Роберт Хайнлайн. Время для звезд
страница №4
...ов группы. В большойгруппе гораздо больше шансов найти друзей и способов избегать людей, тебе не
симпатичных. Все это крайне важно на корабле.
Наряду с курсами по выбору у нас были и обязательные, называвшиеся
"корабельное обучение". Обозначало это то, что каждый обязан научиться хотя
бы одной корабельной специальности кроме своей основной. Я отстоял две вахты
внизу, у пульта управления двигателями, после чего Главный механик Роч
изложил в письменной форме свое мнение касательно того, что из меня никогда
не получится двигательщик по причине врожденного отсутствия способностей к
ядерной физике. По правде говоря, мне было сильно не по себе находиться в
такой близости от ядерной энергетической установки и представлять себе весь
этот адский огонь, полыхающий в каких-то футах от меня.
Но и фермер из меня получился не лучше. Я провел две недели на этой
корабельной ферме с кондиционированным воздухом и делал там неправильно
почти все, за исключением кормления цыплят. Когда меня поймали на том, что я
не в ту сторону перекрестно опыляю какие-то растения из семейства тыквенных
(растения эти были особой гордостью миссис О'Тул), она отпустила меня с
фермы. Сделала это миссис О'Тул не со злостью, а скорее - с грустью.
- Том, - сказала она, - ты хоть что-нибудь умеешь делать хорошо?
Я обдумал этот вопрос.
- Ну, я умею мыть посуду... а когда-то я выращивал хомяков.
Тогда она отослала меня в исследовательский отдел, где я стал мыть
колбы в химической лаборатории и кормить подопытных животных. Колбы были
небьющиеся. К электронному микроскопу меня близко не подпускали. Это был еще
приличный вариант - меня могли еще послать в прачечную.
Из этих самых 19900 комбинаций, возможных на борту "Л. К.", мы с Дасти
Родсом как раз и являлись одной из плохих. Я не стал записываться на курсы
чертежников, так как эти курсы вел он; этот мелкий прыщ и вправду был
отличным чертежником. Я и сам черчу вполне прилично, и хотел бы посещать эти
курсы. Что хуже всего, у него был просто оскорбительно высокий индекс
интеллекта, выше, чем у гениев. Поэтому при спорах он крутил мной, как
хотел. В довершение этого, он обладал манерами поросенка и в общении был
приятен, как скунс - малосимпатичное сочетание, с какой стороны ни посмотри.
Слова "Пожалуйста" и "Спасибо" в его словаре отсутствовали напрочь. Он
никогда не прибирал свою постель, если только над его душой не стоял
кто-нибудь из начальства, и я часто, войдя в каюту, заставал его на своей
постели, которую он мял и комкал. Он никогда не вешал одежду в шкаф, всегда
оставлял умывальник после себя грязным, а самое лучшее его настроение
выражалось в полном молчании.
К тому же он редко принимал душ. На борту корабля это - уголовное
преступление.
Сперва я был с ним вежлив, потом стал на него орать, потом даже стал
ему угрожать. В конце концов я сказал ему, что следующая же принадлежащая
ему вещь, которую я найду на своей койке, прямым ходом отправится в конверт.
В ответ он только глумливо ухмыльнулся, и на следующий же день я обнаружил
его фотоаппарат на своей койке, а грязные носки - на подушке.
Носки я швырнул в умывальник, который он оставил наполненным грязной
мыльной водой, а аппарат запер в своем шкафу, чтобы он поканючил, пока я ему
его верну.
Но Дасти не стал пищать. Через некоторое время я обнаружил, что
аппарата в моем шкафу нет, несмотря на то, что шкаф этот был заперт на
наборный замок, который мистеры Йель и Тауни легкомысленно назвали
"невскрываемый". Не было в шкафу и моих чистых рубашек. То есть рубашки
были, но они не были чистыми; некто тщательно перепачкал их все до единой.
Раньше я на него не жаловался. Справиться со всем этим стало уже
вопросом гордости: мысль о том, что я не могу справиться с существом вдвое
мельче меня и значительно младше, восторга не вызывала.
Однако, глядя на то, во что он превратил мою одежду, я сказал себе:
"Томас Пейн, лучше тебе признать свое поражение и попросить помощи - иначе
тебе только и останется объяснить убийство необходимой самозащитой".
Но жаловаться мне не пришлось. Меня вызвал Капитан; оказывается, Дасти
сам пожаловался на меня.
- Бартлет, этот маленький Родс заявил мне, что Вы к нему пристаете. Вы
не можете объяснить мне положение со своей точки зрения?
Тут я чуть не взорвался, но потом медленно выдохнул и попытался
успокоиться, ведь Капитан действительно хочет знать ситуацию.
- Я бы этого не сказал, сэр, хотя мы и вправду не ладим.
- Вы его били?
- Ну... в буквальном смысле я его не бил. Но я неоднократно сдергивал
его со своей койки - и не старался при этом быть особенно нежным. Капитан
вздохнул.
- Может, Вам стоило его вздуть, конечно, так, чтобы я об этом не знал.
Ну ладно, расскажите мне все. И старайтесь рассказывать все откровенно и -
поподробнее.
И я рассказал ему. Звучало все это очень мелко, и мне было стыдно. У
Капитана есть заботы поважнее, чем то, что мне приходилось отдирать от грязи
раковину, чтобы иметь возможность умыться самому. Но Капитан слушал меня
внимательно.
Вместо того, чтобы ответить, может, - сказать, что мне надо бы получше
справляться с таким маленьким мальчишкой, Капитан заговорил о другом.
- Бартлет, а Вы видели эту иллюстрацию, которую Дасти нарисовал для
сегодняшней корабельной газеты?
- Да, сэр. Просто великолепно, - согласился я. Нарисовано там было
сильное землетрясение, случившееся в Сантьяго уже после нашего отлета.
- Ммм... нам приходится допускать у вас, людей с особыми способностями,
некоторые отклонения от нормы. Дасти находится здесь потому, что он был
единственным телепатом, способным принимать и передавать изображения.
- А это так важно, сэр?
- Может оказаться важным. Это мы узнаем только тогда, когда возникнет
такая необходимость. Но это вполне может оказаться критически важным. В
противном случае я никогда не допустил бы, чтобы такой избалованный щенок
оказался на борту моего корабля. - Он нахмурился. - Однако, доктор Деверо не
находит у Дасти никакой патологии.
- Ну, я же не говорил ничего про патологию.
