Лион Фейхтвангер. Успех (кн.4-5)
страница №10
...вычайное положение. Короли промышленности заставили берлинский кабинетвыступить с оружием против рабочих правительств в Саксонии и Тюрингии,
созданных в полном согласии с конституцией. Рейхсвер вступил в Дрезден, в
Веймар, объявил социалистические правительства низложенными, штыками
прогнал министров с их постов. Некоторые крупные промышленники и военные
выступили в качестве диктаторов. По всей Германии царили брожение,
произвол, смятение и нужда. Курс доллара карабкался вверх, достигая цифр,
которые для обыкновенного человека были пустым звуком. Фунт хлеба стоил
миллиарды.
"Истинные германцы" в Мюнхене торжествовали. Разве не предсказывали
они, что берлинские методы управления повергнут в хаос всю страну? Г-н
Кутцнер расцвел, забыл весеннюю неудачу. Инстинкт вождя не обманул его.
Теперь только пришло время: не весенний цвет, а первый снег был подходящим
моментом для похода на Берлин.
Сидя в своем дворце на Променадеплаце, внимательно приглядывался к
происходящему Франц Флаухер. Опять этот Кутцнер начинает шевелиться. Не
понял он разве еще, кто маршал, а кто барабанщик? Правда, американский
заем не дал таких заметных результатов, каких ожидал от него
государственный, комиссар, но скрытое его действие еще продолжалось.
Опираясь на него, он завоевал диктатуру, а вместе с его постом выросли и
его силы.
С еще большей страстью, чем в открытую борьбу с Берлином, вступил
Флаухер в тайную борьбу со своим непокорным барабанщиком. "Истинные
германцы" хотят использовать слабость имперского правительства в своих
собственных целях? Погодите. Это Флаухер лучше сумеет сделать, ему здесь и
книги в руки! С крестьянской хитростью перехватил он наиболее эффектные
пункты программы "истинных германцев" и сделал их своими. Перехватил
ветер, надувавший их паруса. Они расточали громкие фразы о своем походе на
Берлин, он - действовал. Отменил в пределах Баварии объявленное берлинским
правительством для всей Германии чрезвычайное положение, объявил взамен
свое собственное, баварское. Правил опьяняясь властью. Задержал в Баварии
золотые запасы, которые Государственный банк хотел перевезти из Нюрнберга
в другие казначейства. Провел приказом пониженные цены на пиво. Выселил из
Мюнхена, наперекор представлениям имперского министра, большое число
издавна проживавших там евреев. Берлинское правительство не посмело
вступиться. В Саксонии и Тюрингии оно имело дело с изголодавшимися
рабочими. Баварию же грудью своей защищали объединенные силы
могущественной реакции. Флаухер, видя пассивность, проявленную Берлином,
осмелел, просто отказывался проводить в жизнь в пределах Баварии
распоряжения имперского правительства. Общегерманское военное министерство
за грубые выходки запретило мюнхенскую газету "патриотов" - "Фатерлендишер
анцейгер", поручило командующему мюнхенского военного округа провести в
жизнь это запрещение. Баварский генерал, по распоряжению Флаухера, бросил
приказ своего берлинского начальника в корзину. Берлин освободил генерала
от обязанностей командующего. Генерал не подчинился и этому распоряжению.
Убежденный в бессилии Берлина, Флаухер осмелился наконец на решительный
шаг. Назначил уволенного Берлином генерала баварским главнокомандующим,
приказал привести баварские войска к новой присяге: они должны были
присягнуть ему, Флаухеру. По радио, через эфир возвестил он всему свету,
что имперское правительство находится в плену у марксизма, что оно
сознательно стремится подавить политическую самостоятельность союзного
баварского государства, что оно в течение ряда лет подавляло национальные
чувства. Бавария, крепчайший устой исстрадавшейся Германии, не намерена
больше терпеть такое угнетение и принимает бой, навязанный ей Берлином. На
другой день он торжественно принял новую присягу от всех войск,
находившихся на баварской территории: они присягнули баварскому
правительству как верному хранителю интересов германского народа.
В его массивной квадратной голове ликующе звучало: "Te deum laudamus!"
[Тебя, бога, славим (лат.) - начальные слова католического гимна]. Кутцнер
для торжества национальной идеи сочинял лозунги. Он, Флаухер, создал для
этой цели армию. Кто же после этого был маршалом, а кто - барабанщиком?
Кутцнер бесился. Мало того, что Флаухер, этот честолюбивый пес, украл у
него его лозунги, он собирается теперь вырвать из-под самого его носа и
венец всего плана - национальный путч. Не выгорит, дружочек! Не так-то
легко сдастся Кутцнер Руперт. Теперь начнется состязание; увидим, кто
первый успеет подготовиться. Кутцнер совещался с сотрудниками своего
штаба. Долго оттягивать было не к чему: все было и так почти готово. Был
назначен новый "день освобождения", и на этот раз имелась в виду уже
генеральная репетиция: 9 ноября под напором красных псов была разрушена
старая империя, и 9 же ноября нынешнего года, в пятую годовщину ее
разрушения, вновь должна она воскреснуть.
Флаухер, сидя в своем желтом дворце на Променадеплаце, внимательно
глядел, усмехался. Пусть Кутцнер спокойно снаряжается и ждет, пока армия
перейдет на его сторону. Долгонько ему придется ждать: в этом отношении
все меры приняты. В решительный момент не армия перейдет к Кутцнеру, а
сколоченные с таким упорством отряды Кутцнера перейдут к нему, Флаухеру. С
улыбкой, уверенный в себе, наблюдал государственный комиссар за тем, как
"истинные германцы" вели приготовления к своему выступлению. Ядром
национального подъема была армия, а она принадлежала ему. Она была
сильнее, чем казалась на первый взгляд: с ней перемигивались еще шесть
других дивизий рейхсвера. Если дойдет до дела, то господам берлинцам не
рекомендуется особенно крепко уповать на свои войска. Уже сейчас
главнокомандующий рейхсвером в секретном приказе боязливо заклинал своих
командиров удалять из армии всех офицеров, занимающихся политикой. Флаухер
улыбнулся с еще более глубоким удовлетворением. Прекрасен был для него
этот октябрь, полный улыбок и уверенности.
