Роберт Хайнлайн. Время для звезд
страница №5
...ому. И люди обычно верят тому, что им вдалбливают оченьчасто с ранних лет. Пожалуй, очень хорошо, что они верят в эту братскую
любовь, ведь у братьев и сестер зачастую гораздо больше причин и удобных
случаев ненавидеть друг друга, чем у кого-либо другого.
- Но я же и вправду люблю Пэта. Просто...
- "Просто" что? - мягко, но настойчиво спросил он, когда я запнулся.
Я не отвечал и он продолжал:
- Просто у тебя есть все причины не любить его. Он задирал тебя, он
командовал тобой, он хватал все, что захочет. Если у него не получалось это
напрямую, он использовал вашу мать, чтобы она поработала над отцом и в
результате все вышло по его желанию. Он получил даже девушку, с которой ты
хотел встречаться сам. Так чего же тебе его любить? Если бы этот парень
вообще не был твоим братом, родственником, - не то что близнецом - любил бы
ты его за все это? А может, ты бы его ненавидел?
Мне это как-то не очень понравилось.
- Пожалуй, Доктор, я не совсем справедлив по отношению к нему. Не
думаю, чтобы Пэт понимал, что все выхватывает у меня из-под носа; и уж
совершенно я уверен в том, что у наших родителей не было любимчиков. Может
быть, я просто слишком себя жалею.
- Может быть и так. Может быть, во всем твоем рассказе нет ни слова
правды, а ты органически не способен быть справедливым, где это касается
тебя самого. Но самое главное то, как ты сам это воспринимаешь. И ты конечно
же не любил бы такого человека, разве только он твой брат-близнец, и ты,
конечно же, обязан его "любить". В тебе борются две силы, и поэтому
внутреннее твое беспокойство не прекратится, пока ты не решишь, какая из них
ложная, и не изгонишь ее. Ну, а это уж твое личное дело.
- Но... да какого черта, Доктор, я же точно люблю Пэта.
- Любишь? В таком случае лучше выкинь куда-нибудь свою мысль, что все
эти годы он всегда отхватывал лучший кусок. Только я сомневаюсь, что ты его
и вправду любишь. Ты привязан к нему, как все мы привязываемся к привычным
нам вещам, старым ботинкам, старым трубкам, даже знакомый нам черт лучше
незнакомого. Ты к нему лоялен. Он тебе необходим, и ты ему тоже. Но "любить"
его? Это кажется крайне сомнительным. С другой стороны, если ты хорошенько
осознаешь своей головой, что нет никакой необходимости "любить" его, что
необязательно даже, чтобы он тебе "нравился", тогда, возможно, он начнет
тебе немного нравиться таким, какой он есть. Ты станешь к нему терпимее,
хотя я очень сомневаюсь, что Пэт когда-нибудь тебе сильно понравится. Он
довольно несимпатичный парень.
- Вот это неправда. Его всегда все любили.
- Только не я. Ммм... Том, я тебя немного обманул. Я совсем не так
плохо знаком с твоим братом. По правде говоря, оба вы не слишком симпатичны
и очень похожи друг на друга. Ты только не обижайся, я терпеть не могу
симпатичных людей, ото всей этой "простоты и приятности" меня просто тошнит.
Мне нравятся упрямые, малосимпатичные люди, в которых чувствуется этакая
твердая сердцевина заботы о своих интересах - очень для меня удачно, имея в
виду мою профессию. Ты и твой братец примерно в равной степени эгоистичны,
только у него этот эгоизм удачнее осуществляется на практике. И кстати. Вот
он-то тебя любит.
- Что?
- Ничего. Любит, как собачку, всегда прибегающую, если ее позвать. У
него к тебе покровительственное отношение, пока это не вступает в
противоречие с его собственными интересами. Но в то же время он тебя слегка
презирает, считает слабаком, а по его варианту Писания кроткие не наследуют
землю, это доля парней вроде него.
Я кое-как переварил все услышанное и начал выходить из себя. Я и сам не
сомневался, что Пэт относится ко мне именно так - покровительствует и
старается, чтобы мне достался кусок пирога, если, конечно же, ему достанется
больший.
- И еще одно очевидно, - продолжал Доктор Деверо. - Что ни ты, ни твой
брат не хотели лететь в эту экспедицию.
Ну уж это-то было настолько неверно и несправедливо, что у меня прямо
дар речи пропал от удивления и возмущения. Доктор Деверо взглянул на меня.
- Да? Ты собирался что-то сказать?
- Послушайте, доктор, это самая большая глупость, какую я когда-нибудь
в жизни слышал. Единственный настоящий раздор между Пэтом и мной и был как
раз из-за того, что хотели мы оба, а мог только один. Доктор покачал
головой.
- Ты все перепутал. Оба вы хотели остаться, но мог только один. Ну и
твой брат, как это у него принято, выиграл.
- Да нет, не выиграл... то есть да, выиграл, выиграл шанс лететь, а не
наоборот. И он полетел бы, только вот этот несчастный случай.
- Да, да, этот несчастный случай, конечно. - Доктор Деверо так долго
сидел неподвижно, свесив голову и сцепив руки на животе, что я опять
подумал, что он заснул.
- Том, я сейчас расскажу тебе то, что тебя совсем не касается. Думаю,
тебе все-таки полезно будет знать. Я бы хотел, чтобы ты никогда не обсуждал
это с братом. Если ты меня все-таки не послушаешься, я выставлю тебя полным
лжецом. Ты понимаешь?
- Вы тогда лучше мне ничего не рассказывайте, - угрюмо ответил я.
- А ты помолчи и слушай, когда тебе говорят. - Он взял со стола папку.
- Здесь у меня доклад об операции, сделанной твоему брату, написанный тем
жаргоном, который мы, врачи, используем для замутнения мозгов пациентов. Ты
бы в этом ровно ничего не понял, да к тому же и послан этот доклад был
кружным путем, через "Санта Марию" и в зашифрованном виде. Так хочешь
узнать, что они обнаружили, вскрыв твоего брата?
- Да не особенно.
- Не было ни малейших повреждений позвоночника
- Что? Вы что, хотите мне сказать, что он симулировал и ноги у него не
отнялись? Уж в это-то я не поверю.
- Потише, потише. Ничего он не симулировал. Ноги у него действительно
были парализованы. Он никак не сумел бы настолько хорошо симулировать
паралич, чтобы обмануть невропатолога. Да я и сам его осматривал; твой брат
был парализован. Но не в результате повреждения позвоночника - о чем я знал,
а также знали и те хирурги, которые его оперировали.
- Но... - Я в растерянности потряс головой. - Наверное, я совсем дурак.