- Послушайте меня, пожалуйста. Он говорит, что у мальчика
неуравновешенная индивидуальность. Умственному его развитию может
позавидовать взрослый, но оно сочетается со страшно задержанным социальным
развитием. Его оценки и отношение к окружающим находятся на уровне
пятилетнего, и это - в сочетании с великолепными мозгами. Далее доктор
Деверо сказал, что он хочет ускорить это развитие детской части личности
Дасти, иначе тот может совсем замкнуться внутри себя, свернуться в кокон.
- И? Я хотел сказать, "да, сэр?"
- И вам надо было его отлупить. С этим мальчишкой неладно одно -
родителям надо было его пороть, а они вместо этого восхищались, какой он
умница. - Капитан опять вздохнул. - А теперь придется это делать мне. Доктор
Деверо говорит, что я - как раз подходящая личность для создания образа
отца.
- Да, сэр.
- Голова у меня раскалывается от этих "Да, сэр". Это не корабль, это
какой-то несчастный детский сад. А больше неприятностей у Вас нет?
- Нет, сэр.
- Странно. Вот Дасти жаловался еще на то, что штатные связисты называют
вас психами. - Он внимательно посмотрел на меня. Я не отвечал, мне было
как-то неудобно. - Как бы там ни было, больше они этого делать не будут. Я
помню, как однажды один член команды чуть не зарезал другого за то, что тот
никак не мог перестать называть его "Лысый". Моя команда будет вести себя,
как настоящие леди и джентльмены, иначе мне придется кое-кого взять за
шкирки и стукнуть лбами. - Он нахмурился. - Я переведу Дасти в помещение
напротив моей каюты. Если Дасти отстанет от Вас, оставьте и Вы его в покое.
Если не отстанет... ну что же, сами решайте, что тогда делать, однако не
забывайте, что Вы сами отвечаете за свои поступки. Не забывайте и того, что
я не хочу, чтобы кто-то из команды превращался в половик, о который можно
вытирать ноги. Все. До свидания.
ГЛАВА 8 Относительность
Рейс продолжался уже неделю, когда было принято решение оперировать
Пэта. Пэт говорил, что его собираются оперировать, но особенно мы это не
обсуждали. Он вел себя, как человек со стальными нервами, так, как будто он
собирается грызть орешки и читать юмористические рассказы в то время, как
его будут распиливать на кусочки. Я думаю, в действительности он был ужасно
перепуган... я бы на его месте - точно.
Не то, чтобы я много понял, знай я все подробности; я же не
нейрохирург, ни в коем случае, вытащить занозу - предел моих способностей.
Но это значило, что некоторое время я не смогу стоять вахты; так я и
сказал командору Фрику. Он уже и сам знал об этом из переговоров корабля с
Ф.Д.П. и велел мне исключить себя из вахтенного расписания за сутки до
операции, а потом быть готовым к исполнению других поручений в
послеоперационный (для Пэта) период. Ему было все равно; другие телепаты
продолжали действовать, да к тому же мы еще не вышли из пределов радиосвязи
с Землей.
Через две недели после старта и за день до того, как Пэта должны были
резать, я сидел в своей каюте и принимал важное решение - то ли явиться в
центр связи, предложить свои ценные услуги и вынести мусорные корзины или
микрофильмировать документы, то ли просто сидеть где сижу и ждать, пока меня
позовут.
Я только что склонился в пользу последнего, вспомнив совет дяди Стива
никогда не высовываться, и собирался лечь на койку, когда громкоговоритель
проорал:
- Т.П. Бартлет, специальный связист, явитесь к Релятивисту.
Я поднял свою койку, задумываясь при этом, нет ли в моей каюте скрытой
телекамеры - все мои попытки опустить койку в рабочие часы кончались
одинаково: меня куда-то вызывали. Доктора Бэбкока не было на месте, и меня
выгнали с поста управления, однако я успел там немного оглядеться. Вход на
пост управления был строго воспрещен для посторонних. Нашел я нашего
Релятивиста в Вычислительном центре, напротив центра связи - в том самом
месте, куда я и пошел бы за ним в первую очередь, если бы не желание
заглянуть на пост управления. Я доложил:
- Т.П. Бартлет, связист десятого разряда, явился по Вашему приказанию.
Доктор Бэбкок резко развернулся на своем вращающемся стуле и уставился
на меня. Это был крупный, ширококостный человек, весь состоявший из рук и
ног; он больше смахивал на лесоруба, чем на матфизика. Думаю, это было
слегка наиграно - локти на столе, неправильный язык и все такое. Дядя Стив
говорил, что у Бэбкока больше научных званий, чем у большинства людей -
носок.
Так вот, он уставился на меня, потом рассмеялся.
- И где ж это ты набрался таких липовых военных манер, сынок? Садись.
Ты Бартлет?
Я сел.
- Да, сэр.
- Чего это вы с братцем вышли из вахтенного расписания?
- Понимаете, сэр, мой брат в больнице. Завтра там будут что-то делать с
его позвоночником.
- Так почему же ты мне этого не сказал? - Я не стал отвечать, не видел
смысла; я даже не был в его отделе.
- Фрик ничего мне не рассказывает. Капитан ничего мне не рассказывает,
теперь и ты вот ничего мне не рассказываешь. Мне приходится таскаться на
камбуз и подбирать огрызки слухов, чтобы хоть немного быть в курсе, что у
нас тут происходит. А я собрался завтра с тобой поработать, ты же знаешь об
этом? Знаешь?
- Нет, сэр.
- Ясное дело, не знаешь, потому что и я тоже никому ничего не
рассказываю. Ну разве могут быть на корабле такие порядки! Надо было мне
остаться в Вене. Мощный город. Когда-нибудь пробовал кофе с пирожными на
Ринге? - Мой ответ его не интересовал. - Как бы там ни было, я собирался
завтра работать с тобой и с твоим братом. Так что теперь придется сделать
это сегодня. Скажи ему, чтобы приготовился.
- А что вы хотите чтобы он делал, Доктор? Его уже увезли в больницу.
- Ты только скажи ему, чтобы приготовился. Хочу калибровать вас двоих,
вот что. Измерить ваш индекс ошибки.
- Сэр?
- Ты, главное, скажи ему...
Я окликнул Пэта. Мы не разговаривали с ним после завтрака, и я не знал,
как он воспримет это предложение. Но Пэт уже знал.
- Хорошо, хорошо, - сказал он устало. - Они прямо сейчас устанавливают
в палате свой прибор. Мама подняла такой шум, что ее пришлось отослать.
- (Слушай, Пэт, если ты не хочешь этого делать, то что бы там ни было,
я так им и скажу, что ничего не выйдет. Они слишком много хотят.)
