Лион Фейхтвангер. Успех (кн.4-5)
страница №6
...ером, переживала его ненависть к человеку скроличьей мордочкой, к городу Мюнхену, ко всей Баварии. Чувствовала, как
сердце ее раздавливается камнями, испытывала тяжелое перехватывающее
дыхание чувство уничтожения. Она целиком была им. На такую проникновенную
ясность чувства при спутанности мыслей, на такие мгновения перевоплощения
в другого были способны многие жители Баварской возвышенности.
Тюверлен гулял с Иоганной, оживленно рассказывал ей что-то своим
сдавленным голосом. Разве не чудесно удалась его радиопьеса "Страшный
суд"? Он сиял. Его успех за границей не изменял ему. Приходили деньги, для
Германии того времени - огромные деньги. Не было ли у нее какого-нибудь
желания? Не купить ли ему для нее этот дом, лес, озеро? Он обменивался
телеграммами, письмами с Мамонтом. Было твердо решено, что через несколько
дней он выедет на пароходе "Калифорния" в Америку, Он сообщил Иоганне
точный день своего-отъезда, упомянув при этом, что им открыт для нее в
дрезденском банке текущий счет в долларах. Он сказал, что жаждет написать
для Мамонта обозрение, жаждет повидать Америку, повидать самого Мамонта.
Он часто поглядывал на Иоганну сбоку - искоса и лукаво. Все чаще
усмехался. "Теперь скоро появится и моя статья о Крюгере", - сказал он и
улыбнулся.
Он был очень разговорчив в эти последние дни перед своим отъездом,
говорил много любопытных, остроумных вещей по самым различным поводам. Но
о том, что касалось ее, о том, что ей так страстно хотелось услышать - о
Мартине Крюгере в о своем возвращении, - он не сказал ей ни слова. Ничего
не сказал ей и о том, что вопрос о помиловании Крюгера сдвинут с мертвой
точки. Дело в том, что когда тайный советник Грюбер сообщил в министерстве
финансов и в правлении Баварского государственного банка о намеке,
сделанном по этому поводу мистером Поттером, там выразили вначале
чрезвычайное удивление, но затем, после нескольких громких фраз о
"независимости юстиции в этой стране", все же обещали передать это
пожелание лицам, от которых это дело зависело. Во время своего пребывания
в Америке Тюверлен собирался воздействовать соответствующим образом на
Мамонта. Он радовался, что дело успешно подвигается. Он улыбнулся при
мысли, с каким облегчением вздохнет Иоганна. Сказать ей об этом он решил
только тогда, когда налицо будет официальное заявление баварского
правительства.
Иоганна в эти последние дни казалась спокойной, веселой. Однажды она
получила длинное письмо от своей матери. Дела владельца колбасной
Ледерера, в связи с усиливающейся инфляцией, шли на улучшение. Он прикупил
четыре новых магазина. Г-жу Крайн-Ледерер огорчала ее неудачная дочь. Г-н
Ледерер состоял в своем районе председателем комитета "истинных
германцев". Падчерица компрометировала его. Г-жа Крайн-Ледерер еще раз
протягивала ей руку примирения. Пусть дочь разведется со своим арестантом,
прекратит незаконное сожительство с каким-то там "чужаком". Мать в
последний раз предлагает ей очаг и кров.
Однажды, совсем неожиданно, в виллу "На озере" явилась г-жа Аметсридер.
Иоганна с приятным чувством глядела на тетку: прямая, полная, бодро
расхаживала г-жа Аметсридер по дому, высоко держала свою крепкую
мужеподобную голову, высказывала твердые, ясные жизненные сентенции.
Тюверлен весело усмехался. Иоганна, усталая, была рада присутствию
человека, знавшего о ее делах, слушала ее. Тетка считала, что Иоганна
сделала для Крюгера все, что только один человек может сделать для
другого. Но теперь - хватит! Ей нужно развестись и выйти замуж за
Тюверлена. Он, правда, порядочная блоха, но Иоганна при ее помощи сумеет
держать его в руках. Если Иоганна согласна, то она, тетка, поговорит с
Тюверленом, а то он того и гляди улетучится там, в Америке.
За два дня до отъезда Тюверлена в Гамбург, где он должен был сесть на
пароход "Калифорния", Иоганна вдруг до ужаса ясно представила себе свою
жизнь, когда Жака не будет с ней. Большая вилла станет очень пустой и
тихой. Не перебраться ли ей в Мюнхен, к тетке Аметсридер? Она, наверно,
снова займется графологией. Не решится ли она тогда проанализировать
почерк Мартина Крюгера?
Тот человек в Мюнхене сказал, что "Мессершмидт ничего не забыл". Сорок
восемь дней, сказал он, - и вот уже снова прошло пять дней. Когда Тюверлен
уедет, останется еще сорок один день. А что будет, если Мартин выйдет из
Одельсберга раньше, чем вернется Тюверлен? Жаку не следовало бы сейчас
уезжать. Неужели он этого не понимает?
Он этого не понимал.
Жизнь за городом ему больше пошла впрок, чем Иоганне. Он расхаживал -
крепкий, с широкими плечами и узкими бедрами; его резко очерченное,
изрезанное морщинами лицо загорело в обветрилось. Он поглядывал на Иоганну
сбоку, улыбаясь. Ей казалось, что он улыбается насмешливо. Он оживленно
болтал своим сдавленным голосом. Сиял. Сияя, уехал, оставив Иоганну в ее
клетке.
20. РЕКА РУР
Девятого января комиссия по репарациям установила, что Германия не
выполнила обязательств, взятых на себя по Версальскому договору. Она будто
бы преднамеренно допустила недостачу положенного количества леса и угля.
Недостача составляла полтора процента общего количества. На этом основании
французский премьер-министр Пуанкаре отправил в Рурскую область
техническую комиссию под руководством главного инженера Коста для
обследования и устранения на будущее время причин недостачи. Для охраны
комиссии вместе с ней были посланы войска в числе 61389 человек - семь
французских и две бельгийские дивизии - под командой генерала Дегутта.
Одиннадцатого января в девять часов тридцать минут утра авангард
французских войск вступил в город Эссен. Пятнадцатого января были заняты
Гельзенкирхен и Бохум, шестнадцатого - Дортмунд и Герде. Французские
войска заняли прусские государственные рудники и банки. Владельцы и
генеральные директора больших предприятий Тиссен, Шпиндлер, Тенгельман,
Вюстенгофер, Кестен, отказавшиеся поставлять репарационный уголь, были
арестованы.