- Не только ты, все мы вместе взятые. Том, человеческий мозг - не
какая-то там простая машинка, он крайне сложен. Сверху, на поверхности,
сознание с его идеями и желаниями; что-то из этого - настоящее, что-то
наложено пропагандой, обучением, необходимостью производить хорошее
впечатление, быть достаточно привлекательным в глазах других людей. Внизу, в
глубине, подсознание слепое и глухое, глупое и хитрое. И у него - чаще всего
- совсем другой набор желаний и совершенно другие мотивации. Оно хочет,
чтобы все было по его желанию, а если не получается того, что хочет,
устраивает скандал, пока его не послушаются. Весь фокус легкой жизни состоит
в том, чтобы выяснить, чего же в действительности хочет твое подсознание, и
дать ему это желаемое по самой дешевой возможной цене, прежде чем оно, чтобы
добиться своего, сделает тебя эмоциональным банкротом. Том, ты знаешь, кто
такой психотик?
- Ну, ненормальный...
- "Ненормальный" - это слово, от которого мы стараемся избавиться.
Психотик - это несчастный тип, которому пришлось продать свою лавку и
нагишом пойти по миру, чтобы удовлетворить желания своего подсознания. Моя
работа состоит в том, чтобы помочь людям заключать такие договоры с
подсознанием, которые не погубят их, это похоже на работу адвоката. Мы
никогда не пытаемся заставить людей избегнуть этих соглашений, просто
стараемся обеспечить как можно лучшие условия.
- Так что я говорю: твой брат сумел заключить соглашение со своим
подсознанием на вполне приличных условиях, просто великолепных, если учесть,
что он сделал это безо всякой профессиональной помощи. Сознательная часть
его мозга подписала контракт, а подсознание прямо, безо всяких экивоков
заявило, что он не должен его выполнять. Получился конфликт столь глубокий,
что многие, попав в такое положение, кончили бы очень плохо. Многие, но
только не твой братец. Подсознание решило, что ему надо попасть в несчастный
случай, который может привести к параличу. Может привести и, конечно же,
привел - к настоящему параличу, я хочу подчеркнуть, а не к какой-то там
симуляции. И вот теперь твой брат вполне достойным образом освободился от
обязательства, выполнить которое он был не в состоянии. Потом, когда он уже
точно не попал в эту экспедицию, ему сделали операцию. Вся она состояла в
том, что ему исправили небольшие повреждения каких-то костей. Но при этом
его заставили думать, что паралич исчезнет - и он, конечно, исчез. - Деверо
пожал плечами.
Я думал об этом, думал, пока голова кругом не пошла. Все эти штуки
насчет сознания и подсознания я проходил, и зачет даже сдавал, но не
особенно в них верил. Доктор Деверо может разводить все свое красноречие
хоть до посинения, но никуда не денешься от простого факта, что мы хотели
лететь, и Пэт остался только потому, что покалечился при несчастном случае.
Ладно, может это был истерический паралич, может он перепугал сам себя и
начал думать, что у него повреждение серьезнее, чем в действительности, но
это все равно ничего не меняет.
Только Доктор Деверо говорил так, словно несчастный случай и не был
несчастным случаем. А что на это можно сказать? Если даже правда, что у Пэта
совсем душа в пятки ушла, а показать это мешала гордость - все равно никогда
не поверю, что он нарочно свалился со склона.
И уж в одном-то доктор ошибался точно: я лично хотел лететь. Может, я и
побаивался немного, а что сначала очень скучал по дому - так это совершенно
точно, но что из того? Это же вполне естественно.
- А чего же ты тогда все время как в воду опущенный?
Это не Пэт говорил со мной; это я сам с собой говорил. Возможно, это
мое подсознание заговорило для разнообразия вслух.
- Доктор?
- Да, Том.
- Вы говорите, что в действительности я не хотел лететь?
- Очень похоже.
- Но вы же сами сказали, что подсознание всегда выигрывает. Уж или
одно, или другое. Доктор вздохнул.
- Я сказал не совсем так. Ты попал в это дело слишком быстро.
Подсознание - оно глупое и, зачастую, медлительное, твоему просто не хватило
времени придумать что-нибудь такое же удобное, как падение на лыжах, но вот
в упрямстве ему не откажешь. Оно требует, чтобы ты шел домой, а ты просто не
можешь этого сделать. А оно, по глупости своей, не желает слушать никаких
резонов. Оно просто ноет и ноет, чтобы ты взял да и выложил ему невозможное,
вроде того, как ребенок с ревом требует подать ему Луну.
Я пожал плечами.
- Вас послушать, так я нахожусь в жутком состоянии.
- Ну вот, теперь у тебя такая физиономия, что молоку впору скиснуть.
Умственная гигиена - это процесс исправления того, что исправлению
поддается, и адаптации к неизбежному. У тебя есть три возможности.
- Не думал, что они у меня вообще есть.
- Три. Ты можешь продолжать входить в штопор, пока мозг твой не
состряпает какую-нибудь фантазию, приемлемую для подсознания; это будет
психотическая адаптация или, говоря обыденным языком, сумасшествие. Или же
ты можешь жить себе потихоньку в таком примерно состоянии, как сейчас,
несчастный и довольно бесполезный для остальной команды; при этом всегда
будет опасность, что ты сорвешься. Третий вариант - ты можешь покопаться в
своем мозгу, познакомиться с ним получше, узнать, чего же он в
действительности хочет, объяснить ему, что это невозможно и почему это
невозможно, а затем найти с ним какой-то компромисс на основе того, что
возможно. Если у тебя достаточно духа и здравого смысла, именно так ты и
попробуешь сделать. Конечно, это нелегко. - Он ждал и смотрел на меня.
- Наверное, мне и вправду лучше попробовать. А что надо для этого
делать?
- Уж во всяком случае не сидеть сутками в своей каюте, думая о том, что
могло бы быть.
- Мой дядя Стив - то есть майор Лукас, - медленно произнес я, - говорил
мне, что я не должен так жить. Он хочет, чтобы я ходил туда-сюда, общался с
людьми. Наверное, и вправду, надо.
- Конечно, конечно. Только этого недостаточно. Ты не сможешь вытащить
себя из той ямы, в которую попал, просто изображая из себя душу общества.
Тебе необходимо познакомиться с самим собой.
- Да, сэр. Только таким образом?
- Чтобы ты каждый вечер рассказывал мне о себе, а я тем временем держал
тебя за ручку - этого мы, пожалуй, не сможем. Ммм... я бы предложил, чтобы
ты попробовал написать на бумаге, кто ты есть такой, где ты был и каким
образом попал оттуда сюда. Ты только старайся делать это поподробнее и
тогда, вполне возможно, сам начнешь понимать не только "как", но и "почему".