В ноябре внезапно ветер переменился. Флаухер понял это, встретившись в
"Мужском клубе" с Пятым евангелистом.
- Я слышал, - произнес тот своим высоким, жирным голосом, - я слышал,
что физиономия господина Кутцнера перестала нравиться вам, господин
государственный комиссар? Я тоже решил больше не вкладывать денег в этого
господина.
Флаухер, как ученик, внимательно глядел прямо в рот говорившему,
потирая рукою где-то между шеей и воротничком.
Он плохо разбирался в экономических вопросах, но то, что небрежное
замечание этого проклятого Рейндля весило больше тысячи кутцнеровских
демонстраций, - это он знал хорошо. Очевидно, на Руре трубили отбой.
Германская промышленность спелась с французской, и к путчу аппетит пропал.
Капитал холодно поворачивался спиной к сторонникам государственного
переворота и милитаризации. Флаухер напряженно размышлял. От этих
размышлений его четырехугольное лицо совсем поглупело. Если деньги
отступали, то и армия его была уже ни к чему, и как бы ему самому еще не
дождаться "весеннего цветенья"! "Я тоже решил больше не вкладывать денег в
этого господина..." Если полученный только что дружеский толчок в бок
сопоставить с некими секретными донесениями из Берлина о тамошних
настроениях, к которым он до сих пор относился без должного внимания, -
тайный приказ командующего рейсхвером перестанет казаться боязливым.
Чертовски неприятная история! Он слишком далеко зашел, перенял слишком
много лозунгов "истинных германцев". Если сейчас эта скотина Кутцнер
выступит, вину свалят на него; тогда он, маршал, полетит вместе со своим
барабанщиком. Эх, черт, в какую неприятную историю он влип! Всю ночь,
расхаживая со своей таксой взад и вперед по низким комнатам, среди
плюшевой мебели, он охал и потел. Все, что он делал, он делал не под
влиянием гордыни, а во славу Баварии и господа своего. Не может быть,
чтобы небо так жестоко покинуло его. Он опустился на стул в полном
отчаянии.
И вот небо все же оказалось на его стороне: оно ниспослало ему план. Он
откажется от собственного путча и утихомирит своего барабанщика Кутцнера.
Но за это он выговорит оплату. Даже из этой неудачи выжмет он пользу для
своей родины. Продаст Берлину свой отказ от выступления. Потребует
компенсаций. Выторгует льготы, которые укрепят находящиеся под угрозой
баварские права на государственную самостоятельность. Удовлетворенный лег
он в постель, спал сладко, без сновидений.
Сразу же на следующее утро принялся он за работу. Отменить свой
собственный путч было нетрудно. Баварская армия была целиком в его руках.
Так же, как она была готова вместе с ним совершить переворот, так же была
она готова вместе с ним вернуться в подчинение имперскому правительству;
Но снова отставить а угол людей Кутцнера, барабанщика и его молодчиков, -
это было далеко не так просто. Те зашли далеко, рвались в бой, их уже
невозможно было удержать. Да и времена оставалось мало. Он не знал, когда
именно Кутцнер намерен выступить, но знал, что это вопрос дней. Выиграть
время - вот в чем сейчас было все дело.
Он решил схитрить, созвал к себе руководителей всех боевых организаций.
Клялся им, что у него одна с ними цель. Выразил одновременно некоторые
опасения относительно политического положения в Берлине. Тамошний
рейхсвер, конечно, можно будет склонить к тому, чтобы он примкнул к ним,
но сейчас он еще недостаточно подготовлен. Речь идет о самой
незначительной отсрочке, но сколько-то времени нужно, нужно обождать.
Соратники Кутцнера отвечали с издевкой. Господин генеральный
государственный комиссар однажды уже стал движению поперек дороги. Не
забыто еще время, когда "покрылись цветом деревья". Неужто и теперь им
разыграть трусов? Да, но ведь у него такие же цели, как и у них, -
плакался Флаухер, - только время еще не приспело. Отсрочка, хотя бы на
неделю отсрочка!
Вождь ландскнехтов Тони Ридлер отвечал упрямо и зло, гаулейтер Эрих
Борнгаак - с явной насмешкой. Чего ради, если к 9 ноября все будет готово,
откладывать до 16-го?
- Хоть три-четыре дня отсрочки! - молил Флаухер.
Кутцнер был все время странно молчалив. Он сидел мрачный, скрестив руки
на груди, всей позой своей и выражением лица подчеркивая роковое значение
момента. Но вот он поднялся. Хорошо, - заявил он, - они согласны ждать еще
три дня. Его соратники громко запротестовали. Они будут ждать до 12-го, -
обрывая разговор, громко и властно заявил вождь.
В ту же ночь собрал он всех своих ближайших помощников на военный
совет. В то время как Флаухер изощрялся перед ними, - сказал он, - на
него, Кутцнера, нашло просветление. На 8 ноября Флаухером было назначено в
"Кабаньей туше" большое собрание, на котором он должен был выступить с
программной речью о создавшемся положении. Так вот на этом именно
собрании, в ночь с 8 на 9 ноября, он, Кутцнер, и Провозгласит национальную
революцию. С оружием в руках заставит он Флаухера сказать "да" или "нет".
Если государственный комиссар действительно стремится к народному подъему,
ему, таким образом, облегчат возможность совершить "прыжок".
- Я, впрочем, думаю, - доверительно добавил Кутцнер, - что Флаухер
потребовал отсрочки только для того, чтобы обмануть "истинных германцев" и
опередить их. Но не на таковского он напал! Кутцнер на такую удочку не
попадется. Он и не думает дальше поддаваться на обещания. Его согласие на
отсрочку до двенадцатого - просто северная хитрость, дозволенная, более
того - необходимая во имя блага отечества.
С полной серьезностью еще раз спросил он своих помощников, все ли
готово. С полной серьезностью все военачальники ответили утвердительно.
Один из них добавил, что если и политические приготовления закончены в той
же мере, что и военные, то все в порядке. Кутцнер с укором взглянул на
него. Ни слова не ответил дерзкому. Таинственно-величественным жестом
указал на запертый ящик стола, где хранились планы. Все поднялись со своих
мест. В ночь с 8 на 9 ноября, - заявил он, - он перейдет Рубикон.