Рурская область составляла самую богатую часть Германии. Под землей
залегали огромные массы угля и железа, на земле были хитроумно построенные
заводы, блестяще организованная в целях максимального использования этих
природных богатств сложная сеть железнодорожных путей для их вывоза.
Германия была индустриальной страной, Рурская область - сердцем этой
страны. Держать в своих руках Рурскую область значило держать в своих
руках сердце Германии.
Но держать в руках это сердце было выгодно лишь до тех пор, пока оно
билось. Германское правительство, вследствие понесенного в войне поражения
лишенное всякой военной мощи, бросило населению Рурской области лозунг
"пассивного сопротивления". Власти этой густозаселенной области, а также
железнодорожные чиновники отказались подчиняться распоряжениям
оккупационных войск. Крупные правительственные чиновники, бургомистры,
директора банков, железных дорог, заводов были арестованы и высланы.
Оккупационные войска попытались своими силами обслуживать железнодорожные
линии. Результат получился плачевный. Начались столкновения военных
эшелонов, много солдат погибло во время крушений. Раздраженные войска
принимали жестокие меры против всякого рода демонстрантов и подозрительных
людей. По незначительным поводам начиналась стрельба, насчитывалось немало
убитых и раненых. Были созданы военные суды. На города, в которых были
убиты французы, налагались большие денежные штрафы. К началу февраля было
забито вагонами около восьмисот километров железнодорожной сети. Паровозы,
рельсы покрывались ржавчиной, груды угля, который не удавалось вывезти,
росли, превращались в горы, въедались в поля, так как насыпать их высоко
было невозможно, во избежание самовозгорания.
В Старой Баварии не все знали, что такое Рур. Многие думали, что это
неприятная болезнь. Газетам было нелегко разъяснить баварцам, что это
река, протекающая через богатую германскую промышленную область, и что они
имеют полное основание возмущаться происходящим. Зато, поняв, они
возмутились чрезвычайно бурно.
Притоку новых людей "истинные германцы" были обязаны оккупации Рура.
Всякие искатели приключений и ландскнехты, которые после окончания войны
без дела и без заработка слонялись по стране и которым в последнее время
нечем становилось кормиться, вздохнули с облегчением. Всюду снова
заговорили об "ударе, который необходимо нанести Франции", об
"освободительной войне". Сплотились воедино военизированные
добровольческие корпуса и организации: "Гражданская оборона", "Союзы по
поддержанию порядка", "Вервольф", "Орка", "Оргеш" и как их там еще звали.
По стране разъезжали вербовщики, зазывая и заманивая в ряды
добровольческих корпусов безработных или отлынивавших от работы людей.
Целые отряды, сформированные таким путем, перевозились по всей стране,
фигурируя в глазах властей под названием "рурских беженцев". Они позволяли
себе всевозможные шутки над железнодорожными чиновниками. У одного
вооруженного отряда, следовавшего в экстренном поезде, была
сопроводительная бумага такого содержания: "Четыреста тридцать душ детей
старше десяти лет".
"Истинные германцы" утопали в деньгах. Крупная промышленность, для
которой движение "патриотов" служило не только удобным тыловым прикрытием
против требований рабочих, но и средством давления на врагов, не скупилась
на подачки. Кроме того, немало денег поступало и от некоторых разгневанных
"патриотов", сочувственно относившихся к этому движению. Слуга одного из
Виттельсбахов, укравший большую сумму, показал на суде, что значительную
часть украденного он внес в партийную кассу "патриотов". Поступали деньги
и из-за границы. Во Франции не без удовольствия наблюдали за вспышкой этой
дикой жажды реванша. Разве она не подтверждала необходимость гарантий,
продолжения оккупации?
Руперт Кутцнер заявлял в своих речах, что провозглашенный имперским
правительством "единый фронт всего народа" - гнусный и мерзкий обман.
Только решительные действия могут повести к победе. Время, остающееся до
выступления против французов, нужно использовать для борьбы с внутренним
врагом. Стоит только уничтожить его - и Германия мигом станет вновь
мировой державой. Главная задача - это расправа с "ноябрьской сволочью".
Эту расправу нужно произвести без сентиментальностей, с неукротимой
яростью. Довольно полумер. Пассивное сопротивление - бессмыслица. Нужна
"сицилийская вечерня"! (*44) Долой говорильни революции! Нужно установить
народные трибуналы, которые выносили бы лишь два приговора: оправдание или
смерть. Нужно ввести всеобщую воинскую повинность. Штабы контрольных
комиссий врага нужно задержать в качестве заложников. Предстоит великое
национальное обновление. Раньше, чем покроются цветом деревья, придет его
пора. Да восстанет народ, да грянет буря!
Подручные вождя в своих речах шли еще дальше. Министерские головы,
говорили они, скатятся на песок. "Истинные германцы" не сложат оружия,
пока на каждом фонаре не будет болтаться одна из "красных ноябрьских
свиней". С капустой сожрут они головы берлинского еврейского
правительства.
Открыто, с большой пышностью, под звуки песен и музыки проводили
уличные шествия "истинные германцы". Правда, в свои ударные части они
принимали и немало совсем молодых людей, даже двенадцатилетних школьников.
Правда, в их рядах было немало всякого темного сброда, и власти под
давлением министра Мессершмидта, несмотря на свои симпатии к "истинным
германцам", бывали вынуждены задерживать и осуждать то одного, то другого
из них за тяжкие преступления против собственности. Однако в отношении
численности и снаряжения военные силы Кутцнера представляли собой
значительную величину. Вождь принимал парады. Прислонившись к своему
автомобилю, он безучастным взором следил за отрядами, проходившими мимо
него парадным маршем. Он стоял, скрестив на груди руки, в той самой позе,
в какой актер Конрад Штольцинг когда-то изображал Наполеона, героя комедии
"Приказ императора", написанной французским драматургом Скрибом.