- А какая разница, - ответил он с раздражением. - Мне все равно надо
каким-то образом провести ближайшие шестнадцать часов. Да и вообще может
получиться, что это последний наш сеанс.
Впервые он не удержался и показал, как все это на него действует. Я
торопливо сказал:
- (Не надо так говорить, Пэт. С тобой все в порядке, все будет хорошо.
Ты снова будешь ходить. Да что там, ты сможешь и на лыжах кататься, если
захочешь.)
- Кончай ты с этой ободрительной чушью. Я уже наслушался этого от
предков больше чем достаточно. Тошнит просто.
- (Да ты послушай, Пэт...)
- Кончай, кончай. Давай лучше займемся тем, чего они от нас хотят.
- (Ну, хорошо.) - А вслух я сказал: - Он готов, Доктор.
- Секунду. Запускайте камеру, О'Тул. - Доктор Бэбкок нажал что-то на
своем столе.
- Командор Фрик?
- Да, Доктор, - ответил голос Фрика.
- Мы готовы. Вы придете?
- Тут все в порядке, - услышал я ответ своего начальника. - Сейчас
идем. - Через секунду он вошел в сопровождении Анны Хорошей. Тем временем я
осмотрелся. Одну из стен вычислительного центра полностью занимал компьютер,
поменьше, чем в Лос-Аламосе, но не намного. Перемигивающиеся лампочки на его
панелях, наверное, что-то для кого-то значили. Под прямым углом к компьютеру
за пультом сидел мистер О'Тул, над пультом висел большой экран дисплея, в
центре которого примерно каждую секунду появлялась яркая вспышка.
Анна без слов кивнула мне; я понял, что она на связи. Пэт сказал:
Том, у вас там есть девушка по имени Анна Хорошей. Ее там нет
поблизости?
- (Есть. А что?)
- Передай ей привет. Я знал ее в Цюрихе. Тут находится ее сестрица
Бекки. - Он чуть хихикнул, что меня обрадовало. - Симпатичная девица,
правда? Моди ревнует.
Бэбкок сказал Фрику.
- Скажи, чтобы они приготовились. Первый синхронизирующий прогон, с
того конца.
- Скажи им, Анна.
Она кивнула. Я не понимал, зачем потребовалась вторая телепара, если
они могут переговариваться через нас с Пэтом. Скоро я понял: мы с Пэтом были
слишком заняты.
Пэт выдавал тикающие звуки, как часы, а мне было ведено их повторять.
При каждом моем тике на дисплее появлялась вспышка. Бэбкок наблюдал за
дисплеем, потом он развернул его так, чтобы мне не было видно, и прикрепил
микрофон к моей гортани.
- Снова.
Пэт сказал:
- Внимание... - и опять начал тикать. Я старался как мог, чтобы тикать
с ним одновременно, но выглядело это, конечно, до крайности глупо. Я
услышал, как Бэбкок тихо произнес:
- Это снимает обратную связь и задержку из-за конечности скорости
звука. Жаль, что мы не можем получше измерить скорость передачи сигнала. По
нервным синапсам.
Фрик сказал.
- А с Деверо ты говорил?
Я продолжал тикать.
- А теперь прогон в другую сторону, - сказал Бэбкок, надевая на меня
наушники. Я сразу же услышал тиканье вроде того, какое издавал Пэт. - Вы,
молодой человек, слушаете сейчас спектральный метроном, ритм которого
задается монохроматическим светом. Он был синхронизирован с тем, который
использует ваш брат. А теперь - тикайте ему.
Я начал тикать. Занятие это прямо гипнотизировало; легче было войти в
ритм и тикать вместе с метрономом, чем выбиться из этого ритма. Не обращать
на него внимания было невозможно. Меня стало клонить в сон, но я продолжал
тикать; остановиться я просто не мог.
- Конец прогона, - возвестил Бэбкок. Тиканье прекратилось, я снял
наушники и потер свои уши.
- Доктор Бэбкок?
- А?
- А как Вы сможете отличить один тик от другого?
- Что? Ты - конечно, не сможешь, а О'Тул - сможет. У него все снято на
пленку. То же самое и на другом конце. Да ты не бери в голову, главное -
старайся оставаться в ритме.
Вся эта ерунда продолжалась еще больше часа; иногда передавал Пэт,
иногда - я. В конце концов О'Тул поднял глаза и сказал.
- Усталость начинает все портить, Доктор. Вторые производные быстро
растут.
- О'кэй, тогда кончаем, - объявил Бэбкок. Он повернулся ко мне. -
Можете поблагодарить от моего имени своего брата и объявить ему о конце
связи.
Командор Фрик и Анна вышли, а я остался. Через некоторое время доктор
Бэбкок поднял глаза и сказал:
- Можешь идти, парень. Спасибо.
- Доктор Бэбкок?
- А? Чего тебе?
- Не могли бы Вы рассказать мне, зачем все это? На лице его появилось
изумление, затем он сказал:
- Прости, пожалуйста, я отвык от людей, все с приборами; я забыл.
Хорошо, садись. Вот для этого-то вас, телепатов, и взяли на корабль: для
исследования природы времени.
Я посмотрел на него с недоверием.
- Сэр? Я думал, мы здесь для того, чтобы сообщать о планетах, которые
мы надеемся обнаружить.
- А, это... Ну, наверное, и это тоже, но только исследование времени
значительно важнее. Людей и так чересчур много, зачем еще новые колонии?
Математик может решить проблему народонаселения в одно мгновение - просто
перестрелять всех через одного.
Мистер О'Тул встал, не глядя на нас.
- За что я люблю Вас, шеф, так это за доброту и великодушие.
- Там, на галерке, потише, пожалуйста. Так вот, сегодня, сынок, мы
пытались узнать, сколько сейчас времени.
Видимо, все мое непонимание отразилось на лице, так как он продолжал:
- Да, конечно, мы знаем, сколько сейчас времени, но установить это
очень нелегко. Видишь эту штуку? - Он указал на экран дисплея, неустанно
тикавший каждую секунду. - Это Гринвичское время, принятое по радио с
поправкой на относительную скорость и ускорение. Затем есть другое время,
которое ты слышал в наушниках; по этому времени живет корабль. И есть еще то
время, которое ты получаешь от своего брата и передаешь нам. Мы пытаемся
сравнить все три времени: трудности появляются из-за необходимости включать
в цепь людей; если десять секунд - малое время для нервной системы,
микросекунда - вполне измеримое и длительное время в физике. Обычная
радарная система делит микросекунду с той же легкостью, как ты - фунт масла.
Поэтому мы используем много прогонов, чтобы попытаться как-то
скомпенсировать свое незнание.
- Понятно, но что Вы надеетесь обнаружить?