6. КОРИОЛАН
Отто Кленк в одиночестве сидел в своем охотничьем домике. Он
действительно выдержал характер: все лето и осень прожил вдали от Мюнхена.
Сидел в Берхтольдсцелле, в обществе одной только стареющей экономки
Вероники, матери Симона. Жене его было ведено стеречь мюнхенскую квартиру:
он не терпел ее присутствия в Берхтольдсцелле. Но что сегодня, в день
своего рождения, когда ему минуло пятьдесят лет, он будет один сидеть в
горах, в своем охотничьем домике, - это он полгода назад не счел бы
возможным. В те времена он скорее готов был бы предполагать, что вся
Германия будет праздновать этот день как юбилей своего спасителя.
И вот он сидел, глядя на окутанные туманом горы, дымил короткой
тирольской трубкой, усмехался. Сегодня был день, подходящий для подведения
итогов. Если бы сейчас его прихлопнуло, если бы сейчас ему пришлось
собираться на тот свет, - много ли он упустил за свои пятьдесят лет, во
многом ли ему следовало бы раскаяться? Ни в чем не приходится ему
раскаиваться. Как бы он на все стороны не выворачивал свою жизнь, - это
была великолепная жизнь, и он мог, утверждая это, не понижать голоса. Он
был баварец, человек с гор. Бавария и современная эпоха плохо уживались
вместе - тем хуже для современной эпохи. Кленк - это Кленк, и пишется -
Кленк. Он был доволен, что не принадлежит к скользкой мрази, населяющей
остальной мир.
Его книги, его горы, его лес, его егерь, он сам - лучшей компании не
подобрать. Совсем неплохо побыть одному. Ему вспоминалась охота в
итальянских горах. Горный козел - совсем неглупое животное. Некоего Симона
он, правда, охотно сегодня видел бы здесь у себя. Но просить его, звать
его - вот этого он не мог заставить себя сделать. Когда он поссорился и
порвал с "патриотами", он хотел забрать с собой и Симона, подальше от
"патриотов", вот сюда, в Берхтольдсцелль. Но этот фруктец Симон не
пожелал. Ему нравилось в Мюнхене, он и не думал киснуть в деревне. Когда
Кленк вспылил и приказал ему повиноваться, он также вспылил, уперся на
своем. Заявил четко и ясно: силой никто не может заставить его что-либо
сделать. Если старику угодно разыгрывать обиженного, то это его личное
дело. Кленк поднял руку, но удержался. Несмотря на гнев, он все же
радовался тому, что его детеныш весь пошел в него; То же красновато-бурое
лицо, те же глаза, белок которых отливал коричневым, та же грубая сила.
Вот он стоит на своей горе - огромный, в поношенной охотничьей куртке
поверх белоснежного белья, вытянув шею с костистой, поросшей скудной
растительностью головой, - второй Кориолан (*54). Он ждал, что страна
позовет его, и ждал, что "патриоты" позовут его, и заранее наслаждался,
представляя себе, как он всем им утрет нос. С напряженным вниманием
наблюдал он за тем, как Флаухер борется с Берлином, как Кутцнер борется с
Флаухером. Поздно, почтеннейшие господа! Рейндль вас не дожидался. Он
давным-давно отъехал: история на Руре ликвидирована, вы опоздали к поезду.
Надо было раньше подняться, почтеннейшие господа!
Из охотничьего домика Кленк вернулся к себе домой, в Берхтольдсцелль.
Сильный жар исходил от огромной изразцовой печи, наполнял большую, просто
обставленную комнату. Он сидел на деревянной скамье, сильно дымил трубкой.
Включил радиоприемник, чтобы узнать последние новости. Вероника подавала
на стол. Он ел с аппетитом, обильно. Пил. С тех пор как он находился в
Берхтольдсцелле, он перестал опасаться за свои почки. После еды он долго
сидел на месте, отдаваясь легкой дремоте. Не было ли телефонного звонка?
Не спрашивал ли его кто-нибудь? Нет, никто не звонил. Ни Флаухер, ни
Кутцнер не вызывали его.
Хорошо быть одному. Но нельзя же целый день сидеть и ждать провала
"истинных германцев"! Он побранился с Вероникой. Взял одну из своих книг и
отправился в лес. Сидя там на пне, читал он о праве и
культурно-исторической логике, задумывался, чертил на полях насмешливые
замечания.
Но кто же эти двое, что идут сюда? Этот молодцеватый господин и хрупкая
дама? Ах, дьявол! В его мозгу зазвучали глухие удары литавр из любимой им
увертюры. Вот это действительно чудесный сюрприз ко дню рождения! Он
жаждет целиком вкусить сладость того "нет", которое он швырнет в лицо
этому субъекту.
Да, вождь решил день накануне путча провести за городом. Разве не лежал
его план, совершенно готовый, в ящике его письменного стола? Единственное,
что ему оставалось сделать, - это перед решительным ударом дать полный
отдых своим нервам. Он выехал за город, взяв с собою Инсарову, свою
секретаршу, но даже и ей не сказал, куда направляется. Только выбравшись
за пределы города, он приказал ехать в Берхтольдсцелль. Почему бы, раз у
него было время, не сделать попытки умаслить Кленка? Кленк был неглуп.
Кленк должен был признать, что когда "покрывались цветом деревья", прав
был он, вождь. Он был настроен примирительно, весьма расположен к Кленку.
Он приложит все усилия к тому, чтобы Кленк принял участие в путче. Он
хочет, чтобы Кленк был с ним. Все пойдет не так, как надо, если Кленка с
ним не будет.
Инсарова, когда Кутцнер приказал ехать в Берхтольдсцелль, сразу
просияла. Она в последнее время тесно сблизилась с Эрихом Борнгааком.
После ухода Кленка от "истинных германцев" Эрих с каждым днем захватывал в
свои руки все большую власть. Он делил свое время между лихорадочной
работой и дикими увеселениями. Инсарова восхищалась тем, как он расточал
себя. Ей нравилась циничная легкомысленная небрежность, с которой он брал
ее. Она радовалась возможности пощекотать Кленка, заставить потом
ревновать Эриха.