Грозно по всей стране звучали слова: "Раньше, чем покроются цветом
деревья!" На улицах города Мюнхена появлялось все больше людей с зелеными
мешками, так называемыми рюкзаками, за спиной и в шляпах с торчавшими
сзади кисточками из меха серны, напоминавшими кисточки для бритья, -
крестьяне из окрестностей, мечтавшие устроить второе "освобождение
Мюнхена". На Штахусе часто собирались группы людей, горячо о чем-то
споривших. "Раньше, чем покроются цветом деревья!" - вопили "патриоты" и
избивали без разбора всякого, кого считали своим противником. По проезжей
дороге от Шлирзее в Мисбах брели двое молодых ремесленников и пели: "Алые
бутоны нам счастье принесут". - "Пока не покроются цветом деревья!" -
завопили шедшие навстречу "патриоты" и накинулись на них. Им послышалось:
"Алые знамена спартаковцы несут..." (*45)
Противники тоже не все сносили безответно. Время от времени, несмотря
на превосходство вооружения "патриотов", избивали и кое-кого из них. В
Австрии рабочие подвергли обыску поезд, в котором Феземан ехал на свидание
со своими венскими единомышленниками, и генералу, укрывшемуся в уборной
при своем купе, пришлось пережить несколько неприятных часов. В рейхстаге,
в баварском ландтаге, в своих партийных организациях социал-демократы
выражали возмущение творящимися беззакониями, но ощутительных результатов
их выступления не имели. Один только Мессершмидт время от времени
добивался проведения более крутых мер по отношению к бесчинствовавшим
"патриотам". Кабинет не верил: Кутцнер столько раз уже возвещал о путче.
До того, как "покроются цветом деревья", было еще далеко, а пока что он
был лучшим орудием против "красных".
Между тем нужда среди городского населения возрастала с каждым днем.
Остановка работы в Рурской области была тормозом, нарушавшим весь ход
государственной машины. В деревнях, правда, жили без долгов и по мере
роста инфляции все роскошнее. Все большее число крестьян обзаводилось
автомобилями и скаковыми конюшнями. Но в городах вставал призрак голода.
Хлеб снова, как во время войны, становился недоброкачественным и вредным
для здоровья. Росло число желудочных заболеваний. Дети сидели в школах без
завтрака, нередко от голода теряли сознание во время уроков. Все шаре и
шире распространялся туберкулез. Сумма, отпущенная ландтагом для борьбы с
ним, была в сто двадцать раз меньше суммы, ассигнованной на борьбу с
ящуром. Росла смертность грудных детей. Молодым матерям, принужденным
искать постоянной работы, приходилось отказываться от кормления детей
грудью. Снова квартирами служили затхлые норы, газетная бумага заменяла
белье, картонные коробки - детские кроватки. Зима была очень холодная. В
Рурской области вырастали горы угля, но этот уголь покрывался снегом, а
большая часть Германии мерзла в нетопленных квартирах. Доллар стоил 20815
марок, булочка - 75 марок, фунт хлеба - 700 марок, фунт сахара - 1300
марок. Заработная плата далеко отставала от этих цифр.
Кардинал-архиепископ мюнхенский говорил, что дороговизна и спекуляция
пищевыми продуктами производят нынче большие опустошения, чем вифлеемское
избиение младенцев и самый лютый голод, о каком повествует библия.
А в это же время "истинные германцы" одевали служащих в своих штабах и
ландскнехтов в платье из теплого прочного сукна и кормили их обильно и
сытно.
Они пели:
Ночью нежусь я с милкой в постели,
Днем евреев луплю безопасно я.
Так толстею я с каждой неделей,
Знамя мое черно-бело-красное.
Они пели:
Пускай хоть и подошвы намажут нам икрою, -
Правителей еврейских прогоним мы метлою!
Они пели:
Сегодня за это,
Завтра за то
Пиво, жратву
Ландскнехту готовь!
21. ГОСПОДИН ГЕССРЕЙТЕР УЖИНАЕТ МЕЖДУ ФЛИССИНГЕНОМ И ГАРВИЧЕМ
Андреас фон Рейндль помолодел. Его карие выпуклые глаза не выражали уже
прежнего надменного спокойствия, его бодрая, оживленная походка не
казалась уже такой искусственной. Со времени оккупации Рура дела
разрастались, доходя до сказочных размеров, становились разнообразными и
интересными, начинали походить на те большие, полные жизни картины,
которые он любил. Что такое капитализм? Слово, пустой звук, цифра, за
которой не скрывается никакого реального понятия. Сейчас это понятие
облеклось плотью и кровью, сейчас внезапно все увидели, услышали, ощутили
на вкус, что такое "капитализм". Сейчас вдруг падение марки, хотя оно
вовсе не было изобретением каких-нибудь дельцов, оказалось гениальным
трюком, при помощи которого промышленность и сельское хозяйство, а также
государство, являвшееся их представителем, одним махом освободились от
всех своих долгов. Это капитализм сам совершил такое сальто-мортале.
Капитализм, - в обычное время абстрактная идея, доступная пониманию только
ученого экономиста, и то лишь при помощи вспомогательных понятий, -
выступал сейчас во всей своей выпуклой конкретности: даже рядовой человек
мог разглядеть его невооруженным глазом.
То, что Пятый евангелист представлял себе под понятием
"капиталистическая система", было, если сопоставить это с представлением о
том же предмете хотя бы его приятеля мистера Поттера, примерно чем-то
вроде картины художника Петера Пауля Рубенса рядом с чертежом из учебника
геометрии. Перед г-ном фон Рейндлем, всегда мыслящим предметно, вставала
какая-то огромная шевелящаяся масса, живая гора, на которой вырастают все
новые кратеры, бородавки, носы и которая, кувыркаясь, несется по земному
шару.
Удивительно было наблюдать, как это дикое, сказочное существо
разрасталось с тропической, первобытной силой. Белое лицо Пятого
евангелиста с черными до блеска усами сладострастно морщилось. Гора под
своей тяжестью хоронила мелкую буржуазию, пролетариат; дела "больших
людей", его, Рейндля, дела процветали как никогда ранее.
Притом все шло автоматически: достаточно было протянуть руку - и она
наполнялась золотом. На западе, правда, заводы и фабрики стояли, но за это
платило государство. Для того чтобы рурская промышленность могла
держаться, государство делало подарки: давало колоссальные кредиты,
получая затем долги обесцененными бумажками. Денежный поток излился на
немногочисленных владельцев шахт, домен и рудников. Благо тебе, Рейндль,
вовремя запасшийся своей долей! Нужно было сохранять самообладание,
успевать помещать деньги как следует, наличные превращать в новое
имущество, в новые заводы, в новые земельные участки. Куда девать все эти
деньги? Можно было купить на них одно из мелких немецких государств, и их
все-таки не стало бы меньше. Если рурские коллеги и шли на кратковременное
пребывание в тюрьме, они могли это делать с гордостью в сердце: родина
платила мученикам хорошие проценты.
