. Ему предъявили эти вещи, и он их узнал: они принадлежали Ноэлю.
В кармане пальто обнаружилась пара рваных и исцарапанных перчаток
жемчужно-серого цвета, а также неиспользованный обратный билет из Шату.
Устремляясь на поиски истины, папаша Табаре слишком хорошо знал,
какова будет эта истина.
Предположение, возникшее у него внезапно, едва Клержо открыл ему глаза
на безрассудства Ноэля, непрестанно подтверждалось все новыми доводами;
когда он побывал у Жюльетты, оно превратилось в уверенность, но теперь,
когда малейшие сомнения рассеялись, когда истина сделалась очевидной, он
все-таки был сражен.
- Едем же! - воскликнул он, опомнившись. - Надо его задержать!
И он велел везти себя во Дворец правосудия, где надеялся застать
судебного следователя.
В самом деле, несмотря на позднее время, г-н Дабюрон был еще у себя в
кабинете.
Он беседовал с графом де Коммареном, пересказывая ему разоблачения,
сделанные Пьером Леружем, которого граф полагал давно умершим.
Папаша Табаре ворвался, как вихрь, очертя голову и не замечая, что в
кабинете находится постороннее лицо.
- Сударь! - вскричал он, заикаясь от возбуждения. - Сударь, нашелся
истинный убийца! Это он, это мой приемный сын, мой наследник, это Ноэль!
- Ноэль... - повторил г-н Дабюрон, вставая. И добавил, понизив
голос: - Я подозревал...
- Скорее, постановление на арест! - продолжал сыщик. - Если мы
промешкаем лишнюю минуту, он от нас ускользнет! Любовница, наверно,
предупредила его о моем визите, и он знает, что мы напали на след. Скорей,
господин следователь, скорей!
Г-н Дабюрон намеревался попросить объяснений, но старик сыщик
продолжал:
- Это еще не все: в тюрьме находится невинный человек, Альбер...
- И часа не пройдет, как его выпустят, - возразил следователь. - Перед
самым вашим приходом я распорядился, чтобы ему вернули свободу. Займемся
другими делами.
Ни папаша Табаре, ни г-н Дабюрон не обратили внимания на исчезновение
графа де Коммарена.
При имени Ноэля он тихонько направился к двери и поспешно удалился.
XVII
Ноэль обещал горы своротить, вылезти из кожи вон, но добиться
освобождения Альбера.
В самом деле, он посетил нескольких чиновников прокуратуры и повсюду
сумел добиться отказа.
В четыре он явился в особняк Коммаренов, чтобы сообщить графу, что его
старания были безуспешны.
- Господина графа нет дома, - доложил Дени, - но если сударь
благоволит подождать...
- Я подожду, - отвечал адвокат.
- В таком случае, - продолжал лакей, - извольте, сударь, следовать за
мной: господин граф приказал мне проводить вас в его кабинет.
Такое доверие живо дало почувствовать Ноэлю, какого могущества он
достиг. Отныне он здесь дома, он хозяин, наследник этого великолепия.
Дотошно осматривая обстановку кабинета, он обратил внимание на
генеалогическое древо, висящее возле камина. Он подошел ближе и стал
изучать его.
О, оно было как бы воплощением одной из прекраснейших страниц золотой
книги французского дворянства! На нем можно было найти почти все имена,
которым в истории нашей страны уделена глава или хотя бы абзац. Кровь
Коммаренов текла в жилах представителей всех знатных родов. Двое были
женаты на особах из королевского дома.
Жаркая волна гордости захлестнула сердце адвоката, пульс его забился
чаще, он надменно поднял голову и прошептал:
- Виконт де Коммарен!
В этот миг отворилась дверь, он обернулся - в кабинет вошел граф.
Ноэль склонился было в почтительном поклоне, но полный ненависти,
ярости и презрения взгляд отца остановил его.
По коже у него пробежал озноб, он понял, что погиб.
- Негодяй! - воскликнул граф и, боясь дать волю гневу, швырнул в угол
трость.
Он не желал ударить сына, считая его недостойным даже этого.
Оба погрузились в угрюмое молчание, длившееся, как им показалось,
целую вечность.
У обоих в уме пронеслось столько мыслей, что не хватило бы целой
книги, чтобы записать их.
Ноэль первый дерзнул заговорить.
- Сударь... - начал он.