Увидев гостей, Кленк поднялся. Кутцнер после нескольких общих фраз
сразу же принялся ораторствовать. У него был удачный день, слова,
убедительные и яркие, лились из его уст. Кленк подумал: да, это он умеет!
Он стоял, огромный, спокойно слушал, не грубил. Здесь, в своем лесу, он
чувствовал свое бесконечное превосходство над этим ничтожеством Кутцнером.
Кутцнер и Инсарова после долгой поездки в автомобиле замерзли и жаждали
очутиться в теплой комнате. Худенькое лицо женщины выглядывало из
пушистого серого меха шубы. Она переступала с ноги на ногу - маленький,
изящный пушистый зверек, дрожащий от холода. Хоть эта подлая бабенка и
была тогда виновницей его болезни почек и всего, что за этим последовало,
все же Кленк не прочь был бы дать ей погреться. Но еще большим
удовольствием было заставлять Кутцнера мерзнуть. Он и заставил его
померзнуть.
Вождь, чтобы согреться, говорил с удвоенной энергией. С увлечением
шевелил он крохотными усиками, хрящеватый нос выразительно поднимался и
опускался. Кленк думал: "Опоздал, соседушка! Твои деревья отцвели!" Он
наслаждался картинными позами этого человека, со вкусом выслушивал его
многочисленные заклинания.
Лишь очень не скоро провел он наконец гостей в дом, приказал подать
полузамерзшим еду и питье. Он сделал вид, будто колеблется, и обрадовался,
когда вождь попался на эту удочку и сызнова завел свою песню. На этот раз
Кутцнер заговорил о ящике письменного стола и о великом плане. Уже и в
первый раз, когда он говорил о ящике, его слова произвели на Кленка
впечатление. Собственно говоря, это было единственным, что с Кутцнере
импонировало ему. Много раз за этот промежуток Кленк богатым воображением
рисовал себе, как великий план лежит в ящике, никому не известный, но
движущий всеми. Когда теперь вождь снова с таинственным видом заговорил об
этом, Кленк вскользь, не то в шутку, не то всерьез, заметил, что и он
работает над рукописью, которая не скоро попадется на глаза людям. Вождь,
до сих пор задумчиво разглядывавший костяные пуговицы на охотничьей куртке
Кленка, вдруг встрепенулся и взглянул в его хитрые, весело поблескивавшие
карие глаза. Да, - подтвердил Кленк, - он работает над своими
воспоминаниями. Вождь погрузился на несколько минут в молчание, задумался,
занятый как будто только едой. В этих воспоминаниях, - произнес он
наконец, скрывая под деланной веселостью явное смущение, - будет, должно
быть, уделено место и ему, Кутцнеру?
- Ну, а как же, соседушка! - воскликнул Кленк.
Инсаровой нравился Кленк, нравились его умные глаза, его удлиненный
костистый череп, огрубелая от солнца и ветра кожа, весь этот большой
человек, спокойно расхаживавший по своему дому и своему лесу. Она не могла
понять сейчас, почему целое лето ограничивала себя одним Эрихом
Борнгааком. Она и не думала последовать совету достойного всяческого
доверия доктора Бернайса. Если ей уж недолго оставалось жить, то в этом
были и свои преимущества: кому, как не ей, следовало наслаждаться каждым
днем? Сразу, по первому же слову, обещала она Кленку, что приедет к нему
как-нибудь одна. "Когда?" - спросил Кленк. "Завтра вечером", - ответила
Инсарова, не задумываясь. Завтра вечером - это было время, назначенное для
"прыжка". Эриха заденет, что она не осталась полюбоваться им.
7. СЕВЕРНАЯ ХИТРОСТЬ ПРОТИВ СЕВЕРНОЙ ХИТРОСТИ
Государственный комиссар доктор Флаухер методически подготовлял
проведение задуманного им плана. Мысль - изобразить вынужденный отказ от
поддержки "истинных германцев" как добровольное решение, выговорив за это
от имперского правительства признание исконных баварских прав, - поистине
была ниспослана ему небом. Дорого бы дал он за то, чтобы сообщить Кленку о
том, какое изумительное яйцо он, Флаухер, снес. Если Кленк узнает об этой
достойной государственного деятеля идее, он будет вынужден признать
наконец его полноценность. Но на Кленка нельзя было положиться, нельзя
было поручиться, что он не пойдет и не разболтает этого. Флаухеру
приходилось, к сожалению, запастись терпением и примириться с тем, что
Кленк еще в течение нескольких дней будет считать его ничтожеством.
Приготовления он вел торопливо, но строго обдуманно. 9 ноября он
предполагал издать официальное постановление, направленное против
"истинных германцев". В речи, которую Флаухер должен был произнести 8
ноября, он собирался сообщить о своем разрыве с "истинными германцами",
обосновав этот разрыв разницей в мировоззрениях.
В этой речи он должен был отречься от "патриотов" и выдвинуть свои
предложения Берлину.
Из предосторожности, чтобы усыпить подозрения "истинных германцев",
Флаухер 8 ноября днем еще раз пригласил их представителей к себе. Встреча
носила самый дружеский характер. Обе стороны подчеркивали, что стремятся к
одинаковым конечным целям. В этот день, 8 ноября, Флаухер, готовившийся
сегодня же вечером нанести "патриотам" удар, с истинно северной хитростью
обещал им выступить вместе с ними 12 ноября. "Патриоты", также именно
сегодня вечером собиравшиеся произвести путч, со своей стороны тоже с
истинно северной хитростью обещали Флаухеру подождать до 12 ноября.
Расстались в самых лучших отношениях.
Когда наступил вечер, генеральный государственный комиссар Флаухер в
зале "Трапезной" выступил с долгожданной речью о положении в стране. Были
приглашены все националистические союзы и группы. Огромный зал был набит
до отказа. В начале своего выступления Флаухер подробно остановился на
разлагающем влиянии марксизма, единственным средством против которого, по
его словам, являются только порядок и железная дисциплина. Он возвысил
голос, собираясь изложить основные тезисы: от всех, а прежде всего от
преданных отечеству патриотов, следует требовать безусловного подчинения
установленным самим богом органам государственной власти - правительству,
ему, государственному комиссару.