Пятый евангелист был для таких времен человеком подходящим. Он вечно
был в разъездах - в Париже, Лондоне, Берлине, Праге. Дело шло о новом
переделе хозяйственных областей Европы. Политические деятели произносили
речи - руководство исходило из рабочих кабинетов деловых людей. А там, за
столом заседаний, сидел и г-н фон Рейндль.
Приезжая в Мюнхен, он, не считая, сорил деньгами. Обшивал, одевал,
снаряжал (сам оставаясь в тени) "истинных германцев". Руперт Кутцнер,
когда его машина встречалась с машиной Пятого евангелиста, приказывал
убавить ход, здоровался отрывистым жестом по военно-студенческому
церемониалу: один большой человек приветствовал другого большого человека.
И до г-на Гессрейтера также через разные каналы докатился поток
кредитов, которыми государство одаряло рурскую промышленность. Нежданной
бурной волной захлестнуло его богатство. В Луитпольдсбрунне, в своей вилле
на Зеештрассе расхаживал он, широко размахивая руками, и повествовал г-же
фон Радольной о неожиданном, непостижимом обилии. Загадочно намекал на
свое участие в направлении этого потока. Катарина оставалась спокойной,
говорила мало. Лучше всего, - заметила она, - было бы как-нибудь надежно
закрепить эту нежданную благодать, чтобы она так же неожиданно не ушла из
рук.
Пауль Гессрейтер засмеялся. Этот совет был бы по вкусу его друзьям из
"Мужского клуба". Пусть уж они ту часть, которая из этого потока выпадет
на их долю, обращают в твердую валюту. Пауль Гессрейтер таким выходом
удовлетвориться не может! "Если смелость в груди нарастает волной..." -
звенели в его душе слова стихотворения короля Людвига Первого.
"Королевский купец", - звенело в его мозгу. Яркие картины, фантастические
видения владели его воображением. В особенности один образ, еще в детстве
поразивший его, не покидал его головы - образ могущественного купца эпохи
Возрождения, Фуггера или Вельзера (*46), одетого в бархатное платье,
который небрежным жестом, стоя перед императором, бросает в пламя камина
пачку разорванных векселей этого самого императора.
Образ был соблазнителен, но и опасен. Г-н Гессрейтер чувствовал эту
опасность: он происходил из рода, испокон века стремившегося к твердому
обеспечению. Временами ему очень хотелось своим счастьем и планами
поделиться с Иоганной. Несмотря на ее романтическое стремление во что бы
то ни стадо помочь именно этому злополучному Крюгеру, была в ней, в этой
Иоганне Крайн, какая-то приятная ясность и твердость. В ее присутствии
ясней было видно, далек или близок берег.
Господин Гессрейтер остановился перед автопортретом Анны-Элизабет
Гайдер. Женщина с потерянным и в то же время напряженным выражением
глядела вдаль, ее шея была как-то беспомощно и трогательно вытянута. Он
тогда не преминул показать своим землякам, что он за молодец. Он и теперь
сделает то же. Если он до сих пор подражал движениям пловцов, стоя на
берегу, то теперь он готов с горячим воодушевлением броситься в мощный
поток.
В изысканной форме со множеством красочных выражений пригласил он
отужинать на Зеештрассе директоров фирмы "Южногерманская керамика, Людвиг
Гессрейтер и сын", писателе Маттеи, скульптора "Боя быков", г-на
Пфаундлера, г-жу фон Радольную и еще нескольких близких ему людей. Долго
обдумывал он, не пригласить ли и Иоганну. Ему очень хотелось, чтобы она
была здесь в тот момент, когда он решался на такой серьезный шаг. Он
написал ей ласково, любезно, пригласил ее по всем правилам вежливости.
Пришли все. Кроме Иоганны.
Господин Гессрейтер схоронил это дурное предзнаменование в самой
глубине своей души. Собрав вокруг себя всех остальных своих друзей, он
произнес довольно туманную вступительную речь и затем, широко размахивая
руками, словно загребая ими воздух, подошел к стоявшему в кабинете
прекрасному бюро в стиле "бидермайер". Там лежал проект соглашения,
связанный с переговорами, начатыми еще во время поездки с Иоганной и
касавшимися объединения с некоторыми южнофранцузскими заводами. Господин
Гессрейтер тут же подписал договор гусиным пером, которым несколько
столетий назад писал великий купец Якоб Фуггер.
После ужина, оставшись наедине с г-жой фон Радольной, он расхаживал
взад и вперед среди моделей судов, рыцарских доспехов, среди всего
любимого хлама, наполнявшего его дом, и разыгрывал перед нею крупного
промышленного деятеля. Его дела, - говорил он, - теперь не ограничиваются
одной Баварией. Они начинают носить интернациональный характер.
Нет, где им, мюнхенским скопидомам, угнаться за ним! У них не хватит на
это фантазии. Перед Катариной, раз уж не перед кем было больше, он
развернул пеструю путаницу, наполнявшую его голову романтика-баварца. Она
молча слушала. Ей нужны были деньги, чтобы вложить их в имение
Луитпольдсбрунн. Она собиралась расширить его, вести хозяйство более
современными методами. Г-н Гессрейтер после первого же намека с ее стороны
предоставил в ее распоряжение нужную сумму. Она не желала принимать
подарков: она приняла эти деньги на тех условиях, на каких рурская
промышленность брала деньги от имперского правительства.
Теперь у г-на Гессрейтера действительно были дела, требовавшие от
человека огромного внимания. Тем не менее он не пренебрегал и
обязанностями доброго мюнхенца. "Истинные германцы", например, носились с
планом - в день освящения знамен водрузить на Одеонсплаце гигантскую
деревянную статую их вождя Руперта Кутцнера, чтобы затем сверху донизу
обколотить его железными гвоздями. Кто, как не Пауль Гессрейтер,
воспротивится этому? Ну а это грандиозное национальное парадное
представление "Кровавое рождество в Зендлинге", которое г-н Пфаундлер
собирается, устроить взамен карнавала, не соответствующего серьезности
переживаемого момента. Кому, как не Паулю Гессрейтеру, было осуществить
такой проект? Он уже представлял себе, как в конце вечера на запряженной
львами колеснице появляется одетая в белое, с могучими обнаженными руками,
г-жа фон Радольная, изображающая "Баварию".