Старайся, и тогда ты сможешь узнать, кто ты такой, чего ты хочешь и что из
желаемого можешь получить. - Видимо, лицо мое выражало полное изумление, так
как он добавил: - Ты ведешь дневник?
- Иногда. Последний у меня с собой.
- Вот и используй его как образец. Пусть это будет "Жизнь и похождения
Т.П.Бартлета, джентльмена". Пиши подробно и старайся писать правду - всю
правду.
Я обдумал предложение Доктора. Есть некоторые вещи, которые не хочется
рассказывать никому.
- Я так понимаю, что Вы хотите его читать?
- Я? Боже упаси и помилуй. Мне и так некогда отдохнуть, даже не читая
любительскую прозу двух сотен малость свихнутых. Это - для тебя самого,
сынок, ты будешь писать самому себе; только пиши это так, словно ты совсем
ничего не знаешь про себя и тебе приходится все объяснять. Пиши это так,
словно ты собираешься лишиться памяти и хочешь быть уверенным, что потом,
прочитав все это, ты сможешь снова прийти в себя. Пиши все. - Он нахмурился
и добавил сварливым тоном: - Если тебе покажется, что ты наткнулся на нечто
важное, и захочется выслушать мнение постороннего человека - я, пожалуй,
найду немного времени, чтобы почитать твой опус, ну хотя бы часть его. Но не
обещаю. Ты просто пиши его для себя - для того себя, у которого пропала
память.
Я пообещал ему, что попробую. И попробовал. Я бы не сказал, чтобы это
как-то мне помогло (от апатии своей я так и не избавился), и у меня просто
не было достаточного количества времени, чтобы писать так подробно, как он
мне сказал. Надо поскорее писать последнюю часть, ведь сейчас у меня первый
свободный вечер за последний месяц.
Удивительно, все-таки, как много можно вспомнить, если постараться.
ГЛАВА 10 Отношения
На "Л. К." много нового. Начать хоть с того, что мы уже перевалили
через бугор и летим задом наперед, замедляясь с той же скоростью, с какой
прежде ускорялись; мы доберемся до Тау Кита месяцев через шесть корабельного
времени.
Но я забегаю вперед. Прошло около года по к-времени, как я начал вести
записи, и около двенадцати лет земного времени с тех пор, как мы стартовали.
Но куда нам это з-время, оно ничего не значит. Мы на корабле тридцать
месяцев к-времени, за этот период произошло много всякого. Пэт женился - но
нет, это произошло не на корабле и начинать надо не с этого.
Пожалуй, начать можно с другой свадьбы, когда Чет Треверс женился на
Мей-Лин Джоунс. Это событие вызвало всеобщее одобрение, исключением был
только один из техников, который сам положил на нее глаз. По такому случаю
мы, психи, и связисты закопали топор войны - ведь один из них женился на
одной из нас. Особенно очевидным было примирение тогда, когда командор Фрик
ввел невесту в нашу столовую с видом таким торжественным и гордым, словно
это его собственная дочь. Хорошая получилась пара; Чету нет еще тридцати, а
Мей-Лин, как мне кажется, по крайней мере двадцать два.
Но дополнительным результатом этого события стало изменение вахтенного
расписания, и Руп поставил меня в пару с Пруденс Мэтьюз.
Пру мне всегда нравилась, хотя я и не обращал на нее особого внимания.
С одного раза было даже и не разобрать, что она же - хорошенькая. Но она
всегда так на тебя глядела, что ты начинал ощущать себя важной персоной. До
того времени, как я начал дежурство вместе с ней, я практически не
интересовался девушками, наверное, я "хранил верность Моди". Но ко времени
наших с ней вахт я уже начал писать по заказу Доктора Деверо эту исповедь;
как-то так получается, что, описав факт на бумаге, лучше ощущаешь его
бесповоротность. И я себе сказал: "А что, собственно? Том, Старина, Моди
совершенно определенно навсегда ушла из твоей жизни, словно один из вас
умер. А жизнь все равно продолжается, продолжается прямо здесь, в этой
консервной банке".
Никаких особенно решительных поступков я совершать не стал, я просто
получал удовольствие от общения с Пру, большое удовольствие.
Я где-то слышал, что, взяв на борт ковчега животных парами. Ной
разделил их - одних на правый борт, других на левый. На "Л. К." такого не
было. Чет и Мей-Лин нашли-таки возможность познакомиться достаточно близко
для того, чтобы захотелось перевести это знакомство на постоянную основу.
Чуть меньше половины экипажа составляли женатые пары. Перед нами,
остальными, не было никаких препятствий, если нам что-то подобное приходило
в голову.
Но как-то уж так получалось, что присматривали за нами строже, чем это
бывало дома, хотя явным и открытым этот присмотр не был. Он не производил
впечатления специально организованного, но все-таки он был. Если кто-то
слишком уж долго прощался в коридоре после того, как освещение притушено на
ночь, всегда почему-то получалось, что мимо прошаркивал ногами дядя Альфред.
Или мамочка О'Тул шла сделать себе чашку шоколада, "чтобы получше уснуть".
А то мог пройти даже сам Капитан. Мне начинало казаться, что, если дело
касается происходящего на корабле, у него и на затылке есть глаза. А уж у
мамочки О'Тул они точно были. Или, может быть, Дядя был как раз одним из тех
гипотетических телепатов широкого спектра, но, будучи человеком очень умным
и не желая нас смущать, он в этом никому не признавался.
Или мы были уж так подробно проанализированы на этих самых перфокартах
Доктора Деверо, что он всегда знал, так сказать, куда заяц прыгнет, и
вовремя посылал своих собачек, чтобы они его отогнали. Я бы не стал
исключать такую возможность.
Все это было очень ненавязчиво - как раз сколько надо, ничего
излишнего. Никому не возбранялся поцелуй-другой, если уж очень хотелось
попробовать, каков он на вкус; с другой стороны, у нас напрочь отсутствовали
те скандалы, которые неизбежно возникают практически в любой общине. Я
совершенно уверен, что у нас этих скандалов не было, на корабле такое не
скроешь. И никто, похоже, даже внимания не обращал на то, как нас - ну,
скажем, - пасли.
И уж конечно мы с Пру и в мыслях не имели сделать что-нибудь,
заслуживающее порицания.