- Если бы я "надеялся", я бы сейчас этим не занимался. Но можно
выразить это так: мы пытаемся узнать, что значит слово "одновременно".
Мистер О'Тул поднял глаза от своего пульта.
- Если оно вообще что-нибудь значит.
Мистер Бэбкок искоса взглянул на него.
- Ты еще здесь? "Если оно вообще что-нибудь значит." Сынок, начиная со
времени великого доктора Эйнштейна, "одновременность" и "одновременно" - эти
слова для физиков были непристойными. Мы изгнали саму концепцию
одновременности, заявили, что она не имеет смысла, и построили в ее
отсутствие великолепное здание теоретической физики. А тут явились вы,
телепаты, и все порушили. Не надо этого виноватого вида, любое здание нужно
время от времени прибирать. Если бы вы занимались своими фокусами,
придерживаясь скорости света, вам бы отвели строчку в учебниках и забыли о
вас. Но ведь вы совершенно невежливо настаиваете на том, что проделываете
все это со скоростью, неизмеримо большей, чем скорость света, в результате
чего ваше появление в физике не более уместно, чем появление свиньи на
свадьбе. Вы раскололи физиков на две школы, на тех, которые хотят объявить
вас чисто психологическим явлением, до которого физике нет дела, ребят,
считающих, что "вот мы закроем глаза, и оно само исчезнет", и на другую
школу, которая понимает: то, что вы делаете, чем бы это ни было, поддается
измерению и, следовательно, дело физиков - провести эти измерения и включить
их в общую картину. Ведь физика в первую очередь - умение измерять различные
объекты и приписывать им определенные численные значения.
О'Тул сказал:
- Не ударяйся так в философию, шеф.
- Иди ты к своим цифрам, О'Тул. У тебя просто нет души. Так вот, эти
ребята хотят измерить, как быстро вы это делаете. Они не боятся, что это -
очень быстро, они успели уже оправиться от потрясения тем, что вы делаете
это быстрее скорости света, но они хотят точно знать - насколько быстро. Они
просто не могут принять мысль о том, что вы делаете это "мгновенно", тогда
нужно будет переделывать абсолютно все. Они хотят получить некую
определенную скорость распространения сигнала, во столько-то раз больше
скорости света. Тогда они смогут видоизменить свои прежние уравнения и со
счастливыми лицами вернуться к своим забавам.
- Именно так они и сделают, - согласился О'Тул. - А еще есть третий
подход, правильный, то есть мой собственный.
О'Тул, не поднимая глаз, громко закашлялся.
- Опять твоя астма? - озабоченно осведомился Бэбкок.
- Кстати, ты получил уже результаты?
- Они, как и раньше, делают это за нулевое время. Экспериментальные
значения времени запаздывания являются отрицательными так же часто, как и
положительными, и все они не превосходят ошибки измерения.
- Вот видишь, сынок, это и есть верный подход. Измерь, как это
происходит, и будь что будет.
- Вы только послушайте!
- Да стихни ты, ренегат. К тому же вы, телепаты, даете нам первую
реальную возможность проверить еще одно обстоятельство. Ты знаком с
релятивистскими преобразованиями?
- Вы имеете в виду уравнения Эйнштейна?
- Конечно. Ты помнишь преобразование времени?
Я задумался. Мы с Пэтом учили начала физики, но это было очень давно. Я
взял лист бумаги и написал, как мне это помнилось:
t(0)=t*SQRT(1-v**2/c**2)
- Вот-вот, - согласился доктор Бэбкок. - При относительной скорости v
временной интервал в первой системе отсчета равен временному интервалу во
второй системе отсчета, умноженному на квадратный корень из единицы минус
квадрат относительной скорости, деленный на квадрат скорости света. Конечно,
это особый случай, для постоянных скоростей, при ускорении все выглядит
сложнее. Но было очень много разногласий относительно того, что означает
временное уравнение, если оно вообще что-либо означает.
- А? - выпалил я. - Но мне казалось, что теория Эйнштейна доказана. - Я
вдруг подумал, что если уравнения теории относительности ошибочны, нам
предстоит очень долгая прогулка. Тау Кита, наша первая остановка после
Солнца, находится в одиннадцати световых годах... и это только первая,
остальные гораздо дальше.
Но ведь все говорили, что, когда мы приблизимся к скорости света,
месяцы промелькнут, подобно дням. Ведь уравнения утверждают именно это.
- Слушай меня внимательно. Каким образом ты можешь доказать, что в
птичьем гнезде есть яйца? Не надо напрягать извилины: просто влезть на
дерево и проверить. Другого способа нет. Вот мы теперь как раз и лезем на
дерево.
- Отлично! - сказал О'Тул. - Иди и карабкайся на елку.
- Здесь не так все просто. Одна школа считает, что уравнения обозначают
следующее - если посмотреть на часы с мимо летящей звезды... чего сделать
нельзя... то увидишь на них другое время, но реального растяжения и сжатия
времени нет - как бы ни понимать слово "реальное". Другая школа указывает на
сопутствующие уравнения для длины и массы. Знаменитый опыт Майкельсона-Морли
показал, что преобразование длины является "реальным", а увеличение массы
вычисляется и используется в кинематике ускорителей, да и везде в ядерной
физике - например, в факеле, ускоряющем этот корабль. Поэтому, рассуждали
они, изменение скорости течения времени тоже должно быть реальным, так как
сопутствующие уравнения проверены на практике. Но точно никто не знает. Надо
влезть на дерево и посмотреть.
- А когда мы узнаем? - Меня не покидало беспокойство. С тем, что я
пробуду на корабле несколько лет, по Эйнштейновскому времени, я согласился
заранее. О том, что я могу за это время погибнуть, как предостерегал нас
дядя Стив, я решил не задумываться. Но умереть на "Л. К." от старости - на
это я как-то не рассчитывал. Перспектива была мрачная - пожизненное
заключение в этих стальных стенах.
- Когда? Да мы уже знаем.
- Знаете? И как же?
- Ты, сынок, меня не торопи. Мы в пути уже пару недель, с ускорением в
124% g; теперь мы достигли скорости примерно 9 000 миль в секунду. Отошли мы
еще не слишком далеко, пусть это будет семь с половиной световых часов или
около 5 450 000 000 миль. Пройдет еще почти год, пока мы станем подбираться
к скорости света. Несмотря на это, у нас уже заметная доля скорости света,
около пяти процентов. Вполне достаточно для проверки. Все очень легко
измерить, с помощью вас, телепатов.
- Да, сэр? И это реальное различие времени? Или только относительное?