Но в тот самый момент, когда он собирался произнести эти решительные
слова, его речь была прервана неожиданным замешательством у входа в зал.
Слова команды, крики, звук выстрела. На трибуне рядом с государственным
комиссаром внезапно появляется вождь Руперт Кутцнер с дымящимся пистолетом
в руке. Он одет в новый полувоенного покроя спортивный костюм. На шее -
очень высокий накрахмаленный белый воротничок. Волосы до самого затылка
разделены четким пробором. На груди у него красуется железный крест -
военный орден, выдававшийся только при получении очень высоких постов,
владельцам больших богатств или за действительно геройские подвиги. В
высоко поднятой руке - пистолет. Так на сцене мюнхенского придворного
театра, торжественно возвещая генуэзской знати о падении тирании, стоял
когда-то актер Конрад Штольцинг в роли графа Фиеско ди Лаванья, героя
пьесы немецкого драматурга Шиллера.
Руперт Кутцнер слегка отодвинул раздосадованного и растерявшегося
Флаухера. Громовым голосом, среди воцарившейся в зале мертвой тишины, он
возвестил:
- Национальная революция началась. Этот зал охраняют шестьсот хорошо
вооруженных людей. Приближаются войска рейхсвера и отряды окружной
полиции, выступающие под нашими знаменами. Баварское и всегерманское
правительство свергнуты. Формируется временное всегерманское
правительство, во главе которого стану я. Восходящее солнце осветит завтра
своими лучами либо истинно германское национальное правительство, либо мой
труп!
Затем он приказал громовым голосом:
- Кружку!
И выпил ее до дна.
Раздался гром рукоплесканий. У многих на глазах были слезы. С восторгом
глядели они на Руперта Кутцнера, испытывая при этом почти такое же
чувство, как на представлении их любимой оперы "Лоэнгрин", когда герой
выплывает на серебряной лодке, неся с собой в последнюю минуту избавление
от всяких невзгод.
Флаухер, как только раздался выстрел, как только он увидел на трибуне
причесанного на пробор человека с дымящимся пистолетом, услышал громкий,
вырывающийся из-под крохотных усиков голос, мгновенно понял, что и второй
его план полетел к черту. Этот прохвост втер ему очки своими уверениями в
лояльности, этот прохвост опередил его. Теперь Кутцнер, вероятно,
предложит ему присоединиться, принять участие в путче под его, Кутцнера,
руководством. Это, - вопреки всем доводам разума, - большой соблазн. Хотя
вся эта история может продлиться не больше двух недель, хотя она и
провалится, не выйдя за пределы Баварии, все же очень соблазнительно две
недели быть народным героем и затем пасть, как баварский лев, в борьбе
против Берлина, стать, как кузнец из Кохеля (*55), героем легенды, войти в
баварскую Валгаллу. Его собственный план лопнул, жизнь изгажена: для него
такая великолепная концовка была бы лучшим исходом. Но для Баварии это не
лучший исход. Ноль целых, ноль десятых - таковы перспективы этого путча.
Северогерманский рейхсвер против этого переворота, промышленники против,
путч не может перекинуться за пределы Баварии, он _должен_ быстро
провалиться. Если он, Флаухер, присоединится, если он сегодня же ночью в
зародыше не задушит этого путча, - повторится 1866 год (*56), и проклятая
Пруссия окончательно проглотит Южную Германию.
Все это Флаухер успел осознать в те несколько мгновений, пока еще
дымился пистолет Кутцнера. Его гнев рассеялся раньше, чем дым выстрела. Он
не испытывал страха ни перед пистолетом, ни перед толпившимся вокруг
трибуны сбродом в полувоенных куртках с гранатами в руках. За одну минуту,
раньше чем можно было успеть сосчитать до шестидесяти, этот старый баварец
понял больше, чем понимал в течение всей своей сознательной жизни. Он
ошибался, переоценивал свои силы: его торжество было дутым, божественная
миссия - бредом. В этот час муки, боли и крушения всех его надежд
четвертый сын секретаря нотариуса из Ландсгута стал внезапно велик. Он
ясно осознал положение, понял и то, что во главе этих вооруженных людей
легко сейчас дойти до границ Баварии и там умереть, и то, что, удушая
путч, он вступает на тернистый, бесславный и весьма скользкий путь. Но он
переоценил свои силы, дал делу дойти до этого, он был виноват. Он был
обязан исправить зло, им содеянное. Он решил принести себя в жертву.
Все это - сознание и решение - несчастный Франц флаухер пережил в одну
минуту. Но в ту же минуту он, со свойственной ему крестьянской хитростью,
одновременно с решением нашел и единственное остававшееся еще средство, -
уж раз он приносил себя в жертву, - оградить и город и страну от
кровопролития. Прежде всего нужно вернуть себе полную свободу
передвижения. С этой целью он для видимости подчинится этому шуту
гороховому. Выбравшись отсюда, он немедленно позвонит в Берхтесгаден и в
архиепископский дворец, добьется санкции своих дальнейших шагов. После
того, совместно с командующим войсками, направится в казармы, разошлет
телеграммы, радиодепеши, протрубит отбой. Он сам, если ему удастся
выполнить этот план, на веки вечные прослывет не только ничтожеством, но и
подлецом. Те самые люди, которым его жертва пойдет на пользу, - все эти
тайные правители страны отрекутся от него, не сохранят к нему даже
благодарности. Ни одна порядочная собака не задерет перед ним лапы. Он
будет конченым человеком. Но и с путчем тоже будет покончено. Путч, если
он, Флаухер, так поступит, провалится сразу, не выходя за пределы Мюнхена,
а не у границ Баварии, не после длительного кровопролития и бесчисленных
унижений для всех баварцев.