- Молчите по крайней мере, - глухим голосом перебил граф, - молчите!
Боже правый, неужто вы мой сын? Увы, теперь я не могу больше в этом
сомневаться. Негодяй, вы прекрасно знали, что ваша мать - госпожа Жерди.
Подлец! Вы не только совершили убийство, но еще и постарались, чтобы
подозрение пало на невинного. Матереубийца! Вы убили свою мать!
Адвокат в замешательстве пытался возразить.
- Вы ее убили, - продолжал граф окрепшим голосом, - свели в могилу
если не ядом, то своим преступлением. Теперь я все понимаю. Сегодня утром
она не бредила, и вы это знаете не хуже меня. Вы подслушивали и решили
войти в тот миг, когда одно ее лишнее слово могло вас погубить. О, вы
рассчитали впечатление, которое произведет ваш приход. Это к вам она
обратила свое последнее слово: "Убийца!"
Ноэль мало-помалу отступал в глубь комнаты и в конце концов
прислонился к стене; волосы у него разметались, взгляд блуждал. Его
сотрясала дрожь. На лице у него застыл невыразимый ужас, ужас изобличенного
преступника.
- Как видите, мне все известно, - продолжал граф, - и не мне одному.
Постановление на ваш арест уже подписано.
Крик ярости, похожий на глухое рычание, вырвался из груди адвоката.
Губы его искривились. Поверженный в самый миг торжества, он взял себя в
руки и совладал со страхом. Глядя на графа с вызовом, он гордо выпрямился.
Г-н де Коммарен, не обращая более внимания на Ноэля, подошел к столу и
выдвинул ящик.
- Следуя долгу, - сказал он, - мне надо было бы предать вас в руки
палача. Но я стараюсь не забыть, что прихожусь вам отцом. Сядьте. Напишите
признание в совершенном вами преступлении и подпишите его. Затем вы найдете
в этом ящике револьвер и да простит вас бог!
И старый аристократ направился к двери, но Ноэль жестом остановил его
и вытащил из кармана четырехзарядный револьвер.
- Ваше оружие не потребуется, сударь, - отчеканил он. - Как видите, я
принял меры. Живым я не дамся. Но...
- Что вы хотите сказать? - сурово спросил граф.
- Должен вам сообщить, сударь, - хладнокровно продолжал адвокат, - что
я не желаю кончать самоубийством. По крайней мере сейчас.
- Вот как! - с отвращением воскликнул г-н де Коммарен. - Он еще и
трус!
- Нет, сударь, нет. Но я покончу с собой не раньше, чем уверюсь в том,
что иного выхода у меня нет, что спастись не удастся.
- Негодяй! - вскричал граф с угрозой. - Неужели мне собственными
руками...
Он бросился к столу, но Ноэль ударом ноги задвинул ящик.
- Послушайте, сударь, - отрывисто прохрипел он, - не будем тратить на
пустую болтовню то немногое время, которое мне еще осталось. Я совершил
преступление - это так - и не пытаюсь оправдываться. Но кто толкнул меня на
него, как не вы? Теперь вы оказываете мне честь, предлагая револьвер.
Благодарю, я отказываюсь от него. Увольте меня от вашего великодушия. Вам
главное - избежать скандального процесса, который навлечет позор на ваше
имя.
Граф хотел возразить.
- Не прерывайте меня! - властным тоном продолжал Ноэль. - Я не хочу
кончать с собой. Я хочу спастись, если удастся. Помогите мне бежать, и
обещаю вам, что живым я не дамся. Я прошу: помогите мне, потому что у меня
нет при себе и двадцати франков. Последний мой тысячный билет истаял в тот
день, когда... Словом, вы понимаете. Дома нет денег даже на похороны
матери. Итак, денег!
- Ни за что.
- Тогда я сдамся властям, и вы увидите, что это будет означать для
имени, которым вы так дорожите.
Граф, не помня себя от ярости, рванулся к столу за револьвером. Ноэль
заступил ему дорогу.
- Не доводите до рукопашной, - холодно произнес он, - я сильнее.
Г-н де Коммарен отступил.
Упомянув о суде, о скандале, о позоре, адвокат задел больное место.
С минуту старый аристократ колебался между стремлением уберечь свое
имя от бесчестья и жгучим желанием покарать убийцу. Но родовая гордость
Коммаренов пересилила.