Но, как бы там ни было, мы занимали друг у друга все больше и больше
времени как во время вахт, так и между ними. Я не относился к этому
серьезно, я имею в виду намерение жениться, но к тому, что это становится
для меня все более важным, я относился серьезно. Во взглядах, которые она на
меня бросала, стало появляться уже что-то интимное и даже собственническое;
иногда при передаче каких-нибудь бумажек наши руки соприкасались, и тогда
между нами словно искры проскакивали.
Я стал оживленным, чувствовал себя великолепно, набрал четыре фунта и
уж точно забыл скучать по дому.
У нас с Пру появилась привычка: в тех случаях, когда мы вместе шли с
ночной вахты, устраивать налет на кладовую. Мамочка О'Тул не имела ничего
против, она оставляла кладовку открытой, чтобы если кто хотел перехватить,
мог это сделать - она говорила, что здесь наш дом, а не тюрьма. Мы с Пру
делали себе бутерброды или изобретали какое-нибудь фантастическое съедобное
месиво, ели и беседовали, пока не приходило время идти спать. О чем
говорить, не имело значения, значение имело возникавшее теплое чувство.
Однажды ночью мы сдали вахту. Столовая была пуста; игроки в покер
разошлись рано, никто даже не засиделся допоздна за шахматами. Мы с Пру
зашли в кладовку и собирались поджарить сандвичи с сыром, который
изготавливали на корабле из дрожжевых культур. В кладовке было довольно
тесно, и, поворачиваясь, чтобы включить маленький гриль, Пру слегка
дотронулась до меня. Я ощутил запах ее волос и еще чего-то - то ли клевера,
то ли фиалок. И тогда я ее обнял.
Пру не стала устраивать шума; сперва она замерла, потом расслабилась.
Девушки - очень приятные существа. У них совершенно отсутствуют кости,
а температура по крайней мере на пять градусов выше, чем у нас, что бы там
ни показывали термометры. Я наклонил лицо, она подняла свое, закрыла глаза,
и все было чудесно. С полсекунды она целовала меня, и я знал, что ей это
нравится не меньше, чем мне, а это - очень сильная оценка.
А потом она вдруг вырвалась от меня, словно какой-то борец, и прижалась
спиной к стене напротив меня с видом крайнего разочарования на лице. Я -
разумеется - был разочарован ничуть не меньше. Она не смотрела на меня, она
смотрела в никуда и вроде прислушивалась. Я все понял, такое же выражение
было у нее во время сеансов связи - только сейчас вид у нее был заодно еще и
крайне несчастный Я спросил:
- Пру! В чем дело?
Она не ответила, а двинулась к выходу. Она сделала уже пару шагов по
направлению к двери, когда я протянул руку и схватил ее за запястье.
- Ты что, рассердилась на меня?
Пру вывернулась, потом, похоже, до нее дошло, что я еще здесь.
- Прости, Том, - сказала она. - Моя сестра сердится.
Я в жизни не встречал Пэйшенс Мэтьюз, а теперь, пожалуй, и не хотел бы
ее встретить.
- Что? Я всякие глупости слыхал, но чтобы...
- Ты не понравился моей сестре, Том, - ответила она таким уверенным
голосом, словно это очевидным образом все объясняло. - Спокойной ночи.
- Но...
- Спокойной ночи.
За завтраком Пру была такой же очаровательной, как и всегда, вот только
когда она передавала мне булочки, искры не прыгали. Я не удивился, когда Руп
в тот же день поменял вахтенное расписание, и не стал спрашивать, зачем. Пру
меня не избегала, она даже танцевала со мной иногда, но огонь потух, и ни
один из нас не пытался разжечь его снова.
Через много времени я рассказал эту историю Вану. Сочувствия я не
дождался.
- Думаешь, тебе первому палец дверью прищемило? Пру, она прелесть, ты
уж поверь дедушке ван Хаутену. Но даже если сам сэр Галахад явится на белом
скакуне, и он обязан будет получить одобрение Пэйшенс, прежде чем ему будет
дозволено общаться с Пру. И - зуб даю - она скажет "нет". Сама-то Пру
согласна, причем очень мило и слегка глуповато, но Пэйшенс не даст согласия
ни на что более интимное, чем игра в ладушки.
Эта история не обозлила меня на девушек, даже на тех из них, которым
посчастливилось иметь сестер-близнецов - телепаток, только теперь я уж стал
наслаждаться обществом всех их вместе. Но какое-то время после этого случая
я стал чаще видеть дядю Альфреда. Он любил играть в домино, а потом, когда
мы кончали игру, говорить о своей Лапочке - и, конечно, с ней. Он, и я тоже,
смотрели на ее большую фотографию, и мы втроем разговаривали, причем Дядя
повторял ее слова мне, а мои - ей. Она и вправду была очень хорошим
ребенком. Было очень интересно познакомиться с пятилетней девочкой, крайне
забавно, о чем они думают.
Однажды вечером, когда я, глядя на ее фотографию, беседовал с ними, мне
пришло вдруг в голову, что прошло много времени, и Лапочка изменилась - ведь
в этом возрасте меняются очень быстро. И у меня появилась блестящая мысль.
- Дядя, а почему бы Лапочке не послать свою фотографию Расти Родсу?
Потом тот передаст ее Дасти, а тот уже нарисует тебе не хуже этой, только
уже теперешнюю, ты увидишь, как она выглядит сейчас, понимаешь? Ну как.
Лапочка, хорошая мысль?
- А этого не нужно.
Я глядел на эту фотографию, и глаза мои чуть не вывалились от
удивления. На какой-то момент изображение изменилось. Конечно, это была та
же самая девочка, но она вдруг стала старше, она стеснялась дырки в зубах и
волосы у нее были зачесаны по-другому.
И она была живая. Не цветная стереофотография, а живая девочка. Разница
очень большая.
Но я моргнул, и передо мною опять была та же самая фотография. Я хрипло
произнес:
- Дядя, кто это сказал "А этого не нужно"? Ты? Или Лапочка?
- Конечно, Лапочка. Я только повторил.
- Это конечно, но я же не слышал тебя, я слышал именно ее. - Потом я
рассказал ему про фотографию. Он кивнул.
- Да, так она сейчас и выглядит. Она просит передать тебе, что у нее
режется зуб.
- Дядя, тут никуда не денешься. На секунду я незаконно подключился на
вашу волну. - Меня немного трясло.
- Знаю. И Лапочка тоже знает. Только почему незаконно, сынок, мы всегда
рады другу.
Я пытался переварить эту новость. Напрашивавшиеся выводы были даже
более ошарашивающими, чем когда мы с Пэтом обнаружили свою способность.
- Слушай, Дядя, думаешь, у нас может получиться еще раз? Лапочка?
- Можно попробовать.