Итак, подчиняясь настояниям Кутцнера, он, как будто в полном согласии с
ним, проследовал за Кутцнером в соседнюю комнату, куда в это время успел
прибыть и военный руководитель путча, генерал Феземан. Командующего
войсками и начальника полиции, так же как и Флаухера, заставили войти в
эту комнату. Кутцнер объявил присутствующим, что намерен предложить им
занять под его, Кутцнера, верховным руководством ответственные посты в
управлении страной; Флаухеру он предлагает пост баварского наместника. Эти
посты они должны занять. Четырьмя пулями заряжен его пистолет, - он
угрожающе взмахнул им, - три для них, а последняя для него самого, в
случае их отказа сотрудничать с ним. Выполняя свое решение, Флаухер
ответил печально и по-крестьянски хитро, незаметно подмигивая остальным:
- Господин Кутцнер, застрелите вы меня или нет, - это совершенно не
важно. Я думаю только о благе отечества и поэтому пойду с вами.
Под аплодисменты и ликующие возгласы возвратились Флаухер и Кутцнер в
зал и поднялись на трибуну для объявления совместной декларации. Задачей
его временного правительства, - возвестил Кутцнер, - является спасение
германского народа и поход на греховный Вавилон - на Берлин. Во главе
национального правительства становится он, Кутцнер. Командование армией
принимает на себя генерал Феземан. Доктор Флаухер назначается временным
правителем Баварии. Флаухер пояснил, что с тяжелым сердцем принимает на
себя этот пост, ибо в душе считает себя наместником монархии. Оба
протянули друг другу руки и так остались стоять - жесткая, с набухшими
жилами, потная рука Флаухера в жесткой, с длинными ногтями, потной руке
Кутцнера.
- Клятва на Рютли! (*57) - доносится из зала звучный голос, голос
актера Конрада Штольцинга.
Да будем мы народом граждан-братьев, -
декламирует он взволнованно, и весь зал взволнованно повторяет за ним:
В грозе, в беде единым, нераздельным.
Флаухер стоит на трибуне. Его рука лежит в руке вождя. Стоит
неподвижный, угрюмый. Он соображает: если до полуночи он выберется отсюда,
тогда еще не все проиграно, тогда он еще успеет спасти родину. Ему хочется
отнять свою руку, но в такой обстановке это неудобно, да и Кутцнер крепко
держит ее. В зале продолжают звучать стихи. Начинает все тот же звучный
голос, затем подхватывает весь зал:
Да будем мы свободными, как предки,
И смерть пусть каждый рабству предпочтет.
Здоровенный голос у этого субъекта. Если бы только знать, который час!
Чертовски долго тянется такая "клятва на Рютли". И потеет же Кутцнер!
Наконец "временному правителю Баварии" удается ускользнуть с трибуны,
добраться до вестибюля. В уборной он взглядывает на часы. Восемнадцать
минут одиннадцатого. Слава богу, он еще успеет. Он выходит на улицу, никто
не задерживает его. Жадно вдыхает холодный воздух. Здесь он уже не
правитель Баварии милостью монтера Руперта Кутцнера, здесь он, Флаухер,
снова солидный баварский чиновник, каким был тридцать лет сряду.
Он садится в автомобиль, машинально обтирает руку о мягкую обшивку. Его
плечи опущены, но лицо выражает мрачную решимость. Долг требует от него,
чтобы он проглотил огромный ком грязи. Это неприятно, но баварский
чиновник выполняет свой долг.
8. САМЫЙ ТЯЖКИЙ ДЕНЬ В ЖИЗНИ КАЭТАНА ЛЕХНЕРА
Антиквар Каэтан Лехнер сидел в "Трапезной", когда там вспыхнула
революция. Слышал исторический выстрел, речь Кутцнера, собственными
глазами видел, как Кутцнер и государственный комиссар стояли на трибуне
рука в руке. Сердце его загорелось. Мысленно он уже видел свой "комодик"
возвращенным в Германию, видел его снова в своих руках, мечтал о том, как
желтоватый дом будет освобожден из рук захватившего его хищного
иноплеменника. Громко высморкался Лехнер в пестрый носовой платок, изо
всех сил своего зобастого горла закричал. "Хайль!" Много кружек пива
осушил он в этот вечер. Одно только огорчало его в эту историческую ночь:
при нем не было его фотографического аппарата, он не мог увековечить для
потомства серую глиняную кружку, из которой вождь подкреплял свои силы
после провозглашения национального единства, или же руки Кутцнера и
Флаухера, сплетенные в священной клятве.
Наступила ночь. С улицы непрерывно доносился барабанный бой
стягивавшихся к центру войск. Пробегали ординарцы и кельнерши с приказами
и пивом. Старик немного устал, однако не пошел домой, а улегся спать
вместе со многими другими в большом зале "Трапезной", превращенной в
военный лагерь.
Но не спали в эту ночь вожди. Они бодрствовали, они управляли. Во
втором этаже расположился главный штаб Кутцнера. Все сошло прекрасно,
обошлось и без Кленка, Кутцнер блестяще опроверг всякое зловещее карканье.
Он работал, выпускал воззвания, объявил об осадном положении, об
учреждении верховного национального трибунала.
В городе "истинные германцы" праздновали свою легкую победу. Разгромили
здание ненавистной им левой газеты, разграбили его, разбили типографские
машины, наборные кассы, улюлюкая выкинули в окно бюсты социалистических
вождей. Арестовали, руководствуясь "черным списком", всех партийных своих
врагов, левых депутатов и членов городского совета, евреев, занимавших
сколько-нибудь видное положение. Таскали арестованных по городу, развлекая
их обстоятельным и хладнокровным обсуждением вопроса, где и как будет
удобнее их прикончить: повесить ли их лучше на этом вот дереве или на том
фонаре, расстрелять у этой вот стены или у той кучи песку. Особенно
ненавистных подвергали грубым издевательствам, оплевывали, отнимали у них
платье и все, что было при них сколько-нибудь ценного. Держали военный
совет о том, что делать с ними дальше, завели их, угрожая автоматическими
пистолетами, в лесок, объявили им, что настал их последний час.
Кутцнер и Феземан между тем, засев в своем временном штабе, сочиняли
приказы и воззвания. Ночь близилась к концу, а все еще не поступало
ожидавшихся с часу на час известий из казарм. Телефонировали Флаухеру,
командующему армией, посылали курьеров, просили, требовали, приказывали.