- Хорошо, - произнес он дрогнувшим голосом, в котором слышалось жгучее
презрение, - покончим с недостойным спором... Чего вы хотите?
- Я уже сказал - денег. Давайте все, что у вас тут есть. Решайтесь, да
поскорей.
Не далее как в субботу граф получил у банкира сумму, предназначавшуюся
на обстановку дома для человека, которого он считал своим законным сыном.
- У меня здесь восемьдесят тысяч франков, - сказал он.
- Мало, - отвечал адвокат, - но что поделать, давайте. Признаюсь, я
рассчитывал тысяч на пятьсот. Если мне удастся уйти, вы должны будете
передать мне еще четыреста двадцать тысяч франков. Ручаетесь, что дадите их
мне по первому требованию? Я найду способ их получить, не подвергаясь
опасности. За это обещаю, что вы никогда больше обо мне не услышите.
Вместо ответа граф отпер маленький сейф в стене, извлек из него пачку
банковских билетов и бросил их к ногам Ноэля.
В глазах адвоката сверкнула ярость, он шагнул к отцу.
- Не доводите меня до крайности, - угрожающе проговорил он. - Люди,
которым, подобно мне, нечего терять, становятся опасны. Я еще могу сдаться
властям.
Тем не менее он нагнулся и поднял деньги.
- Даете ли вы слово, что выдадите мне остальные? - осведомился он.
- Да.
- В таком случае я ухожу. Не бойтесь, я не отступлю от нашего уговора.
Живой я не дамся. Прощайте, отец! Вы истинный виновник всего, что
случилось, но вам наказание не грозит. Небо не знает справедливости. Я
проклинаю вас!
Через час, войдя в кабинет г-на де Коммарена, слуги обнаружили графа
на полу: он лежал, уткнувшись лицом в ковер, и почти не подавал признаков
жизни.
Тем временем Ноэль вышел из особняка Коммаренов и, пошатываясь от
головокружения, миновал Университетскую улицу.
Ему казалось, что мостовая ходит ходуном у него под ногами, что дома
кружатся. Во рту у него было сухо, глаза щипало, желудок то и дело сжимали
спазмы.
Но странное дело, в то же время он испытывал какое-то облегчение,
пожалуй, даже подъем.
Теория почтенного г-на Балана подтверждалась.
Все было кончено, все пропало, все рухнуло. Отныне больше не будет
тревог, бессмысленных страхов, невыносимых кошмаров, не будет ни
притворства, ни борьбы. Теперь ему нечего, решительно нечего опасаться.
Доиграв свою чудовищную роль, он может сбросить маску и свободно вздохнуть.
На смену неистовому возбуждению, которое помогло ему с таким цинизмом
угрожать графу, пришла непреодолимая усталость. Чудовищное напряжение, в
котором он находился всю последнюю неделю, внезапно исчезло. Лихорадка,
обуревавшая его все эти дни, прошла, на смену ей явилась вялость, и он
чувствовал настоятельную потребность в отдыхе. Он был безмерно опустошен,
все на свете стало ему безразлично.
Это ощущение апатии сродни морской болезни, при которой человека ничто
не трогает, у него не хватает ни сил, ни смелости о чем-либо подумать, и
даже неминуемая опасность не способна вывести его из этого состояния вялого
безразличия.
Если бы в это время полиция пришла его задержать, он и не подумал бы
сопротивляться или защищаться. Он пальцем бы не шевельнул, чтобы
спрятаться, бежать, спасти свою жизнь.
Более того, на мгновение он задумался, не сдаться ли ему, чтобы
обрести покой, чтобы покончить с тревогами, которые несло с собой спасение.
Но его энергическая натура восстала против такого оцепенения. Душевная
и телесная слабость сменилась новым приливом сил. К Ноэлю вернулось
сознание опасности: объятый ужасом, он увидел впереди эшафот, как путник
при свете молнии видит бездонную пропасть.
"Нужно спасаться, - думал он. - Но как?"
Он дрожал от смертельного страха, который отнимает у преступников
остатки здравого смысла.
Ноэль огляделся, и ему показалось, что несколько прохожих пристально
смотрят на него. Ему стало еще страшнее.
Он бросился бежать к Латинскому кварталу, без плана, без цели, просто
чтобы не стоять на месте, - он был похож на запечатленное живописцем
Преступление, которое преследуют фурии с бичами.