Но на этот раз ничего не вышло. Только я, похоже, слышал ее голос
вместе с голосом Дяди, когда она сказала:
- Спокойной ночи, Томми. - Но я не был уверен. Улегшись в постель, я
рассказал все это Пэту. Когда я убедил его, что все это и вправду произошло,
он заинтересовался.
- В этом, старик, стоит покопаться. Я, пожалуй, лучше запишу все это на
пленку. Доктор Мэйбл обязательно захочет этим заняться.
- (Ты подожди, пока я спрошу разрешения у дяди Альфа.)
- Хорошо. Я думаю, это все его племянница, и каким-то непростым
образом. Да, кстати о ней, может, мне с ней увидеться? Возможно, будет проще
снова подключиться, если на каждом конце будут двое. Где живет его
племянница?
- (Кажется, в Йоханнесбурге.)
- М мм... Неблизко, но, если доктор Мэйбл проявит интерес, Ф.Д.П.
обязательно пошлет меня туда.
- (Возможно, но дай я сначала поговорю с Дядей.)
Однако дядя Альф сперва побеседовал с Доктором Деверо. Они вызвали
меня, и Доктор захотел, чтобы мы прямо тут же сделали еще одну попытку. Я
никогда не видел раньше его таким взволнованным - насколько это вообще для
него возможно. Я сказал:
- Можно, конечно, только я сильно сомневаюсь, что у нас что-нибудь
получится. Прошлым вечером ведь не вышло. Думаю, тот раз был просто
случайностью.
- Случайность, случайность. Получилось раз, значит может получиться
снова. Надо только хорошенько подумать о создании подходящих условий. - Он
глянул на меня. - Есть возражения против легкого гипноза?
- У меня? Да нет, сэр. Только я плохо поддаюсь гипнозу.
- Думаешь? Если верить твоему досье, доктор Арно сумела. Ты только
притворись, что я - это она.
Я чуть не рассмеялся. Наверное, я больше похож на Клеопатру, чем он -
на хорошенькую Арно. Но я согласился принять участие в опыте.
- Все, что нужно вам двоим, это легкий транс, чтобы убрать все
отвлекающие обстоятельства и сделать вас более чувствительными.
Не знаю, что я должен был ощутить в "легком трансе". Я не чувствовал
ничего и не спал. Однако, я снова услышал Лапочку.
Думаю, интерес Доктора Деверо был чисто научным; любой новый факт,
связанный с человеческой психикой, мог вывести его из обычной апатии. Дядя
Альф думал, что Доктору также очень хотелось установить новую телепатическую
линию связи, так, на всякий пожарный. В том, что сказал Дядя, звучал легкий
намек, что сам он задумывался, долго ли он протянет.
Но был еще один намек, более серьезный. Дядя Альф со всей деликатностью
дал мне понять, что если уже дело дойдет до этого, хорошо знать, что есть
кто-то, кому он доверяет и кто может присмотреть за его девочкой. Он,
конечно, не сказал этого прямо, в лоб, так что мне не пришлось отвечать, а
то я, пожалуй, поперхнулся бы от смущения. Он просто дал мне понять - и это
был наилучший комплимент, какого я только в жизни удостаивался. Я не был так
уж уверен, что заслуживаю такого доверия, и поэтому решил, что обязан
заслужить его, если уж дойдет до дела.
Теперь я мог, конечно, "говорить" с дядей Альфом, также как и с
Лапочкой. Однако делать это без необходимости было все равно что
навязываться, так что я пользовался новой возможностью только при наших
беседах втроем. И я никогда сам не связывался с Лапочкой, только во время
пары экспериментов, проведенных по просьбе Доктора Деверо для того, чтобы
твердо установить, что я могу это сделать без помощи Дяди. Для этого
потребовалось снотворное, из обычного сна Дядя сразу выходил, если
кто-нибудь "кричал" на этой волне. Но потом я ее оставил в покое, не мое это
было дело - залезать в мозг маленькой девочки, разве что она сама была к
этому готова и хотела пообщаться. А вскоре после этого Пэт женился.
ГЛАВА 11 Проскальзывание
Все время этого первого ускоренного участка пути, после того как Доктор
Деверо подержал меня за руку, мои отношения с Пэтом становились лучше и
лучше. После того, как я сумел понять, что ненавижу и презираю Пэта, вдруг
почему-то оказалось, что ни ненависти этой, ни презрения уже нет. Я излечил
его от ужасной привычки без нужды меня беспокоить - для этого я сам занялся
тем же самым. Будильник, скажем, он мог заглушить, а меня - не мог. После
этого мы разработали живи-и-дай-жить-другому соглашение, и все пошло
значительно лучше. Через какое-то время я заметил, что с нетерпением жду
очередной связи с ним и понял, что он мне нравится. Не "снова", а
"наконец-то", ведь я никогда не испытывал к нему таких, как теперь, теплых
чувств.
Однако в то же самое время, как мы все больше сближались, мы все более
и расходились: в дело вмешалось "проскальзывание". Как видно любому из
релятивистских уравнений, связь не является линейной; это самое
проскальзывание сперва почти незаметно, но с приближением к скорости света
оно нарастает, как бешеное.
При трех четвертях скорости света Пэт начал жаловаться, что я
растягиваю слова; мне же казалось, что это он тараторит. При девяти десятых
отношение было близко к двум, но мы уже разобрались, в чем тут дело: я стал
говорить побыстрее, а он помедленнее.
При 99 % скорости света отношение перевалило за семь, и мы едва могли
понять друг друга. Чуть позднее мы вообще утратили контакт.
Эта неприятность была у всех. Разумеется, телепатия мгновенна. Во
всяком случае триллионы миль, бывшие между нами, не приводили к какому-либо
запаздыванию, ну хотя бы к тому, крохотному, как при телефонном разговоре
между Землей и Луной; и сила сигнала не падала. Но только ведь мозг - это
плоть и кровь; для размышлений нужно время, а наши скорости течения времени
совсем разошлись. Я думал настолько медленно (с точки зрения Пэта), что он
уже не мог замедлиться достаточно, чтобы меня воспринимать. Что касается
меня, то я иногда понимал, что он пытается связаться со мной, но это был
Просто какой-то визг, смысл которого уловить было невозможно.
Даже Дасти Родс не был способен что-нибудь сделать. Его брат просто не
мог сконцентрироваться на изображении в течение долгих трех часов,
необходимых, чтобы Дасти "увидел" это изображение.