Оба куда-то исчезли. Дошли слухи о какой-то переданной по телеграфу
декларации Флаухера. Тот, как говорили, выступал против путча, объявляя
все свои обещания поддержки недействительными, так как они были вырваны у
него под угрозой смерти. Доходили и другие слухи: говорили, что рейхсвер
стоит за Флаухера, что приближаются отряды иногородней полиции и войска.
Кутцнер не желал верить этим слухам, гордо заявлял, что готов бороться и
умереть. Но это был лишь жест. Его радость исчезла, как воздух из
проткнутой шины. Его вновь охватывала какая-то скованность, воспоминание
об ужине на Румфордштрассе, о воплях и причитаниях матери.
Антиквару Каэтану Лехнеру, прикорнувшему в главном зале, спалось плохо.
Помещение было наполнено табачным дымом, пропитано человеческим потом и
пивом. Наступило утро, старые кости ныли. Но вот ему выдали кофе и ружье.
Его уверенность окрепла, настроение снова поднялось. Пробило восемь часов,
десять; люди ждали; им выдали пиво и ливерные сосиски. Наконец пронеслась
весть, что пора. Выступают. Приказ - построиться в колонну, двинуться
демонстрацией. Направление - центр города, Мариенплац.
Устроить демонстрацию предложил гаулейтер Эрих Борнгаак. Бессмысленно
было без дела торчать здесь, ограничиться завоеванием "Трапезной",
действовать по указке Флаухера. Перекинулся ли тот действительно на
сторону врагов, и если да, то возможно ли склонить его к обратному
переходу - на все это, в сущности, было наплевать. В городе царило
воодушевление, большая часть рейхсвера была на их стороне, даже вопреки
воле начальства. Демонстрация, хотя бы и против Флаухера, быстро выяснит
точное соотношение сил.
Шествие организовалось многолюдное, главным образом из очень молодых
людей. Впереди шагали Кутцнер и Феземан, оба в штатском платье,
эскортируемый солдатами с примкнутыми штыками. Остальная масса построилась
по двенадцати человек в ряд. Каэтан Лехнер маршировал в четырнадцатом
ряду. Он странно выделялся своими седыми усами, огромным зобом и седеющими
баками среди всех этих стройных и ловких молодых людей, но и он в случае
чего мог постоять за себя. Животы их были наполнены кофе, пивом и
сосисками, и теперь они маршировали с Кутцнером и Феземаном во главе и,
маршируя, побеждали. Сегодня они завоевывают Мюнхен, завтра - Баварию,
через неделю - всю Германию, через месяц - весь мир! На тротуарах стояли
люди, махали руками, кричали "хайль!". Одну женщину Каэтан Лехнер сразу
узнал: это была надворная советница Берадт, старуха, участвовавшая в
процессе Крюгера. Она раздавала астры и сигары, и вокруг нее с особенным
азартом орали "хайль!" и "ура!".
У Людвигсбрюкке стояла полиция. Каких-то жалких двенадцать человек. По
свистку одного из офицеров первые два ряда "истинных германцев" бросились
на полицейских, оплевали их, обезоружили и куда-то увели. Старик Лехнер
глядел на это, испытывая удивительное чувство подъема. Вот, значит, как
это бывает, когда побеждают! В приподнятом настроении зашагал он дальше,
по направлению к центру города. Цвейбрюккенштрассе, Театинерштрассе,
Мариенплац. Со стен сорваны воззвания нового национального правительства,
Рядом с оставшимися от них обрывками виднеются плакаты - прокламации
Флаухера: в его руках, - заявляет он, - сосредоточена вся исполнительная
власть в Баварии. Всякий, кто присоединится к Кутцнеру и Феземану, будет
рассматриваться как государственный изменник. Долой эти гнусные плакаты!
Это, верно, просто еврейские штучки. Дальше. По Перузаштрассе, к
королевскому замку, к Галерее полководцев.
Как? Замок занят местной полицией? Собираются отрезать? Только этого не
хватало. Пусть только посмеют, сволочь паршивая? Передние ряды замедляют
шаг, задние наступают, все кричат, размахивают руками. Антиквар Лехнер
никак не может разобрать, что, собственно, случилось. Он только видит
одно: из-за Галереи полководцев показываются отряды рейхсвера. С нами они
или против нас?
Треск. Да ведь они стреляют. Кто стреляет? Некоторые падают. Господи
Иисусе, пресвятая Мария и Иосиф! Почему люди падают? Один, падая,
выпячивает брюхо вверх, словно при гимнастических упражнениях. Вот и
другие, с которыми явно ничего особенного не случилось, бросаются на
мостовую. Он сам, старик Лехнер, валится прямо в грязь; несмотря на то,
что он в своем парадном сюртуке.
Лиса, убегая от опасности - это много раз приходилось наблюдать, - в ту
самую минуту, когда ее готова настичь смерть, поспешно, на ходу,
перекусывает горло гусю и волочит его за собой. Старик Лехнер, лежа в
грязи на Резиденцшграссе у Галереи полководцев, напрягая все свои мысли,
чтобы придумать, как ему выбраться из опасности, и присматриваясь к тому,
что происходит кругом и что предпринимают другие, - находит еще время
делать некоторые наблюдения. Так вот, значит, милый ты мой, что такое
война, бой, наступление, отечество я революция. Чертовски неуютная штука,
соседушка! Просто свинство, соседушка! Он видит серый автомобиль вождя,
видит, как этот автомобиль поворачивает и, на полном ходу, не соблюдая ни
малейшей осторожности, мчится сквозь густую толпу демонстрантов. Как бы
он, Лехнер, хотел сидеть в этом автомобиле! Раздаются еще выстрелы. Лежа
на земле и искоса поглядывая по сторонам, он видит, как пули брызгами
отскакивают от каменной стены. Жаль, что у него нет с собой аппарата. Люди
поднимаются и бегут, втягивая головы в плечи. Топчут его ногами. Господи
милосердный, да ведь это его рука! Неужели они все еще стреляют, эти
негодяи? Хоть бы стену сюда! От стены пули отскакивают. Ему хотелось бы
укрыться за такой каменной стеной, которую не пробивают пули. Вот уж снова
кто-то у него на спине. Собака паршивая, грубиян ты этакий! Кто же так
делает? Вот летит пуля - в тебя или в меня? Черти окаянные! Он тяжело
дышит, все его тело болит и как будто делается мягким-премягким.