Но вскоре он остановился: ему пришло в голову, что, если он будет
бежать очертя голову, это привлечет к нему внимание.
Ему казалось, что все в нем выдает преступника; он словно читал в
лицах прохожих презрение и ужас, и в каждом взгляде ему чудилось
подозрение.
Он шел, машинально твердя: "Нужно на что-то решиться".
Но его так лихорадило, что он не способен был смотреть по сторонам,
размышлять, замечать окружающее, принимать решения.
Еще раньше, вынашивая свои замыслы, он говорил себе: "Я могу
попасться". В предвидении этого он выстроил целый план, как спастись от
преследования. Делать то-то и то-то, пускаться на такие-то хитрости,
принимать такие-то меры предосторожности. Но теперь вся его
предусмотрительность казалась тщетной! Все, что он замышлял, представлялось
ему невыполнимым. Его разыскивают, и в целом мире нет такого уголка, где он
мог бы почувствовать себя в безопасности.
Он был неподалеку от Одеона, когда мысль, мгновенная, как вспышка
молнии, пронзила его погруженный в сумерки ум.
Он сообразил, что его, вне всякого сомнения, уже ищут, что описание
его наружности разослано повсюду, и теперь его белый галстук и ухоженные
бакенбарды изобличают его, подобно клейму.
Завидев парикмахерскую, он устремился туда, но, уже взявшись за ручку
двери, внезапно испугался.
А вдруг парикмахеру покажется странным, что он хочет сбрить
бакенбарды? Что, если он станет его расспрашивать?
Ноэль прошел дальше.
Ему попалась еще одна парикмахерская, но те же сомнения вновь удержали
его.
Настал вечер, и с сумерками к Ноэлю возвращались мужество и
самообладание.
После кораблекрушения в самом порту надежда вновь вынырнула на
поверхность. Быть может, он еще спасется?
Мало ли есть способов! Можно уехать за границу, сменить фамилию, вновь
добиться положения в обществе, выдать себя за другого. Деньги у него есть,
а это главное.
В Париже, да еще с восемьюдесятью тысячами франков в кармане, нужно
быть последним дураком, чтобы дать себя сцапать.
А когда эти восемьдесят тысяч подойдут к концу, он наверняка по
первому же требованию получит впятеро больше. Ноэль уже раздумывал, какое
обличье принять и к какой из границ пробираться, как вдруг его сердце,
подобно раскаленному железу, пронзило воспоминание о Жюльетте.
Бежать без нее? Зная, что они никогда больше не увидятся?
Неужели он ударится в бега, преследуемый всеми полициями
цивилизованного мира, затравленный, точно дикий зверь, а она останется и
будет мирно жить в Париже? Нет! Ради кого он совершил преступление? Ради
нее! Кто воспользовался бы его плодами? Она! Так справедливо ли будет, если
она не понесет свою часть наказания?
"Она меня не любит, - с горечью думал адвокат. - Она никогда меня не
любила и будет только рада, что наконец-то от меня избавилась. Она обо мне
ни разу не пожалеет, я ей не нужен; пустой сейф - вещь бесполезная. А
Жюльетта благоразумна, она составила себе на черный день кое-какое
состояние. Ни в чем не нуждаясь, она заведет другого любовника, забудет обо
мне и заживет, не зная горя, а я... Бежать без нее?"
Голос рассудка твердил ему: "Глупец! Тащить за собой женщину, да еще
такую красавицу, - значит привлекать к себе все взгляды, обречь бегство на
неудачу, по собственной воле угодить в руки погони".
"Какая разница! - отвечала страсть. - Мы спасемся или погибнем вместе.
Пускай она меня не любит, зато я ее люблю. Она мне нужна! И она поедет со
мной, а если нет..."
Но как повидаться с Жюльеттой, как поговорить с ней, как ее убедить?
Идти к ней - чудовищный риск. Быть может, у нее уже засела полиция.
"Нет, - рассуждал Ноэль, - никто же не знает, что она моя любовница.
Об этом станет известно дня через два-три, не раньше. К тому же писать еще
опаснее".
Он подошел к фиакру, стоявшему недалеко от Обсерватории, и негромко
назвал кучеру номер дома на Провансальской улице, значившего для него так
много.