- Ты используешь неправильные термины. Однако оно "реально", если
только это слово вообще что-то значит. В настоящее время отношение
приблизительно равно 0,999.
- Если уж быть точным, - добавил мистер О'Тул, - проскальзывание
Бартлета - это технический термин, только что введенный мною - и вот, его
проскальзывание в скорости течения времени по отношению к его земному
близнецу достигло к настоящему моменту двенадцати десятитысячных.
- И значит, ты из-за одной пятидесятой процента выставляешь меня
лжецом? - пожаловался Бэбкок. - ОТул, зачем я только тебя взял?
- Наверное, чтобы иметь кого-нибудь, кто занимался бы для тебя
умножением, - с достоинством парировал ассистент.
Пэт сказал мне, что не хочет, чтобы я присутствовал при операции, но я
все равно явился. Я заперся в своей каюте, чтобы мне никто не помешал, и
подключился к нему. Он вообще-то не протестовал; - когда я с ним
заговаривал, он отвечал, - и чем ближе была оптация, тем больше мы
разговаривали... беспечная болтовня обо всем и ни о чем. Меня это не
обманывало.
Когда Пэта покатили в операционную, он сказал:
- Том, поглядел бы ты на моего анестезиолога. Хорошенькая, как майское
утро, и как раз нужного размера.
- (А разве лицо не под маской?)
- Ну, не совсем. Видны ее хорошенькие голубые глаза. Я, пожалуй,
спрошу, что она делает сегодня вечером.
- (Моди это не понравится.)
- Не надо мешать в это дело Моди. Должны же быть хоть какие-нибудь
привилегии у больного человека. Подожди секуяду. Я ее спрошу.
- (Что она сказала?)
- Она сказала "ничего особенного", и что я в ближайшие дни буду занят
тем же самым. Но я спрошу у нее телефон.
- (Пять против двух, что она не скажет.)
- Ну, попробую... ох, ох. Поздно, они начинают. Том, ты бы не поверил,
эта игла, она толщиной со шланг. Они говорят, чтобы я считал. Ладно, для
смеху... раз... два... три...
Пэт дошел до семи, и я считал вместе с ним. Тем временем меня все
больше и больше охватывало невыносимое напряжение и страх. Теперь я понял,
что Пэт, возможно, все это время был уверен, что не выйдет из наркоза. На
счете "семь" он сбился, но его мозг не замолк. Возможно, те, которые стояли
вокруг операционного стола, считали, что он потерял сознание, но я-то знал,
что это не так; он был заперт внутри и кричал, кричал, чтобы его выпустили.
Я крикнул ему, и он отозвался, но мы не могли найти друг друга. А потом
и я, подобно Пэту, тоже был заперт, затерян и ничего не понимал, и оба мы
растерянно метались во тьме, холоде и одиночестве того места, куда приходит
смерть.
А потом я почувствовал, как мою спину полоснул нож, и закричал.
Следующее, что я помню, - это несколько лиц, плывущих надо мной. Кто-то
произнес:
- Доктор, он, кажется, приходит в себя. - Этот голос не принадлежал
никому, он доносился откуда-то издалека.
Потом осталось только одно лицо, и оно спросило:
- Тебе лучше?
- Пожалуй. А что со мной случилось?
- Выпей это. Вот, я приподниму твою голову. Когда я пришел в себя в
следующий раз, то воспринимал окружающее уже гораздо лучше и сообразил, что
нахожусь в корабельном лазарете. Здесь же находился Доктор Деверо, он
смотрел на меня.
- Так, значит, решили все-таки прийти в себя, молодой человек?
- А от чего, доктор? Что это было?
- Точно не знаю, но ты являл собою классическую клиническую картину
пациента, умирающего от послеоперационного шока. К тому времени, как мы
взломали твою дверь, ты зашел уже очень далеко, мы даже не были уверены, что
сможем тебя откачать. Ты сам-то можешь что-нибудь про это рассказать?
Я попытался думать и вдруг вспомнил. Пэт! Я окликнул его.
- (Пэт! Где ты там?)
Ответа не было. Я попробовал снова, но он опять не отвечал, и тогда я
понял. Я с трудом поднялся на койке и сумел кое-как выдавить из себя:
- Брат... он же умер!
Доктор Деверо сказал:
- Чушь, успокойся, ложись. Он жив... если только не умер за последние
десять минут, в чем я сильно сомневаюсь.
- Но я не могу с ним связаться! Откуда вы знаете? Я же говорю вам, что
он меня не слышит!
- Слезь-ка со стенки. Знаю, потому что все утро следил за ним через
вахтенного телепата. Он спит, получив уже восьмой кубик гипнала, потому-то
ты и не можешь до него докричаться. Сынок, я, наверное, идиот - да что там,
я точно идиот, ведь нужно было предупредить тебя не соваться в это дело -
ведь я же давно имею дело с человеческим мозгом и мог сообразить, хотя бы
приблизительно, что случится с тобой при этих обстоятельствах. Меня немного
извиняет только то, что с такой ситуацией я сталкиваюсь впервые.
Я малость стих. Если Пэта накачали снотворным, то было понятно, почему
мне до него не докричаться. Направляемый вопросами Доктора Деверо, я кое-как
сумел рассказать, что случилось - конечно, очень приблизительно, ведь
невозможно рассказать другому, что происходит у тебя в голове.
- Доктор, а операция прошла успешно?
- Пациент в хорошем состоянии. Поговорим об этом после. А сейчас
повернись.
- А?
- Повернись спиной. Я хочу на нее посмотреть. - Он поглядел на мою
спину, потом подозвал двоих врачей тоже полюбоваться на нее. Потом ее
потрогал.
- Больно?
- Ой. Да, там чего-то больно. А что это у меня со спиной, Доктор?
- Вообще-то ничего страшного. Но у тебя появились два четких шрама, как
раз соответствующих надрезам при операции Макдугала... а как раз эту
операцию и делали твоему брату.
- А как это?
- А так это, что человеческий мозг - вещь очень сложная и загадочная,
мы знаем о нем довольно мало. А теперь перевернись и спи. Я продержу тебя
пару дней в постели.
Я не собирался спать, но все равно заснул. Проснулся я от того, что
меня окликнул Пэт:
- Эй, Том. Где ты там? Просыпайся.
- (Здесь я. В чем дело?)
- Том... у меня опять появились ноги.
- Ага, знаю, - ответил я и снова заснул.