Господин Гессрейтер метался, переходя от мюнхенских забот к своим
интернациональным предприятиям и обратно. Ну вот хотя бы эта "Hetag" -
Акционерное общество гессенских фарфоровых заводов. Можно было приобрести
большую часть ее акций. Это стоило немало. "Hetag" была старинным
предприятием с прекрасной репутацией; г-н Гессрейтер колебался, не зная,
следует ли ему вкладывать в одно дело такие большие средства. Директора
"Южногерманской керамики" старались удержать его от этого шага. Искусство
"Hetag" было для заграницы чересчур солидным, Германия же, любившая ее
продукцию, не в силах была платить. Но тут в поле зрения Гессрейтера
появился лондонский делец, некто Кертис Лэнг. Мистер Лэнг был не прочь
объединиться с г-ном Гессрейтером.
После обмена телеграммами г-н Гессрейтер решился поехать в Лондон. Он
сидел в поезде в широком светло-сером дорожном пальто, в большой дорожной
шапке на голове. Бачки его были подстрижены не слишком коротко. Он был
преисполнен сознания своего значения и жалел, что нет никого из знакомых,
кому он мог бы рассказать о своих планах.
Но кого же он встретил на пароходе по пути из Флиссингена в Гарвич? Да,
этот человек с полным белым лицом и блестящими черными усами был
действительно Пятый евангелист! Г-н Гессрейтер был глубоко удовлетворен
тем, что именно этот надутый франт мог видеть, что и у других людей есть
дела с заграницей. Заговорить ли ему с Рейндлем? Собственно говоря, при
таких обстоятельствах землякам, старым знакомым, следовало подсесть друг к
другу. Но г-н Гессрейтер колебался: он был самолюбив.
Но - подумать только! - Рейндль сам подошел к нему. Он вовсе не глядел
поверх его головы, как сбывало иногда в "Мужском клубе" или в театре. Он
пожал Гессрейтеру руку, явно обрадованный встречей. Он не был так
высокомерен и недоступен, как обычно говорили о нем.
Они вместе поужинали. Приятно среди французских и английских интонаций
звучали баварские. Время прошло очень хорошо. В удачных, изящных
выражениях излагал г-н Гессрейтер свои взгляды на политику, искусство,
промышленность, свое мнение о Мюнхене и обо всем мире. Пятый евангелист
слушал его с видимым удовольствием. Когда, например, безобразие, которое
мюнхенцы учинили в Галерее полководцев, Гессрейтер попытался истолковать
как стремление из этого чудесного здания сделать "универсальный магазин
милитаристических мечтаний", Рейндль поднял бокал, с приветливой улыбкой
выпил за его здоровье. Затем, правда, г-н Гессрейтер вдруг подумал, что у
этого субъекта необычайно странный взгляд: прямо не по себе становилось от
него. Ну да, господи боже мой, у каждого из нас свои странности. Главное -
с Рейндлем есть о чем поговорить. И г-н Гессрейтер говорил. Между обоими
промышленниками, видимо, царило полное взаимное понимание.
- Вы в Лондон по делам? - немного погодя вежливо опросил Рейндль. "Вот,
представьте себе, соседушка! - подумал Гессрейтер. - Не одни только
"большеголовые", именами которых ежедневно пестрит торговый отдел в
газетах, есть и другие, которые расширяют свои дела, распространяются. И
наш брат в такое время не сидит лениво в своем углу!" Но всего этого он не
высказал. Небрежно, словно мимоходом, ответил, что он действительно едет
по делам. Он думает, - словно доверяя Рейндлю большую тайну, добавил он,
так как собеседник молчал, - совместно с мистером Кертисом Лэнгом
приобрести большинство акций "Hetag". Г-н фон Рейндль знает Кертиса Лэнга.
Порядочный человек, надежный человек, немного медлительный, осторожный.
- "Hetag", н-да... Изысканный фарфор, дорогой фарфор... Нужно иметь
очень толстую подкладку, - заметил с улыбкой г-н фон Рейндль, - чтобы при
таком большом количестве фарфора ничего не разбить.
"Странная манера выражаться у этого субъекта. Пожалуй, это даже
дерзость. Не думает ли он, что у меня недостаточно "толстая подкладка"?
Так я вот назло ему, так вот назло и куплю эту "Hetag", даже если этот
дурак англичанин и не поддержит компанию!"
Англичанин компании не поддержал. Из Дармштадта слали телеграммы:
владельцы пакета акций торопили. "Если смелость в груди нарастает
волной..." - звенело в сердце г-на Гессрейтера. "Королевский купец", -
звенело в его мозгу. Он дал распоряжение купить.
Довольный, вернулся в Мюнхен. С небрежным видом рассказывал г-же фон
Радольной, Пфаундлеру, приятелям в "Мужском клубе" о том, что по пути в
Англию встретился с Пятым евангелистом. Очень милый человек, совсем не
такой надутый, как обычно принято о нем говорить. Но у него, Гессрейтера,
конечно, больший размах. Узнав, что Гессрейтер отныне контролирует
"Hetag", г-жа фон Радольная выказала некоторое беспокойство. Пфаундлер
также, услышав об этом, окинул г-на Гессрейтера с ног до головы быстрым
взглядом своих крохотных мышиных глазок. Г-н Гессрейтер под этим взглядом
как-то неожиданно вспомнил об Иоганне Крайн. Но г-н Пфаундлер ничего не
сказал. Он ограничился тем, что пожелал г-ну Гессрейтеру успеха.
Марка продолжала падать, доллар лез прямо в небо. Большие предприятия
глотали, причмокивали, выбивались из сил, не успевали всего переварить.
"Hetag" благоденствовала, "Южногерманская керамика" процветала. Все
бешенее кувыркалась гора, все неудержимее вздувался поток. Г-н Гессрейтер
бросился в него, как опытный пловец. И волны несли его, он плыл.
22. ХАРАКТЕРНЫЕ ФИЗИОНОМИИ
Кленку занятие Рурской области доставило глубокое внутреннее
удовлетворение. Разве не ясно стало сейчас, что все прекрасные разговоры о
мирном разрешении спорных вопросов были просто вздорной, мошеннической
болтовней? Из-за недостачи каких-нибудь полутора процентов враг позволял
себе такое неслыханное насилие! Кленк всюду носил с собой фотографию:
французские солдаты, вступив в Эссен, нагло, засунув руки в карманы,
торчат перед своими броневиками, - победители, властители над жизнью и
смертью побежденных. Это была возмутительная картина, он возмущал ею свое
сердце и сердца других.