Откинувшись на подушках фиакра, укачиваемый мерной тряской, Ноэль не
ломал себе голову над тем, что ждет его в будущем, и даже не раздумывал,
что именно скажет Жюльетте. Нет, он бессознательно перебирал в уме события,
которые привели его к катастрофе: так умирающий окидывает взглядом всю
драму или комедию своей жизни.
Все началось ровно месяц назад.
Разоренный, очутившись в безвыходном положении, без средств, он готов
был на все, чтобы добыть денег, чтобы удержать мадам Жюльетту, как вдруг
случай подсунул ему переписку графа де Коммарена - не только те письма,
которые читал папаша Табаре и которые были показаны Альберу, но и те,
которые были написаны графом, когда он думал, что подмена свершилась, и
удостоверяли факт этой подмены со всей очевидностью.
Прочтя их, он возликовал.
Он поверил, что он законный сын графа. Вскоре мать развеяла его
надежды, открыв ему правду. Ее правоту подтвердили два десятка писем мамаши
Леруж, то же удостоверила сама Клодина, о том же свидетельствовал знак у
него на теле.
Но утопающий хватается за соломинку, и Ноэль решился, несмотря ни на
что, пустить письма в ход.
Он попытался, используя свое влияние на мать, заставить ее подтвердить
графу, что подмена имела место, намереваясь добиться от него внушительной
компенсации. Г-жа Жерди с негодованием отказалась.
Тогда адвокат признался ей во всех своих безрассудствах, открыл матери
глаза на их финансовое положение, не утаил, что он запутался в долгах,
словом, обо всем рассказал и стал умолять г-жу Жерди, чтобы она попросила
г-на де Коммарена о помощи.
В этом она тоже отказала. О ее решимость разбивались все его мольбы и
угрозы. Две недели длилась тягостная борьба между сыном и матерью, и сын
вышел из нее побежденным.
Тогда и пришла ему мысль убить Клодину.
Эта дрянь была с г-жой Жерди не откровеннее, чем с другими, но Ноэль
ей верил и думал, что она вдова. Если она не сможет свидетельствовать
против него, какие препятствия останутся на его пути?
Г-жа Жерди, а возможно, и граф.
Их он не слишком опасался.
Что касается г-жи Жерди, ей он всегда может возразить: "Вы отдали мое
имя вашему сыну, а теперь готовы на все, чтобы он остался виконтом де
Коммареном". Но как без лишнего риска избавиться от Клодины?
После долгих размышлений адвокат придумал дьявольскую хитрость.
Он сжег письма графа, удостоверявшие подмену, а оставил только те,
которые позволяли ее заподозрить.
Эти-то письма он показал Альберу, рассудив, что, если правосудию и
удастся выяснить что-либо о причинах убийства Клодины, оно, естественно,
заподозрит того, кто получал от этого убийства бесспорную выгоду.
Нет, нельзя сказать, что он собирался свалить преступление на Альбера.
С его стороны это была простая мера предосторожности. Он надеялся
подстроить все таким образом, чтобы полиция понапрасну растратила силы в
поисках предполагаемого убийцы.
Занять место виконта де Коммарена он тоже не собирался.
План его был прост: он убьет мамашу Леруж и станет выжидать; дело
будет тянуться, он вступит в переговоры и заключит полюбовную сделку,
выговорив себе состояние.
Ноэль надеялся, что, если мать и узнает об убийстве, ее молчание будет
ему обеспечено.
Приняв эти меры предосторожности, он решил нанести удар во вторник, в
канун поста.
Для пущей уверенности в тот вечер он повез Жюльетту в Оперу и таким
образом запасся на всякий случай неопровержимым алиби.
Потеря пальто встревожила его лишь в первую минуту. Поразмыслив, он
успокоился, убежденный, что никто ничего не узнает.
Ему удалось совершить все, как он задумал, и теперь оставалось только
ждать.
Когда сообщение об убийстве попалось на глаза г-же Жерди, несчастная
женщина догадалась, что это дело рук ее сына, и в первом порыве горя
объявила, что пойдет и донесет на него.
Ноэль испугался. Мать была в страшном возбуждении, а ведь одно ее
слово могло погубить его. Он решился дерзко опередить события и сыграть
ва-банк.
Пустить полицию по следам Альбера значило обеспечить себе
безнаказанность, а в случае вполне вероятного успеха стать наследником
имени и состояния графа де Коммарена.
Стечение обстоятельств и страх подстегивали Ноэля, удваивали его
хитрость и отвагу.