Все это, мягко скажем, выводило нас из равновесия. Слышать голоса - это
нормальный ход, но только не в том случае, если ты не можешь ни разобрать,
что они говорят, ни попросить их замолчать. Не исключено, что некоторые из
непонятных "чокнутых" чокнутыми совсем не являлись; возможно, несчастные
психи были просто-напросто настроены на неподходящую волну.
Поначалу хуже всех воспринимал это дядя Альф; один раз я просидел с ним
весь вечер, мы пробовали и пробовали вместе. А потом к нему вдруг опять
вернулась обычная его безмятежность; Лапочка думала о нем, это он знал, и
это было самым главным; слова не были такими уж необходимыми.
Расцвела одна Пру; теперь она не была под каблуком своей сестры. Она
целовалась по-настоящему, возможно, впервые в жизни. Нет, не со мной. Я
просто шел попить из фонтанчика, а затем тихо ретировался, решив, что питье
мое подождет. Кто это был, говорить нет ни малейшего смысла, это вообще
ничего не значит; думаю, в это время Пру поцеловала бы даже Капитана, если
бы он только стоял спокойно и не рыпался. Бедняжка Пру.
Нечего делать, приходилось ждать, пока, замедляясь, мы не приблизимся
несколько к земному времени. Мы продолжали поддерживать связь с другими
кораблями, ведь все они ускорялись по одной программе, и по этим
сохранившимся линиям оживленно обсуждалась дилемма, о которой, похоже, никто
заранее не подумал. С одной стороны, перерыв в связи не имел большого
значения, докладывать нам особенно было нечего, пока мы не замедлимся и не
начнем исследовать свои звезды, но, с другой стороны, он был очень важен:
время, проведенное "Л.К." при скорости света (ну, лишь не намного меньше)
было очень кратким для нас, но там, на Земле, пройдет добрый десяток лет.
Как мы выяснили позднее, Доктора Деверо и его коллег на других кораблях, а
также дома, в Ф.Д.П., очень тревожила мысль, сколько телепатических пар
останется (если вообще останется) в действии после такого промежутка
времени. Их тревога имела под собой достаточно оснований. Уже было
установлено, что идентичные близнецы практически никогда не бывали
телепатами, если многие годы жили врозь. Именно это было еще одной причиной
отбора молодых пар - в большинстве случаев взрослые близнецы разъезжаются.
Но до этого момента мы не были "разделены" из-за проекта Лебенсраум.
Конечно же, мы находились на невероятных расстояниях друг от друга, но
каждая пара ежедневно вступала в контакт и практиковалась, что определялось
системой ежедневных вахт, поддерживаемых даже тогда, когда передавать, кроме
новостей с Земли, было нечего. Но как повлияет многолетний перерыв контакта
на связь между близнецами?
Меня это не беспокоило; я про это ничего не знал. В ответ на мой вопрос
о прекращении связи мистер О'Тул ответил что-то такое, из чего я сделал
вывод, что через несколько недель по корабельному времени темпы времени у
нас и на Земле сблизятся достаточно для того, чтобы связь возобновилась. А
пока - никаких вахт, так что было не так уж и плохо. Я лег спать, стараясь
не обращать внимания на визги, раздающиеся у меня в мозгу. Разбудил меня
Пэт.
- Том, отвечай, Том, ты слышишь меня? Том, отвечай.
- (Эй, Пэт, я здесь.) - В мгновение ока я совершенно проснулся и,
соскочив с койки, босиком стоял на полу в таком возбуждении, что едва был
способен что-нибудь сказать.
- Том, Том. Как хорошо снова тебя услышать - ведь прошло уже два года,
как я последний раз с тобой говорил.
- (Почему...) - Хотел было возразить я, но потом смолк. Для меня прошло
меньше недели. А сколько времени прошло для Пэта, я мог узнать только
поглядев на Гринвичский календарь и наведя справки в вычислительном центре.
- Том, дай я тебе расскажу, мне не терпится. Последние шесть недель
меня держат в состоянии глубокого гипноза и под какими-то наркотиками. Вот
сколько времени понадобилось мне, чтобы связаться с тобой. Врачи не решатся
держать меня в таком виде еще слишком долго.
- (Ты хочешь сказать, что ты вот прямо сейчас под гипнозом?)
- Конечно, иначе я не смог бы с тобой говорить. А сейчас, - на секунду
голос стих. - Прости, пришлось прерваться, мне сделали еще один укол, а
заодно и внутривенное кормление. А теперь слушай и записывай расписание: Ван
Хаутен... - Он прочитал мне гринвичские даты и точные - до секунды - времена
для каждого из нас, а затем, пока я для проверки читал записанное ему, его
голос стал затихать. Последнее, что я услышал, было "Пока", переходившее уже
в визг, а затем наступила тишина.
Штаны я все-таки натянул, прежде чем бежать и будить Капитана, но на
ботинки времени тратить не стал. И тут же все были на ногах и все дневные
огни включены, хотя по корабельному была ночь, и мамочка О'Тул варила кофе и
все говорили, перебивая друг друга. В вычислительном центре релятивисты
наталкивались друг на друга, а Жанет Меерс вычисляла корабельное время
намеченного контакта Берни ван Хауте-на с братом. Она делала это, для
скорости, без помощи компьютера, Ван был первым по списку.
Ван не мог связаться со своим братом, все нервничали, а Жанет
заливалась слезами, так как кто-то предположил, что она, считая в уме,
выдала ошибочное время. Но доктор Бэбкок собственноручно прогнал задачу
через компьютер и подтвердил ее результат с. точностью до девятого знака. А
потом ледяным тоном объявил, что будет крайне благодарен, если в будущем
никто не станет критиковать его сотрудников; эту привилегию он оставляет
себе.
Но вскоре Глория связалась со своей сестрой, и все немного успокоились.
Капитан, через мисс Гамму, послал донесение на флагманский корабль и получил
ответ, что еще два корабля - "Наутилус" и "Христофор Колумб" - восстановили
связь с Землей.
Теперь уже никто не тянул время, когда надо было заступать на вахту,
никаких забеганий в кладовку, чтобы малость перекусить. Если было известно,
что твой напарник будет передавать в 3:17:06 с крохотным хвостиком
корабельного времени, ты сидел наготове уже с трех часов, никаких глупостей,
магнитофон крутился, а микрофон у рта. Нам-то на корабле было легко, но
каждый из нас знал, что его напарника накачивают наркотиками и погружают в
глубокий гипноз, чтобы он мог провести связь - Доктора Деверо это очень
беспокоило.
К тому же теперь не было времени для болтовни, ведь твой близнец
расплачивался, возможно, часом своей жизни за каждое переданное слово. Ты
просто записывал то, что он передает, с первого раза, никаких сбоев, а затем
передавал то, что написал Капитан. Оставалось несколько секунд на разговор -
олл райт. Обычно не оставалось... вот так я и напутал все насчет женитьбы
Пэта.