Открыто теперь предоставил он всю свою необузданную силу в распоряжение
партии. "Пассивное сопротивление" - дурацкий лозунг людей, не знающих, что
сказать, уловка кабинета министров, не находящего выхода из положения. С
треском рухнет это берлинское правительство, подточенное собственной
жалкой никчемностью. Он верил сейчас в обновление Германии, исходной
точкой которого будет Мюнхен. Оживился, готов был работать за троих. Не
терял при этом способности ориентироваться в событиях. "Раньше, чем
покроются цветом деревья" - это был поэтический лозунг для кипящей
народной души. Ударить надо только тогда, когда экономические и
политические предпосылки будут сулить не менее пятидесяти одного процента
шансов на успех. Уловить этот момент - вот его-задача.
Кленк расцветал. От этого огромного баварца исходило какое-то обаяние,
действовавшее на его врагов. Даже по отношению к своей жене, высохшей
старой козе, он бывал теперь грубовато приветлив. Словно невзначай
завладел он снова и Инсаровой, в которой видел одно из средств управлять
волей вождя по своему усмотрению. Теперь уж никакая почечная история не
станет поперек его дороги. И сына своего Симона, парнишку, он вызвал
теперь в Мюнхен, устроил его в штабе "истинных германцев". Симон Штаудахер
с восхищением взирал на отца. На своей новой службе ему часто приходилось
встречаться с двумя приятелями - Эрихом Борнгааком и Людвигом
Ратценбергером. Все трое очень сдружились, вечно бывали вместе.
Затем произошла история с товарищем Зельхмайером, она сразу же сделала
Симона Штаудахера одним из наиболее популярных вождей юношеской
патриотической организации. В купальне Гайдгаузена Симон Штаудахер однажды
заметил молодого человека, у которого на левой руке была вытатуирована
индийская эмблема плодородия, а на правой - коммунистический герб: серп и
молот. Среди "патриотов" были люди, раньше числившиеся коммунистами. Этот
парень, видимо, когда-то чрезмерно понадеялся на прочность своих
убеждений, и теперь вот, так как легче было переменить мировоззрение, чем
кожу, он вынужден был ходить "пестрым". Симон отпустил по этому поводу
несколько сочных острот. Но тут выяснилось, что "пестрый" перешел вовсе не
слева направо, а как раз наоборот. Тогда Симон не вытерпел и решил
проучить его. Он взял парня в работу, а когда тот продолжал стоять на
своем, сгреб его и несколько раз окунул в воду. Все, что Симон Штаудахер
делал, - он делал, не жалея сил. Товарищ Зельхмайер, несмотря на то что
был членом коммунистического союза любителей плавания, "красным морским
чертом", все же очень плохо перенес знакомство с Симоном Штаудахером. Его
пришлось отправить в больницу на левом берегу Изара, где он уже побывал
однажды, когда Людвиг Ратценбергер откусил у него мочку уха. Когда затем
выяснилось, что субъект, "проученный" Симоном Штаудахером, и жертва
Людвига Ратценбергера одно и то же лицо, "патриоты" радостно и
оглушительно загоготали. Это был веселый эпизод в серьезные времена. Даже
сам вождь - ведь германская душа и в самые мрачные дни не теряла
способности к юмору! - в ближайший понедельник не преминул в своем
выступлении в "Трапезной" намекнуть на эту историю с погружением в воду.
"Каждый предатель и трус будет проучен так же, как этот гнусные
перебежчик!" - громовым голосом воскликнул он, власти тоже не без
удовольствия ухмылялись. Когда доктор Левенмауль подал на Штаудахера
жалобу, прокурорский надзор из того факта, что наборщик Зельхмайер однажды
уже был замешан в кровавую драку, сделал вывод, что он и является виновной
стороной, а потому возбудил дело против больного.
Кленк раскатисто хохотал над подвигом своего парнишки, фрукта этакого!
Вот это мальчишка, им можно было гордиться! Он пригласил его к себе в дом.
И Симон сидел среди роскошной парадной мебели, под оленьими рогами. Он был
полон свежести, живости и непосредственности, очень походил на отца. Жена
Кленка не хотела выйти. Но не тут-то было! Господин министр не стал
стесняться. С гордостью представил он ей своего подающего надежды
отпрыска. Робкая и запуганная, сидела жалкая женщина между обоими
огромными мужчинами.
Где бы Кленк ни бывал, везде и всегда излучал он доброжелательство и
приветливую веселость. Эрих Борнгаак своим подавленным видом внушал ему
искреннюю жалость. Кутцнеровские речи о деле Дельмайера были великолепны,
но потрясли лишь воздух, а не упрямого Мессершмидта. Тот стоял на своем.
Делегацию, направленную к нему "патриотами" по поводу дела Дельмайера, он
даже не принял. И все же Эрих знал, что Кутцнер - единственный человек,
способный добиться освобождения его друга. Но как заставить вождя
действовать в этом деле и дальше? При первом наступлении этот тщеславный
человек обнаруживал неимоверную энергию, но, раз промахнувшись, редко
принимался вторично за, то же дело. Если Эриху не удастся выставить
настоящее тяжелое орудие, вождь, несмотря на все свои громкие слова,
поостережется связываться с таким неприятным противником, как Мессершмидт.
Что бы ему предпринять, - спросил однажды Эрих Кленка, - что могло бы
заставить вождя исполнить его желание?
Кленк немного подумал.
- Впечатление на вождя, - сказал он наконец, - производят не заслуги, а
слава. Эрих должен завоевать себе славу среди "патриотов".
- Как же завоевать среди них славу? - спросил Эрих.
- Совершив блестящий подвиг, - ответил Кленк. И, убедившись, что Эрих,
по-видимому, не совсем понимает его, он пояснил свою мысль. Дело вовсе не
в полезности или разумности подвига. Нужен известный блеск. Пусть это
будет нечто совсем глупое, но оно должно излучать блеск. Лучше всего -
мрачный блеск. Элемент риска должен быть в таком подвиге, элемент
опасности, "северного духа", героизма, ну, словом, мрачного блеска.
Эрих Борнгаак поблагодарил. Погрузился в размышления о подвиге,
излучающем мрачный блеск.
23. КАЛИБАН
Служанка Амалия Зандгубер родилась в деревне недалеко от Мюнхена. Была
дочерью безземельного крестьянина. Подростком бежала она из печального
дома в город, поступила там в услужение. Рано начала водиться с мужчинами.
Была девушка любопытная, добродушная, легковерная и сентиментальная.