Папаша Табаре пришел как нельзя более кстати. Ноэль знал о его
отношениях с полицией и понял, что лучшего наперсника ему не сыскать.
Пока была жива г-жа Жерди, Ноэль трепетал. Горячка не способствует
сохранению тайн и развязывает язык. Как только больная испустила дух, Ноэль
решил, что теперь он спасен. Не видя более препятствий, он торжествовал.
И вот когда он почти добился цели, все раскрылось. Как? Кто виноват? С
какой стати воскресла тайна, которую он считал погребенной вместе с г-жой
Жерди?
Но не все ли равно человеку, упавшему в пропасть, о какой камень он
споткнулся, по какому склону скатился?
Фиакр остановился на Провансальской улице.
Ноэль приоткрыл дверцу, выглянул, проверяя, все ли спокойно вокруг,
нет ли кого в парадном.
Не заметив ничего подозрительного, он, не выходя из кареты, сунул
кучеру деньги в переднее окошечко, а затем, одним прыжком преодолев всю
ширину тротуара, устремился вверх по лестнице.
Завидя его, Шарлотта радостно воскликнула:
- Это вы, сударь! Мадам с таким нетерпением ждет вас! Она места себе
не находит от беспокойства!
Жюльетта ждет? Беспокоится?
Однако адвокат и не подумал расспрашивать горничную. Едва он
переступил порог дома, к нему, казалось, вернулось обычное хладнокровие. Он
понимал, какую неосторожность совершил, приехав сюда, и чувствовал, что
дорога каждая минута.
- Если позвонят, - сказал он Шарлотте, - не отворяйте. Что бы ни
говорили, что бы ни делали, не отворяйте.
На голос Ноэля выбежала мадам Жюльетта. Он поспешно втолкнул ее в
гостиную, вошел следом и запер дверь.
Только теперь молодая женщина как следует рассмотрела любовника.
Он так переменился, лицо у него было такое искаженное, что она не
удержалась от вопроса:
- Что случилось?
Ноэль не отвечал, он подошел к ней и взял за руку.
- Жюльетта, - спросил он хриплым голосом, не сводя с нее горящих
глаз, - Жюльетта, скажи мне как на духу: ты меня любишь?
Она догадывалась, чувствовала: происходит нечто необычное; она ощущала
атмосферу несчастья, но не могла отказать себе в удовольствии пожеманиться.
- Противный, - надув соблазнительные губки, отвечала она, - вы не
заслуживаете...
- Перестань! - прервал ее Ноэль, с бешеной яростью топнув ногой. -
Отвечай, - продолжал он, сжимая что есть силы ее красивые руки, - да или
нет, любишь ты меня или нет?
Сотни раз она дразнила любовника, забавляясь его яростью, смеха ради
доводя до исступления, чтобы потом усмирить одним словом, но никогда еще не
видела его таким. Ей было больно, очень больно, но впервые она не смела
пожаловаться на его грубость.
- Да, люблю, - пролепетала она. - Разве ты не знаешь? Почему ты
спрашиваешь?
- Почему? - отвечал адвокат, отпуская ее руки. - Почему? Потому что,
если ты меня любишь, тебе придется это доказать. Если ты меня любишь, ты
уедешь вместе со мной, все бросишь и бежишь со мной, причем немедленно:
время не терпит.
Молодой женщине стало страшно.
- Боже правый, да что случилось?
- Ничего. Видишь ли, Жюльетта, я слишком тебя любил. И когда у меня
кончились деньги, которые были нужны для тебя же, на твои прихоти, на твои
капризы, я потерял голову. Чтобы добыть денег, я... Я совершил
преступление, понимаешь? Меня преследуют, я должен бежать. Хочешь уехать со
мной вместе?
Глаза Жюльетты расширились от изумления, она еще сомневалась.
- Ты совершил преступление?.. - начала она.
- Да! Хочешь знать, что именно я сделал? Я совершил убийство, я убил!
И все это ради тебя.
Адвокат был убежден, что, услышав это, Жюльетта с ужасом отшатнется от
него. Он заранее смирился с тем, что вызовет у нее страх, какой внушают
убийцы. Он полагал, что она отпрянет от него, как от зачумленного. Может
быть, закатит истерику. Да мало ли что? Пойдут слезы, крики, вопли о
помощи, о спасении. Но он заблуждался.