Видите ли, две недели посередке, последняя неделя ускорения и первая
замедления, недели, когда мы достигли максимальной скорости, соответствовали
примерно десяти годам на Земле. Отношение было в среднем один к двумстам
пятидесяти. Но это в среднем, при максимальной скорости проскальзывание было
гораздо больше. Я спросил мистера О'Тула, чему равнялся максимум, но он
только покачал головой. Измерить это - сказал он мне - невозможно, и
возможная ошибка больше присутствующих в расчете малых величин.
- Скажем так, - закончил он. - Слава Богу, что на корабле нет
простуженных, а то один хороший чих перекинул бы нас через скорость света.
Он, ясно, шутил. Ведь, как напомнила Жанет, при приближении нашей
скорости к световой масса корабля приближалась к бесконечности. Но мы снова
утратили связь на целый наш день. В конце одного из этих пиковых сеансов Пэт
сказал мне, что он и Моди собираются жениться. Связь прервалась, прежде чем
я успел его поздравить. Я хотел сказать, что Моди, пожалуй, еще слишком
молодая и не спешит ли он, но не мог. Его уже не было.
Я, пожалуй, не ревновал. К этому выводу я пришел, покопавшись в себе и
обнаружив, что не могу вспомнить, на что была похожа Моди. Нет, я, конечно,
помнил, какая она - блондинка со вздернутым носиком, на котором летом
проступали веснушки. Но я не мог вызвать перед глазами ее лицо, как мог
вызвать лицо Пру или Жанет. Я не ревновал, только чувствовал себя немного -
что ли - заброшенным.
Потом я справился у Жанет, какое гринвичское время соответствовало моей
последней связи с Пэтом, и понял, что совершенно зря собирался наводить
критику. Пэту было двадцать три, а Моди двадцать один, почти двадцать два.
При очевидной связи я умудрился успеть сказать "поздравляю", но у Пэта
не было времени для ответа. Ответил он в следующий раз...
- Спасибо за поздравление. Мы назвали ее в честь мамы, а похожа она
будет, думаю, на Моди.
Это меня изумило до крайности. Справившись снова у Жанет, я понял, что
все верно. Если пара жената уже два года, вряд ли кто будет удивляться, если
у них появится маленькая дочка. Разве только я.
Тем временем за две недели многое изменилось, и мне пришлось ко многому
привыкать. В начале этого периода мы с Пэтом были одного возраста, разве что
понемногу появлялось незначительное проскальзывание. В конце (концом периода
я считаю тот момент, когда исчезла необходимость в сильных средствах для
поддержания связи) мой брат оказался одиннадцатью годами старше меня и у
него была семилетняя дочь.
Я перестал думать о Моди как о девочке, во всяком случае - той девочке,
за которой я когда-то ухаживал. Я решил, что она, пожалуй, стала толстой,
очень домашней распустехой - ей было никогда не устоять перед вторым
шоколадным эклером. Если по-честному, мы с Пэтом стали друг для друга почти
чужими, у нас было так мало общего. Всякие мелкие корабельные сплетни, такие
важные для меня, нагоняли на него тоску; меня же, с другой стороны, ну никак
не могли взволновать гибкие строительные блоки и сроки штрафных санкций. Мы
продолжали вполне успешно связываться, но теперь это было похоже на разговор
по телефону с незнакомым человеком. Мне было жаль, я уже успел полюбить
Пэта, прежде чем он ускользнул от меня.
Но я хотел увидеть свою племянницу. Знакомство с Лапочкой научило меня
тому, что маленькие девочки могут быть забавнее щенков и даже симпатичнее
котят. Я вспомнил про свою идею насчет портрета Лапочки и прижал к стенке
Дасти.
Он согласился. Дасти просто не может упустить лишнюю возможность
продемонстрировать, как здорово он рисует. К тому же он несколько - для него
- помягчал; он больше не рычал, когда его пытались погладить, хотя нужны
будут еще годы и годы, пока он научится садиться и подавать лапу.
Дасти выдал великолепный рисунок; Молли не хватало только крылышек, и
вышел бы настоящий херувим. Я видел в ней сходство с собой - то есть,
конечно, с ее отцом.
- Дасти, это прекрасный рисунок. Но только, он очень похож?
- Откуда мне знать? - ощетинился он. - Но если тут есть отличие хоть на
микрон, хоть на малейшую разность тонов, какую только может уловить
спектрофотометр от той фотографии, которую твой брат прислал моему, я готов
съесть этот рисунок. А уж там где мне знать, может гордые родители
приукрасили свое дитятко.
- Прости, прости. Очень хороший рисунок. Мне бы очень хотелось
чем-нибудь тебе отплатить.
- Только не надо не спать ночами; я сам что-нибудь придумаю. Но мои
услуги недешевы.
Я снял со стенки изображение Люсиль Ля Вон и повесил на ее место Молли.
Ту картинку я, правда, тоже не выкинул.
Через пару месяцев выяснилось, что Доктор Деверо усмотрел в моей
способности пользоваться той же "длиной волны", что и дядя Альф с Лапочкой,
возможности совершенно отличные от тех, очевидных, которые видел я. Я
продолжал иногда говорить с ними, хоть и не так часто, как раньше. Лапочка
была теперь настоящей молодой леди, почти восемнадцать; она училась в
Витвотерсрэнде и уже сама была учительницей-практиканткой. Никто, кроме Дяди
и меня, не называл ее теперь "Лапочка", а мысль о том, что я когда-нибудь
заменю дядю Альфа, счастливо отошла в прошлое - если так дальше пойдет,
вскоре она сможет меня самого воспитывать.
Но доктор Деверо ничего не забывал. Однако переговоры свои с Ф.Д.П. он
провел, не ставя меня в известность. Видимо, и Пэту было ведено молчать,
пока все не будет готово, так что впервые я услышал об этом совершенно
неожиданно, когда во время одной из рутинных вахт сказал ему приготовиться к
записи какого-то сообщения.
- Оставь это, старик, - ответил он. - Передай все бумажки следующему
несчастному. Мы сейчас попробуем кое-что новенькое.
- (Что?)
- Это по приказу Ф. Д. П., с самого верха. У Молли теперь свой
собственный временный контракт, вроде того, какой был у нас с тобой.
- (Как это? Она же не близнец.)
- Дай-ка я ее посчитаю. Нет, вроде ее только одна, хотя она иногда и
похожа на целое стадо диких слонов. Но она здесь, со мной, и хочет сказать
"Здрасьте" дяде Тому.