Однажды она разрешилась мертворожденным младенцем. Второй ребенок умер
вскоре после рождения. Наученная опытом, она стала вести записи с точными
датами своих встреч с мужчинами. Записывала, например: "Альфонс Гштеттнер,
Буттермельхерштрассе, 141; встретилась во 2-е воскресенье июля в
Английском саду за Молочным домиком". Она очень гордилась таким хитроумным
приемом. Находясь на службе у четы артистов, она вместе с ними уехала в
Северную Германию. Переменив там несколько раз место, наконец попала в
семью Клекнер. Хозяин дома, когда Амалия поступила к ним, был полковником.
Вскоре он получил повышение. Служба у такого шикарного офицера льстила
самолюбию Амалии, его повелительный, резкий голос доставлял ей какое-то
особое удовольствие. Она была беспредельно преданна своему хозяину и в его
присутствии вела себя как в церкви.
Во время войны она оставалась на службе у генеральши. Генерал Клекнер,
так же как и генерал Феземан, после окончания войны несколько недель нигде
не показывался. Когда Феземан переселился в Мюнхен, Клекнер последовал за
своим другом, которого глубоко чтил. Таким образом и служанка Амалия
Зандгубер снова вернулась в Мюнхен. Она была уже не так молода: ей было
около тридцати шести лет. Она радовалась, слыша снова, после столь долгого
промежутка, звуки родного говора. Она понимала, что говорят вокруг нее, и
все понимали ее. Мужчины тоже понимали ее; она была плотная, ловкая и
очень покладистая девица.
У генерала Клекнера бывали в доме многие из вождей "истинных
германцев". Разговоры велись с наивной откровенностью. От прислуги ничего
не скрывали, тем более - от такой преданной служанки, какой была Амалия
Зандгубер. Речь шла об организациях, восстаниях, приказах, о планах
уличных шествий и складах оружия. Служанка Амалия Зандгубер к этим
разговорам не прислушивалась, а если и улавливала случайно какие-нибудь
отрывки, то все равно ничего не понимала.
В те дни с ней связался тридцатилетний приказчик мясной лавки. Это был
крепкий, рослый парень. Амалия, по-видимому, нравилась ему. По
воскресеньям он отправлялся с ней на прогулку. Эта связь длилась дольше,
чем связи с другими ее любовниками. Она была счастлива. Жалко только, что
так редко удавалось встречаться. Она бывала свободна лишь раз в две недели
по воскресеньям. В другие дни было очень трудно урвать время и пробыть
вместе без помехи дольше нескольких минут. Теперь, правда, в доме генерала
царило небывалое оживление. Генеральша была в отъезде. Если удавалось
заблаговременно узнать, что явятся определенные посетители, тогда иной раз
можно было освободиться ночью на два-три часа. Поэтому, чтобы установить
время свидания с Амалией, молодому мяснику нужно было заранее знать, когда
именно должны явиться эти определенные посетители. Амалия была прекрасно
осведомлена. Можно было твердо назначить час встречи.
"Истинные германцы" заметили, что в левых кругах были точно осведомлены
о том, кто бывает в доме генерала Клекнера и когда именно происходят там
собрания. Особенно серьезного в этом ничего не было: генерал был вправе
принимать кого ему заблагорассудится. И все же становилось несомненным,
что в доме генерала - предатель. Слово "предатель" пользовалось особым
успехом в кругах "истинных германцев". Один из романтических параграфов
устава организации гласил: "Предатели уничтожаются тайным судилищем".
"Тайное судилище" было организацией, существовавшей в Германии в средние
века, - организацией, ставившей себе задачей восполнить недостатки
громоздкого официального средневекового судопроизводства и заменить его
более скорой и в то же время более соответствующей народным настроениям
формой юстиции. Движение "патриотов" вновь призвало к жизни этот институт,
но в несколько новой форме - с явным налетом влияния приключенческих
романов об индейцах, - превратив его в жутко-романтическую организацию,
устранявшую по приказу каких-то неопределенных начальствующих лиц всякого,
кто приходился ей не по вкусу. От руки этого мрачного судилища,
являвшегося неотъемлемой частью организации "истинных германцев", пало в
Германии несколько сот человек. Кое-кто из "патриотов" стал высказывать
подозрения по адресу служанки Амалии Зандгубер, которая, по-видимому, была
виновницей предательства в доме генерала. Когда же после одного из
собраний у генерала властям было выдано местонахождение склада оружия
"патриотов", так что их агентам в полиции лишь с большим трудом удалось
своевременно спасти нужное партии оружие, "тайное судилище" недолго думая
приговорило служанку Амалию Зандгубер к смерти. Генералу об этом ничего не
сообщили. Достаточным доказательством вины было сочтено уже одно то, что
ее видели в обществе приказчика мясной лавки, принадлежавшего к
коммунистической партии.
Исчезновение то одного, то другого из людей, приговоренных "тайным
судилищем" к смерти, в последнее время стало привлекать внимание
общественности. В левых газетах появились возмущенные статьи. Власти
вынуждены были поставить "патриотам" на вид, что они не смогут дольше
оставаться безучастными. Таким образом, приведение в исполнение приговора
над служанкой генерала представляло некоторый риск. Перед Эрихом
Борнгааком открылась возможность совершить сверкающий мрачным блеском
подвиг. Он взял на себя поручение покончить с девицей Зандгубер при
соблюдении необходимой тайны, но все же так, чтобы ее смерть послужила
должной угрозой всем предателям.
Генерал Клекнер держал несколько собак, которых Амалия Зандгубер время
от времени должна была выводить на улицу. Да и кроме того, любопытной и
болтливой девушке часто представлялся случай под предлогом какого-нибудь
поручения вырваться на короткое время из дому. Генерал жил в районе,
застроенном виллами, в тихой аристократической части города. Дома стояли
поодаль друг от друга, окруженные садами. Улица была мало оживлена, так
что каждое новое лицо привлекало к себе внимание. В последнее время
внимание Амалии стал привлекать красивый молодой парень в кожаной
шоферской куртке. Стоило ей выйти на улицу, как он оказывался тут как тут
и вертелся около нее, очевидно стесняясь заговорить. Она ободряюще
улыбалась ему, и в конце концов он решился раскрыть рот и заговорил, хотя
и несколько беспомощно, но все же не без грубоватой галантности. В отличие
от местных обычаев он не перешел сразу же в решительное наступление.