Жюльетта бросилась ему на шею, повисла на нем, целуя с такой страстью,
с какой не целовала никогда раньше.
- Да, я люблю тебя, - приговаривала она. - Люблю! Ты пошел ради меня
на преступление. Значит, ты меня любишь, у тебя есть сердце. А я не
распознала тебя.
Да, дорогую цену пришлось заплатить Ноэлю, чтобы возбудить страсть
мадам Жюльетты, но он и не думал об этом.
На миг его охватила безмерная радость, почудилось, что еще не все
потеряно.
И все же он нашел в себе силы разорвать объятия любовницы.
- Нужно идти, - сказал он. - Хуже всего, что я не знаю, откуда грозит
опасность. Для меня загадка, как они докопались до истины...
Жюльетте припомнился странный сегодняшний гость, и она все поняла.
- Это же я, я выдала тебя! - вскричала она, ломая в отчаянии руки. -
Ты это сделал во вторник, да?
- Во вторник.
- А я, ничего не подозревая, рассказала про это твоему другу, ну,
старику, как его, Табаре. Я решила, что это ты его послал сюда.
- Сюда приходил Табаре?
- Да, совсем недавно.
- Тогда бежим! - воскликнул Ноэль. - Немедленно бежим! Чудо, что до
сих пор за мной еще не пришли.
Он схватил ее за руку и потянул за собой, но Жюльетта вырвалась.
- Погоди, - сказала она. - У меня тут золото, драгоценности, я хочу
взять их с собой.
- Не надо, оставь. У меня есть деньги, много денег. Бежим...
Но она уже открыла шифоньерку и бросала без разбору в маленький
саквояж все, что представляло ценность.
- Ты погубишь меня, погубишь, - повторял Ноэль.
Он говорил, а сердце его полнила радость.
"Какая беззаветная верность! - думал он. - Она по-настоящему любит
меня. Ради меня она без колебаний готова отказаться от спокойной,
безмятежной жизни, готова пожертвовать собой".
Жюльетта уже застегнула саквояж и торопливо надевала шляпку, как вдруг
раздался звонок.
- Это они! - вскричал Ноэль, побледнев еще сильнее, если только такое
возможно.
Жюльетта и ее любовник напряженно прислушивались, словно окаменев;
глаза у них испуганно расширились, на лбу выступил пот.
Снова прозвенел звонок, потом еще раз.
Вошла на цыпочках Шарлотта и шепотом сообщила:
- Их там много. Я слышала, как они переговариваются.
В дверь уже не звонили, а стучали.
С площадки до гостиной долетел мужской голос, и можно было явственно
разобрать слово "...закона".
- Все, конец, - пробормотал Ноэль.
- А по черной лестнице? - спросила Жюльетта.
- Будь спокойна, они про нее не забыли.
Жюльетта пошла проверить и вернулась мрачная и удрученная. На площадке
она услышала чьи-то осторожные шаги.
- Но должен же быть какой-то выход? - в ярости воскликнула она.
- Да, - отвечал Ноэль. - Нужно только решиться. Я дал слово. Они
открывают замок отмычкой. Заприте все двери на засов, и пусть их
взламывают, это даст мне время.
Жюльетта и Шарлотта выбежали из гостиной. Ноэль же, прислонясь к
камину, вытащил револьвер и приставил к груди.
Но в этот момент вернулась Жюльетта; увидев у любовника револьвер, она
стремглав бросилась к нему и успела ударить его по руке. Прозвучал выстрел,
пуля вошла Ноэлю в живот. Он испустил душераздирающий крик.
Он пошатнулся, но ухватился за каминную полку и остался на ногах. Из
раны потоком хлынула кровь.
Жюльетта вцепилась в него, пытаясь вырвать револьвер.
- Не убивай себя! - умоляла она. - Я не позволю, ты мой, я люблю тебя!
Пускай они войдут. Что тебе с этого? Если они тебя посадят в тюрьму, ты
убежишь. Я помогу тебе, подкуплю стражу. Мы с тобой будем жить вдвоем
где-нибудь далеко, в Америке, нас никто не узнает...
Входная дверь поддалась, теперь ломали дверь прихожей.
- Пусти, - прохрипел Ноэль. - Нельзя, чтобы меня взяли живым.