ГЛАВА 9 Родственники
Теперь, когда Пэту вылечили его паралич, я, вроде, должен был быть сам
не свой от счастья, ведь теперь у меня было все, чего я хотел. Но почему-то
так не получалось. До несчастья с ним я понимал, почему мне плохо: он летит,
а я - нет. Потом я чувствовал себя виноватым - я получаю то, чего хотел он,
из-за случившейся с ним беды. Не очень было подходящее время для счастья,
когда Пэт стал калекой - особенно когда его увечье принесло мне то, чего я
хотел.
Ну а теперь, когда он снова здоров, я должен быть счастлив.
Попадали вы когда-нибудь на вечеринку, где по идее вам должно быть
страшно весело, но вдруг обнаруживается, что никакого веселья нет и в
помине? Неизвестно почему, но только веселья нет как нет, и весь мир видится
серым и безвкусным?
Некоторые из причин своего угнетенного состояния я понимал. Во-первых,
Дасти, но с ним разобрались. Потом с разными прочими, особенно со
связистами, стоявшими вахты вместе с нами, которые называли нас "психами" и
другими малоприятными словами. Они к тому же и вели себя с нами так, словно
мы и вправду психи. Но Капитан и с этим решительно покончил, а когда мы
получше познакомились с командой, люди и вообще позабыли все эти глупости.
Жанет Меерс, релятивистка, была мгновенным вычислителем, но все воспринимали
эту ее способность как что-то само собой разумеющееся. Через некоторое время
само собой разумеющимся стало и то, что делали телепаты.
Когда мы вышли из области радиосвязи с Землей, Капитан вывел нас из
подчинения командора Фрика и организовал в особое подразделение. Возглавлял
его дядя Мак Нейл, а Руперт Хауптман стал его помощником; это означало, что
Руп следил за вахтенным расписанием, а дядя Альф заведовал нашим питанием и
более-менее присматривал за тем, как мы себя ведем. Все мы очень любили
Дядю, так что старались не доставлять ему большого беспокойства; если же кто
из нас и срывался, вид у Дяди становился такой несчастный, что остальная
наша компания быстро ставила провинившегося на место. И это срабатывало.
Думаю, Капитан сделал так по совету Доктора Деверо. Никуда не денешься,
командору Фрику мы очень не нравились. Быть радиоинженером, всю свою жизнь
работать со все более и более совершенным коммуникационным оборудованием, а
потом появляются какие-то люди и делают все лучше, быстрее и вообще без
оборудования. Трудно его винить, мне на его месте тоже было бы как-то не по
себе. С дядей Альфом нам было лучше.
Пожалуй, мое худое настроение было отчасти связано с "Васко да Гама".
Хуже всего в космосе то, что там абсолютно ничего не происходит. По этой
причине самым большим событием дня была наша утренняя газета. Весь день
вахтенные телепаты записывали земные новости (конечно, когда не были заняты
приемом и передачей сообщений, но это занимало немного времени).
Информационные агентства оказывали нам свои услуги бесплатно, Дасти добавлял
сюда еще и картинки, передаваемые его братом Расти. Связист, несущий ночную
вахту, все это редактировал, а телепат и связист ранней утренней вахты
печатали газету, к завтраку она была в столовой. Объем газеты ограничивался
только тем, сколько материала могут подготовить столь немногочисленные
"газетчики". Кроме новостей из Солнечной системы, у нас были также и
корабельные новости, не только с нашего "Л. К.", но и с одиннадцати других
кораблей. У всех (кроме меня) были знакомые на других кораблях. Или они
встречались в Цюрихе или, как старые космонавты вроде Капитана и многих
других, были уже давно знакомы со своими коллегами.
Новости с кораблей обычно относились к повседневной жизни, но нам они
были интереснее новостей с Земли; корабли нашего флота были нам как-то
ближе, хотя находились они в миллиардах миль от нас и с каждой секундой -
все дальше и дальше. Когда Рэй Гилберти и Сумира Ватанабе поженились на
борту "Лейфа Эриксона", радостное событие это отмечалось на всех кораблях.
Когда на "Пинте" родился ребенок и нашего Капитана избрали крестным отцом,
мы были горды.
Каз Уорнер связывал нас с "Васко да Гама", а мисс Гамма Фэтни - с
"Марко Поло" и "Санта Марией" через своих близнецов мисс Альфу и мисс Бету,
но новости мы получали со всех кораблей, по эстафете. Корабельные новости
никогда не сокращались, даже если для этого приходилось сильно урезать
земные. Мамочка О'Тул уже жаловалась, что если газета станет еще больше,
придется или выдавать чистые простыни и наволочки только раз в неделю, или
приказать, чтобы техники организовали ей еще одну прачечную для того, чтобы
стирать старые газеты. Как бы там ни было, пока что экологический отдел
всегда имел наготове чистую, отглаженную бумагу для каждого нового номера.
Мы даже иногда делали дополнительные выпуски, например, когда Люсиль ля
Вон получила титул "Мисс Солнечная система" и Дасти изготовил такое отличное
ее изображение, что можно было поклясться - это фотография. Из-за этого мы
лишились некоторого количества бумаги; многие пришпиливали эту иллюстрацию у
себя на стенках вместо того, чтобы вернуть на переработку - я и сам так
сделал. Я даже получил на свою автограф у Дасти. Моя просьба крайне его
удивила, но все равно доставила ему удовольствие, хотя говорил он об этом
пренебрежительно. Художник имеет право на признание, даже если он мелкий
вредный паразит, вроде Дасти.
Я все это к тому, что "Л. К. Таймс" были кульминационным событием
каждого нашего дня, а корабельные новости были их самой важной частью.
Той ночью я не стоял на вахте, но все равно к завтраку опоздал. Когда я
вбежал в столовую, все, как обычно, читали "Тайме", но, в отличие от
обычного, никто не ел. Плюхнувшись между Ваном и Пруденс, я спросил:
- В чем дело? Чего они все?
Пру, не отвечая, протянула мне "Таймс". Первая страница была в черной
рамке. По верху ее огромными буквами шло: "ПРОПАЛ ьВАСКО ДА ГАМА"".
Я не поверил. "Васка" направлялся к Альфа Центавра, но ему было еще
лететь и лететь, года четыре по земному времени. Он еще не дошел и до
скорости света. Там, где он находился, вообще ничего не могло произойти.
Наверное, это какая-то ошибка.
Я перевернул лист, чтобы прочитать подробности - на второй странице.
Там, в рамке, было сообщение с "Санта Марии": "(Официальное) Сегодня в 0334
по Гринвичу МЗК ьВаска да Гама" (Ф. Д. П. 172) прекратил выходить на связь.