Прошло несколько дней, а ничего еще не случилось. Такое поведение казалось
служанке особенно джентльменским. Кроме того, она испытывала какую-то
почти материнскую нежность к этому юноше, по-видимому так мало искушенному
в вопросах любви. Мясник, правда, предостерегал ее, говоря, что у этого
парня хитрая, настоящая "истинно германская" рожа и что пусть она будет
осторожна: от этих людей хорошего ждать не приходится. Он полагает, что
этот тип подъезжает к ней с какими-нибудь определенными целями и эти цели,
должно быть, весьма мало похожи на то, что себе в мечтах рисует Амалия. Но
девица Зандгубер решила, что речи мясника продиктованы ревностью. Она
радовалась, что все еще привлекает кавалеров, и когда юноша в кожаной
куртке предложил ей в один из ближайших вечеров проехаться с ним на
автомобиле в Штарнберг, она, сияя, согласилась.
К сожалению, в автомобиле они оказались не одни. Юноша в кожаной куртке
(его звали Людвигом), к своему великому сожалению, не мог отказать двум
приятелям, которые помогли ему достать автомобиль, прихватить их с собой
на прогулку. Один из приятелей был особенно шикарен и франтоват, настоящий
джентльмен. Второй меньше понравился Амалии. Это был неуклюжий, какой-то
словно заспанный человек, и, в то время как шикарный, здороваясь,
поцеловал краснеющей Амалии руку, второй лишь скользнул по ней тяжелым
взглядом и едва кивнул.
Выехали поздно вечером. Дул южный ветер, - совсем незаметно было, что
уже декабрь. Почти весь снег стаял. Приятели устроились на переднем
сиденье. Амалия и Людвиг расположились в глубине автомобиля. Это был
прекрасный лимузин, и Амалия гордилась и своим Людвигом и поездкой. Все же
ей было не так весело, как она предполагала раньше, так как мешало
присутствие посторонних. Хорошо, конечно, что Людвиг не был так настойчив,
как другие ее поклонники, но все-таки ему следовало бы быть более
разговорчивым. Правда, сидевшие впереди были еще более молчаливы. Ехали
медленно по направлению к югу, миновали предместье Зендлинг, приближаясь к
обширному, редкому и малолюдному Форстенридовскому парку.
Да, тем, впереди, - Эриху Борнгааку, сидевшему за рулем, и боксеру
Алоису Кутцнеру, - не о чем было разговаривать друг с другом. Ведь все
было уже переговорено. Боксер тупо глядел на дорогу, которую свет
автомобиля выхватывал из темноты. В эту декабрьскую ночь он обливался
потом, южный ветер душил его. Он был рад, что наконец-то перед ним
открывается возможность действовать - нечто реальное. Слишком уже
затянулась история с королем Людвигом II. Мальчишки болтали, сыпали
обещаниями, а старый властитель все еще томился в тяжелом и унизительном
заточении. Когда Эрих предложил ему участвовать в устранении предателя, он
с радостью согласился. Хоть и не разберешь, кто в чем, - все они, вся эта
банда предателей, виноваты в том, что король взаперти. Наконец-то хоть
что-нибудь произойдет, наконец-то понадобился и Алоис Кутцнер, его сила,
его руки! Иметь возможность схватить кого-то за горло, выжать из него
красный сок - это было приятно, в этом было облегчение.
Девица Амалия Зандгубер сидела рядышком со своим Людвигом. Она всунула
свою руку в его, но он как-то слабо реагировал на ее ласку. Он ведь всегда
был так стеснителен. Сегодня же он был особенно молчалив. Возможно,
потому, что ему сейчас вспомнился его отец и то, как он мальчиком мчался с
ним в темноте по этому лесу, пугая королевских кабанов. Но Амалия не знала
этого.
- Как жаль, что мы не одни, - проговорила она.
- В компании всегда веселей, - уклончиво ответил он.
- Да, конечно, - согласилась она. - А все-таки жаль.
Прекрасная ровная дорога была пустынна в этот вечер: дул сильный южный,
щекочущий нервы ветер. Лишь изредка попадались навстречу экипаж или
велосипедист. А тут вдруг, проехав мимо лесничества, машина свернула с
широкой проезжей дороги на какую-то боковую, размокшую от талого снега.
Автомобиль покачивался, вокруг него взлетали брызги грязи.
- Куда же он едет? - спросила девушка. - Я думала, что мы едем в
Штарнберг.
- Отсюда можно ближе проехать, - сказал Людвиг.
- Да разве он здесь проберется? - забеспокоилась Амалия.
Пробраться, по-видимому, было невозможно; так как автомобиль
остановился. Сидевшие впереди соскочили на землю.
- Что случилось? - спросила Амалия. - Я заранее могла бы сказать
господам, что мы здесь не проедем.
- Если захотим, то доберемся куда нужно, - сказал неуклюжий,
полусонный. Амалии он нравился все меньше и меньше. Франтоватый вообще
ничего не ответил.
- Так в чем же дело? - настаивала девушка. - Ведь для того, чтобы
добраться до Штарнберга, нам нужно вернуться назад на дорогу.
- Наплевать на Штарнберг! - мрачно произнес боксер, вспомнив при этом
об озере, в которое будто бы бросился его любимый король.
- Выходите все, господа! - весело крикнул франтоватый. - Вы увидите,
барышня, здесь гораздо уютнее.
- Да, - вмешался теперь и ее Людвиг. - Здесь будет хорошо.
Девушка растерянно оглянулась.
- Как так - уютно? - спросила она. - По-моему, здесь ужасно неуютно.
Всюду грязь. Где же здесь можно присесть? А только шагнешь - и будут
полные башмаки воды и грязи.
- Дело в том, что у меня в двух шагах отсюда охотничий домик, - сказал
франтоватый и улыбнулся своими алыми губами, полуоткрыв белые зубы. - Там
все приготовлено для скромного ужина. Мне доставило бы особое
удовольствие, если бы барышня оказала мне честь, - и он дерзко и
настойчиво поглядел на нее своими голубыми властными глазами. Поддаваясь
очарованию джентльменских манер и уже почти соглашаясь, Амалия
нерешительно взглянула на Людвига. Но это скорее было уже проявление
кокетства, чем сомнения.
- Итак, в путь! - сказал Людвиг. - Нечего тут долго ломаться!
Он выскочил из автомобиля. Амалия последовала за ним, ступила на
мокрый, скользкий снег, кокетливо вскрикнула и с досадой сказала, что
погода прямо свинская.
Франтоватый и Людвиг подхватили ее с двух сторон под руки. Неуклюжий,
тяжело ступая, шагал сзади. Так они двинулись по узкой тропинке, ведущей в
глубину леса. Густо окрашенные облака мчались по небу. Справа и слева
порывами дул сильный теплый ветер. Узкой кр...