Сверхъестественным усилием преодолев мучительную боль, он высвободился
и оттолкнул Жюльетту, так что она упала на кушетку. Затем, взведя курок,
приставил револьвер к груди, туда, где стучало сердце, нажал на спусковой
крючок и рухнул на пол.
И тут в комнату ворвались полицейские.
Поначалу они решили, что Ноэль, прежде чем покончить с собой, убил
любовницу. Известно ведь, есть люди, которые предпочитают покидать эту
бренную юдоль в компании. К тому же они слышали два выстрела.
Но Жюльетта уже вскочила на ноги, крича:
- Доктора! Доктора! Он еще жив!
Один из полицейских побежал за врачом, а остальные под руководством
папаши Табаре перенесли тело адвоката на кровать мадам Жюльетты.
- Попробовал бы он не покончить с собой! - пробурчал старый сыщик, чей
гнев не утих даже от такого зрелища. - Я любил его, как сына, да и до сих
пор он помянут в моем завещании.
Но тут папаша Табаре умолк: Ноэль застонал и открыл глаза.
- Видите! - закричала Жюльетта. - Он будет жить!
Адвокат чуть заметно кивнул, с трудом пошевельнулся и полез правой
рукой сперва во внутренний карман сюртука, а потом под подушку.
Ему даже удалось повернуться на бок лицом к стене, а потом снова лечь
на спину.
Он сделал знак, его поняли и подсунули под голову подушку.
И тогда прерывающимся, сиплым голосом он произнес:
- Это я убил... Напишите, я подпишу... Альбер будет рад... Я обязан
ему...
Пока записывали его признание, он притянул Жюльетту к себе и шепнул ей
на ухо:
- Деньги под подушкой, дарю их тебе.
Изо рта у него хлынула кровь, и все решили, что он уже отходит. Однако
у него хватило сил подписать свои показания и даже поддеть папашу Табаре.
- А папенька, оказывается, путается с полицией, - прохрипел он. - Что,
приятно охотиться на друзей? Эх, затеял я хорошую игру, но, когда в ней
участвуют три женщины, проигрыш обеспечен.
Началась агония, и, когда прибыл врач, ему осталось лишь
констатировать смерть сьера Ноэля Жерди, адвоката.
XVIII
Как-то вечером спустя несколько месяцев помолодевшая лет на десять
маркиза д'Арланж рассказывала у м-ль де Гоэлло небольшому кружку
приятельниц про свадьбу своей внучки Клер, которая только что вышла за
виконта Альбера де Коммарена:
- Бракосочетание, очень скромное, состоялось в наших владениях в
Нормандии. Так захотел зять, хотя я была решительно против. Шум вокруг
ошибки, жертвой которой он стал, следовало бы заглушить блистательной
свадьбой. Таково мое мнение, и я его не скрывала. Но что поделать, этот
юноша упрям, как его отец, а что это такое, вы знаете. Он уперся. А моя
бесстыдница внучка, глядевшая будущему мужу в рот, тоже пошла против меня.
Впрочем, какое это имеет значение. Хотелось бы мне встретить человека,
который сейчас набрался бы храбрости признаться, что он хоть на миг да
усомнился в невинности Альбера. Я оставила новобрачных, которые воркуют,
словно голубки, предаваться радостям медового месяца. Надо признать, они
дорогой ценой заплатили за свое блаженство. Ну, дай им бог счастья и кучу
детишек - у них есть на что их вырастить и обеспечить приданым; господин де
Коммарен в первый и, вне всяких сомнений, последний раз в жизни вел себя
как ангел. Поверите ли, он передал свое состояние, все целиком, сыну. А сам
намерен уединенно жить в одном из своих поместий. Думаю, бедняга недолго
протянет. Не стану даже ручаться, все ли у него в порядке с головой после
удара... Ладно, внучка моя пристроена и неплохо. Одна я знаю, чего это
стоило, и теперь мне придется жить очень экономно. Но я всегда презирала
родителей, которые не желают идти на денежные жертвы, когда от этого
зависит счастье их ребенка.
Маркиза умолчала лишь об одном - о том, что за неделю до свадьбы
Альбер выручил ее в крайне затруднительных обстоятельствах, уплатив крупный
долг.
Правда, после свадьбы она позаимствовала у него всего лишь девять
тысяч франков, но зато в ближайшие дни собирается признаться, как ей
докучают обойщик, портниха, три хозяина модных лавок и еще с пяток
поставщиков.
Ну да бог с ней