В этот момент действовали две специальные линии связи, одна с Землей, одна с
ьМагелланом". В обоих случаях связь прекратилась без предупреждения, посреди
сообщений, в один и тот же момент приведенного времени. Корабль был
укомплектован одиннадцатью специальными связистами. Связаться с кем-либо из
них не оказалось возможным. Поэтому приходится считать, что корабль погиб со
всем экипажем".
Сообщение ФД.П. констатировало только, что контакт с кораблем утрачен.
Было еще заявление нашего Капитана и заметка подлиннее, включавшая в себя
комментарии, полученные с других кораблей. Я прочитал все это, но главное
содержалось в заголовке: "Васко" пропал, он ушел туда, куда уходят все
корабли, не возвращающиеся на Землю.
Тут до меня вдруг дошло, и я поднял глаза. Место Каза Уорнера было
пусто. Дядя Альф поймал мой взгляд и тихо сказал:
- Он уже знает, Том. Капитан разбудил его и сказал, как только это
случилось. Одно хорошо, что он не был связан в этот момент с братом.
Я не был уверен, что здесь дядя Альф прав. Если бы так случилось с
Пэтом, я хотел бы быть с ним в последний момент, ведь хотел бы? Пожалуй,
размышлял я, хотел бы. И, во всяком случае, я был уверен, что сам-то Дядя
хотел бы держать за руку свою Лапочку, если бы что вдруг случилось и она
уходила туда, откуда не возвращаются, раньше него. А Каз и его брат Калеб
были очень близки, это я знал.
В тот же день, позднее, у нас была заупокойная служба во главе с
Капитаном. Дядя Альфред прочел короткую проповедь, а мы все вместе пропели
"Молитву за Путешествующих". С этого момента мы притворялись, что и не было
такого корабля - "Васка да Гама". Притворялись.
Каз ушел с нашего стола, и мамочка О'Тул взяла его к себе ассистентом.
Каз и его брат работали в отеле до того, как их завербовал Ф.Д.П., и Каз
очень ей пригодился; поддерживать экологический баланс на корабле с двумя
сотнями людей - работенка не из легких. Господи, да просто выращивание пищи
для этих двухсот человек, не будь это даже связано еще и с поддержанием
атмосферного баланса, - серьезное дело. Одно обслуживание гидропонных
плантаций и дрожжевых культур занимало все рабочее время девяти человек.
Через несколько недель Каз уже взял на себя надзор за всеми
хозяйственными делами корабля, и мамаша О'Тул смогла полностью посвятить
свое время научным и техническим вопросам, только за камбузом она вполглаза
продолжала присматривать.
Но вообще-то говоря, и "Васко да Гама" не должен был ввести меня в
такую тоску. Во-первых, у меня там не было знакомых. Далее, если уж Каз
справился с собой и вернулся к нормальной полезной жизни, чего же тогда
я-то? Нет, скорее всего это произошло после моего дня рождения.
В нашей столовой были два календаря, вроде тех, какие висят в банках, а
под каждым из них - большие электронные часы, управляемые из вычислительного
центра. После старта и там и там было одно и то же Гринвичское время и одна
и та же дата. Потом, по мере того, как мы ускорялись и скорость наша
приближалась к световой, "проскальзывание" между "Л. К." и Землей начало
проявляться все заметнее, и часы расходились все больше и больше. Сперва мы
это обсуждали, а потом просто перестали обращать внимание на часы с земным
временем. Что толку знать, что сейчас три часа ночи следующей пятницы по
Гринвичу, если на корабле как раз обеденное время? Это вроде часовых поясов
и линии перемены дат на Земле, - вообще-то не очень интересно. Я даже не
обращал внимания на ворчание Пэта по поводу того, в какое странное время
приходится иногда работать; сам-то я стоял вахты в любое время суток.
Поэтому для меня как гром среди ясного неба, прозвучал голос Пэта,
когда он свистом разбудил меня посреди ночи и весело прокричал:
- С днем рождения!
- (Как? С чьим?)
- С твоим, придурок. Нашим. Чего это с тобой? Считать разучился?
- (Но ведь...)
- Да подожди ты. Сейчас как раз вносят пирог и все собираются петь "С
днем рождения". Я спою вместе с ними, для тебя.
Пока они занимались этими делами, я натянул штаны и прошел в столовую.
По корабельному времени была глубокая ночь, но одна лампочка там горела. При
ее свете я рассмотрел часы и календари - так и есть, по Гринвичу был наш
день рождения, а если гринвичское время пересчитать на наше, домашнее, там
сейчас как раз обед.
Но это же не мой день рождения. Я живу по другому времени, это
неправильно.
- Задул все с одного раза, - счастливым голосом объявил Пэт. -
Теперь-то уж мы обязательно продержимся еще год. Мама спрашивает, испекли ли
тебе пирог?
- (Скажи ей, что да.) - Ничего, конечно, не пекли, но я был не в
настроении объяснять, что и почему. Мама легко начинает нервничать, даже
если ей не объясняешь Эйнштейновскую концепцию времени. А вот Пэт мог бы и
сам понять.
Родители подарили Пэту новые часы. Кроме того, как он мне сообщил, была
еще коробка конфет, подписанная на мое имя - я разрешаю открыть ее и пустить
по кругу?
- (Валяйте.) - Я уж и не знал, то ли быть благодарным, то ли обидеться
за "подарок", которого я не могу ни потрогать, ни увидеть. Чуть позднее я
сказал Пэту, что мне надо спать и, пожалуйста, скажи всем "спокойной ночи" и
"спасибо" от меня. Но спать я не стал, я просто лежал, пока в коридорах
корабля не зажглись огни.
Через неделю на нашем столе был для меня праздничный пирог, все спели
мне "С днем рождения" и надарили - с самыми наилучшими намерениями - уйму
совершенно бесполезных подарков - много ли можно подарить человеку на борту
корабля, когда все вы питаетесь в одной столовой и все, что вам нужно,
берете с одних и тех же складов. Я встал и сказал всем спасибо, потом кто-то
заорал "Речь", а потом я танцевал с девушками. И все-таки я не чувствовал
радости от своего дня рождения, потому что тогда, несколько дней назад, у
меня уже был день рождения.
На следующий, кажется, день дядя Стив зашел ко мне в каюту.
- Где это Вы скрываетесь, юноша?
- Чего? Нигде.
- Вот и я так думаю. - Он расположился на моем стуле, а я снова уселся
на койку. - Как только я ни начну тебя высматривать, тебя всегда нигде нет.
Ты же не все свое время стоишь вахты и работаешь. Так где же ты?