- (А, прекрасно, привет, Молли.)
- Привет, дядя Том.
Я чуть с ума не сошел. Я услыхал это совершенно четко, без всяких
сбоев.
- (Эй, кто это? Повтори-ка.)
- Привет, дядя Том, - она хихикнула, - у меня новый бантик.
Я сглотнул.
- (И уж точно ты здорово с ним смотришься. Жаль, что я не вижу. Пэт!
Когда это произошло?)
- Потихоньку-полегоньку, в течение последних десяти недель. Для этого
потребовались такие же суровые сеансы с доктором Мейбл. Кстати сказать, для
этого потребовались еще более суровые сеансы, с, ну, бывшей мисс Корик,
прежде чем она разрешила нам попробовать.
- Это он про мамочку, - заговорщическим шепотом поведала мне Молли. -
Ей это не нравится. А мне нравится, дядя Том. Я думаю, что это очень
здорово.
- Мне некуда спрятаться ни от одной из них, - пожаловался Пэт. - Слушай
Том, это просто проба, я сейчас отключусь. Нужно вернуть этот кошмар ее
мамаше.
- Она заставит меня спать, - обреченным голосом согласилась Молли. - А
я уже совсем взрослая и не хочу спать днем. До свидания, дядя Том. Я тебя
люблю.
- (Я тоже люблю тебя, Молли.) Я повернулся - и конечно же, за моей
спиной стояли, развесив уши, Доктор Деверо и Капитан.
- Ну, как прошло? - спросил Доктор озабоченным - для него - голосом.
Я с большим трудом придал своему лицу безразличное выражение.
- Удовлетворительно. Отличный прием.
- И от ребенка тоже?
- Конечно, сэр. А вы ожидали чего-нибудь другого?
Доктор с облегчением вздохнул.
- Сынок, не нуждайся мы в твоих услугах, я бы вышиб тебе мозги старым
телефонным справочником.
Думаю, мы с Молли были первой из вторичных телепатических пар флота. Но
не последней. Ф.Д.П., исходя из гипотезы, подсказанной случаем с дядей
Альфом и Лапочкой, предположил, что появляется возможность образовать новую
связь в тех случаях, когда потенциальный новый член очень молод и близко
связан со взрослым членом старой группы. В некоторых случаях это удавалось.
А в других случаях и попытку было не сделать в виду отсутствия подходящего
ребенка.
Прежде чем мы добрались до системы Тау Кита, у Пэта и Молли появилась
еще одна дочка. На этот раз, в отношении Линет, Моди была тверда: она
сказала, что двух психов в семье более чем достаточно.
ГЛАВА 12 Тау Кита
K тому времени, как до Тау Кита оставалось несколько световых часов
пути, мы уже точно знали, что не вытащили пустой номер; на стерео и
допплер-стерео фотографиях, сделанных Гарри Гейтсом, была видна дюжина
планет. Гарри не только главный планетолог, он также возглавляет
исследовательский отдел. Думаю, у него было достаточно научных знаний, чтобы
нанизывать их как бусинки на нитку, но я звал его Гарри, все так делали. Он
не из тех, кого называешь "доктор"; он очень энергичный и на вид моложе
своих лет.
Гарри вселенная представлялась сложной игрушкой, которую ему подарили;
хотелось разобрать ее на кусочки и посмотреть, почему она крутится. Он был в
восторге от этой игрушки и с радостью обсуждал ее с кем угодно и когда
угодно. Познакомился я с ним, когда мыл лабораторную посуду: Гарри не
относился к лаборантам, как к бездушным механизмам. Он обращался с ними, как
с людьми, и не ставил им в вину, что они знают значительно меньше, чем он -
иногда казалось даже, что он думает, что и сам может узнать у них что-нибудь
новое.
Как он нашел время жениться на Барбаре Куйпер - не понимаю. Барбара
была из группы двигательщиков, так что, возможно, все началось с обсуждения
какого-нибудь физического вопроса, а потом перешло на биологию и социологию;
Гарри интересовался всем. Однако на то, чтобы быть рядом с ней, когда у них
родился ребенок, он уже не нашел времени; как раз в эту ночь он
фотографировал планету, названную им потом в честь дочки Констанс. Кое-кто
возражал, у всех были свои идеи, но Капитан решил, что здесь применимо
древнее правило: открыватель астрономического объекта имеет право дать ему
имя.
То, что мы нашли Констанс, не было случайностью (планету, не ребенка;
ребенка никто и не терял). Гарри хотел найти планету в пятидесяти-пятидесяти
одном миллионе миль от Тау, или, лучше сказать, планету на таком расстоянии
хотел найти Ф. Д. П. Видите-ли, по спектральному типу Тау Кита находится в
близком родстве с Солнцем; правда, она поменьше и дает около трех десятых
света, испускаемого последним. Поэтому, согласно тому же самому старому,
надоевшему закону обратных квадратов, в соответствии с которым планируется
освещение помещений или подбирается мощность вспышки для фотоснимка, в
пятидесяти миллионах миль от Тау планета получит столько же света, как и в
девяноста трех миллионах миль от Солнца, где и находится Земля. Мы не искали
планету вообще, какую-нибудь планету, каких-нибудь достаточно в нашей
Солнечной системе; мы хотели найти близкую копию Земли, иначе она не будет
стоить колонизации.
Если в ясную ночь вылезти на крышу и посмотреть в небо, звезд на нем
так много, что начинает казаться, планеты, похожие на Землю, столь же обычны
во вселенной, как яйца в птичнике. В каком-то смысле, так оно и есть; по
оценке Гарри их количество в одной нашей Галактике лежит где-то между сотней
тысяч и сотней миллионов. Для всей вселенной можете умножить это число на
что угодно.
Заковыка здесь в том, что планеты эти не находятся под рукой, как
хотелось бы. Тау Кита отделяют от Солнца всего одиннадцать световых лет;
расстояние до большей части звезд Млечного Пути в среднем где-то около
пятидесяти тысяч световых лет. Даже Фонд Далеких Перспектив не думает пока о
таких далеких перспективах. Хотя у нас и появились корабли с факельными
двигателями, глупо думать о колонизации планеты за пределами сотни световых
лет. Конечно, такой корабль может долететь, если надо, куда угодно, даже на
другой конец Галактики, но только кого заинтересуют сведения об удобных для
застройки земельных участках, если к моменту получения этих сведений на
Земле уже наступит, а затем и закончится, несколько оледенений? Конечно же,
к тому времени проблема народонаселения будет уже решена тем или другим
способом. Возможно, тем же, каким ...