Я не ответил. Где, где. Там, где я чаще всего бываю, на койке,
разглядывая потолок. Дядя Стив продолжал:
- Я уже давно понял, что, если кто-нибудь на борту корабля приобретает
привычку забиваться в угол, не надо ему мешать. Одно из двух: или он
справляется с этим сам, или он в один прекрасный день выйдет через шлюз
наружу, не заботясь о таких "мелочах", как скафандр. Как бы там ни было, он
не хочет, чтобы его трогали. Но ты - сын моей сестренки, я за тебя отвечаю.
В чем дело? По вечерам ты никогда не появляешься там, где остальные
развлекаются, физиономия у тебя вытянулась, смотреть тоскливо. В чем дело?
- У меня все в порядке. - со злостью крикнул я. Дядя Стив презрительно
выругался.
- Да ты колись, парень. Ты совсем изменился с того времени, как пропал
"Васко". Из-за этого? Нервишки сдают? Если так, то у Доктора Деверо есть
уйма синтетической отваги. В таблетках. Совсем не обязательно, чтобы
кто-нибудь знал, что ты их глотаешь - и стыдиться тут нечего, у любого нервы
могут сдать. Не хочу даже и рассказывать тебе, в какой отвратительной форме
это было у меня, когда я первый раз попал в заварушку.
- Нет, не думаю, что это страх. - Про себя я подумал, а может и
вправду? - Дядя Стив, а что случилось с "Васко"?
Он пожал плечами.
- То ли факел сорвался, то ли врезались во что-нибудь.
- Но ведь факел не может сорваться... ведь правда, не может? А
врезаться там не во что.
- Верно. И то и другое. Ну а если факел сорвался? В крохотную долю
секунды корабль вспыхнет, как этакая маленькая Nova. Легче способа умереть и
не придумаешь. Что касается второго, то все произойдет почти так же быстро,
не успеешь и заметить. Ты задумывался когда-нибудь, сколько кинетической
энергии мы набрали в эту посудину при такой скорости? Док Бэбкок говорил,
что когда мы достигнем скорости света, то станем просто-напросто, если
смотреть снаружи, плоским волновым фронтом, хотя внутри будем весело и
жизнерадостно есть картошку, ничего такого не ощущая.
- Только скорости этой мы никогда не достигнем. - Доктор тоже
подчеркивал это. Мне надо было сказать "если". Так тебя это беспокоит?
Боишься, что летим-летим, а потом - ТРАХ! Как "Васко"? Если ты этого
боишься, то подумай о том, что почти все способы умереть в своей постели
хуже. Особенно если ты будешь настолько дураком, что умрешь от старости. Я
лично надеюсь этого избежать.
Мы поговорили еще, но ни до чего не договорились. На прощание он
пригрозил, что будет вытаскивать меня из каюты, если я буду проводить там
слишком много времени. Думаю, дядя Стив пожаловался на меня Доктору Деверо,
хотя оба они яростно это отрицали.
Как бы там ни было, назавтра Доктор Деверо остановил меня, отвел к себе
в каюту, усадил и начал со мной беседовать. Каюта у него была большая,
удобная и неряшливая; он никогда никого не принимал в лазарете.
Тут я сразу поинтересовался, чем обязан. Доктор с невинным видом широко
раскрыл свои лягушачьи глазки.
- Да просто встретил тебя. Том. - Он приподнял со стола пачку
перфокарт. - Видишь? Вот со сколькими я беседовал на этой неделе. Надо же
делать вид, что я честно отрабатываю свою зарплату.
- Ну, на меня не стоит зря тратить время. У меня все отлично.
-Да я же просто обожаю зря тратить время. Знаешь, психология - отличное
занятие. Не надо, подобно хирургу, драить свои руки мылом и пемзой, не надо
заглядывать в чьи-то грязные глотки, сиди себе да притворяйся, что слушаешь,
как тебе рассказывают, что, дескать, будучи маленьким мальчиком, я не любил
играть с другими маленькими мальчиками. А теперь поговори со мной немного.
Расскажи мне все, что угодно, что тебе хочется рассказать, а я пока подремлю
малость. Если ты будешь говорить достаточно долго, я сумею отдохнуть после
покера, за которым провел эту ночь, и в то же время выполню дневную норму
работы.
Я старался и говорить, и ничего не рассказывать при этом. Пока я
усердствовал, меня окликнул Пэт. Я сказал ему позвонить потом, я занят.
Доктор Деверо следил за моим лицом и неожиданно спросил:
- О чем это ты думал?
Я объяснил ему, что это не спешно, просто брат хотел со мной
поговорить.
- Хм... Том, расскажи мне немного о своем брате. У меня как-то все не
было в Цюрихе времени получше с ним познакомиться.
И не успел я опомниться, как оказалось, что я наговорил Доктору уйму
всего про нас с Пэтом. Почему-то рассказывать ему было очень легко. Два раза
мне уже казалось, что он заснул, но как только я замолкал, Доктор
просыпался, что-нибудь спрашивал, и все начиналось сначала.
В конце концов он сказал:
- Знаешь, Том, идентичные близнецы исключительно интересны для
психолога - уж не будем говорить про генетиков, социологов и биохимиков. В
начале, когда вы происходите из одной и той же яйцеклетки, вы настолько
одинаковы, насколько это вообще возможно для биологических структур. А потом
вы становитесь двумя разными личностями. Появляются ли эти различия в
результате воздействия среды? Или тут действует еще какой-нибудь фактор?
Я немного поразмыслил:
- Вы хотите сказать "душа", доктор?
- Ммм... спроси меня лучше в ту пятницу. У людей бывают иногда
собственные, очень личные взгляды, сильно отличающиеся от их научных,
принародных мнений. Ладно. Дело в том, что вы, близнецы-телепаты, - очень
интересные объекты. Я сильно подозреваю, что сопутствующие результаты
проекта Лебенсраум будут, как и обычно, значительно существеннее планируемых
результатов.
- Какие результаты? Простите, я не расслышал.
- Что? Сопутствующие. Когда идешь накопать червей и натыкаешься на
золото. В науке происходит сплошь и рядом. Именно поэтому "бесполезная"
чистая наука значительно полезнее "практичной". Но поговорим лучше о тебе. Я
не могу помочь тебе справиться с твоими проблемами - ты должен сделать это
сам. Но давай попритворяемся немного, что я все-таки могу, надо же чем-то
оправдывать деньги, которые мне платят. Так вот, два обстоятельства очевидны
абсолютно: первое, что ты не любишь своего брата.
Я начал было протестовать, но он только отмахнулся.
- Ты слушай меня. Почему ты так уверен, что я не прав? Ответ: потому,
что тебе с самого рождения твердили, что ты его любишь. Братья и сестры
всегда "любят" друг друга, это одна из основ цивилизации, подобно любви к
родителям и родному д...