Он должен выбраться отсюда. Он просто-напросто убежит. Становится как
будто тише. Это длилось совсем недолго. Кругом него люди встают,
оглядываются по сторонам, бегут, торопятся скрыться. Мостовая усеяна
всяким оружием. Господи помилуй, да ведь здесь они его еще затопчут! Он
встает, как и другие. И вот его уже подхватывает волна бегущих, уносит с
собой в ближайший переулок.
Здесь, слава богу, тихо, сюда никто не залетит, здесь хорошо. Сейчас
только он замечает, как он ослабел, раскис, обмяк и весь сделался словно
из ваты.
Стрельба продолжалась меньше двух минут. От первых же пуль рейхсвера
рассыпалось все шествие. Не для всех все кончилось так благополучно, как
для Каэтана Лехнера, не все успели убежать. Много раненых, восемнадцать
убитых осталось лежать на Одеонсплаце.
Среди них учитель гимназии Фейхтингер. Он участвовал в осуждении
Мартина Крюгера. Однажды ему как-то понадобились две синие тетрадки. Чтобы
купить их, он сошел с трамвая на Изарплаце, вместо того чтобы сойти на
Штахусе, был оштрафован, обиделся и примкнул к Кутцнеру. И вот он лежит на
площади перед Галереей полководцев. Всю жизнь он гордился тем что ни разу
не разбил стекол своих очков. Они и сейчас остались невредимыми. Но
учитель гимназии Фейхтингер был мертв.
Один из главарей "истинных германцев" также лежал среди убитых.
Ветрогон за свою жизнь слышал свист большего числа пуль, чем все остальные
участники шествия. Они не нервировали его, он знал, как лучше всего от них
укрыться. Три года, своей жизни он провел в таких местах земного шара, где
пуль было столько, сколько дождевых капель. И вот здесь, на благодушном
Одеонсплаце, пуля все-же настигла его. Он лежал у ног сомнительных
полководцев с побледневшими, минуту назад еще очень красными губами, не
являясь больше усладой для глаз.
Антиквар Лехнер все еще стоял в том же переулке. Он дрожал и был
чертовски разбит, но он был жив. Перед ним, вокруг него толпились люди,
напирали на него, толкали; Он стоял, прижатый к массивной двустворчатой
парадной двери. Тут ничего не поделаешь: она, наверное, заперта. Все же с
трудом дотянулся он до ручки, нащупал ее, надавил. И что же - одна створка
дверей приоткрылась! Он очутился в просторном светлом парадном и сразу же
машинально запер за собой дверь: лучше, если сюда не наберется слишком
много народа.
Это была хорошая дверь, которую, наверное, не могла пробить пуля. Если
бы только за плечом так странно не болталась винтовка. Больше всего в
жизни желал он сейчас избавиться от этой штуки. Тогда он окончательно
развязался бы с этой историей и не имел бы больше дела с пулями. Он стал
подниматься по плоским каменным ступеням вверх, во второй этаж. Там висела
дощечка: "Д-р Генрих Баум, д-р Зигфрид Гинзбургер, адвокаты". Он позвонил.
Он не надеялся, что ему откроют. Но дверь распахнулась. Какая-то барышня
спросила его, что ему угодно. Он машинально ответил, что ему нужно видеть
господина адвоката. Довольно молодой худощавый господин с добродушными
глазами в очках, спросил его, чем он может ему служить.
- Да, да... сейчас, - проговорил Каэтан Лехнер и, сняв болтавшуюся за
плечами винтовку, прислонил ее к этажерке с деловыми папками. Но винтовка
не хотела стоять. Лехнер бережно подталкивал ее то с одной, то с другой
стороны и думал при этом, что, если она упадет и стукнет, все будет
кончено. Наконец он тихо и осторожно положил ее поперек письменного стола.
- Господин доктору - проговорил он тогда, - у меня к вам большая
просьба: нельзя ли мне выйти кое-куда.
Адвокат сам показал ему дорогу. Заперев за собой дверь на задвижку,
Каэтан Лехнер вздохнул с облегчением. Нелегко ему пришлось, но теперь он
был в безопасности. Он сидел, стараясь хорошенько отдышаться. Затем,
успокоившись, принялся тщательно чиститься. Это было нелегко, и задача
удалась ему лишь частично, так как он ужасно испакостился. - Долго
просидел он в этом надежном укрытии. Руки и ноги его все еще дрожали. Он
медленно оделся. Затем, сняв с рукава повязку с индийской эмблемой
плодородия, бросил ее в унитаз и потянул за цепочку. Повязка не лезла в
трубу. Он взял стоявшую тут же метелку, пропихнул повязку. Потом,
удовлетворенный, присел еще на минуточку. Наконец, тихо вздохнув, покинул
свое убежище.
Он хотел как-нибудь незаметно ускользнуть, но секретарша снова провела
его к адвокату.
- Что же вам угодно? - приветливо спросил его господин в очках.
- Собственно говоря, больше ничего, - ответил Каэтан Лехнер. -
Простите, пожалуйста... сколько я вам должен?
- Ничего, - сказал адвокат. - Только куда мне девать эту винтовку?
Каэтан Лехнер пожал плечами.
- Не возьмете ли вы ее с собой? - спросил адвокат.
- Нет, нет! - с ужасом отмахиваясь, вскричал Каэтан Лехнер.
Адвокат подошел к окну. С улицы доносился лишь неясный шум. Каэтан
Лехнер сидел на стуле, и молчал. Комната была большая, скудно
обставленная. Но она была ему милее всех других комнат, которые он
когда-либо видел, и ему хотелось оставаться в ней как можно дольше.
- Теперь, по-видимому, уже больше не стреляют, - произнес, стоя у окна,
адвокат и медленно повернулся.
Старик Лехнер тяжело поднялся.
- Тогда, значит, я могу уйти, - сказал он. - Тогда, значит, я скажу: да
воздаст вам бог...
Он вышел. На площадке он долго еще стоял, разглядывая белую дощечку с
черными буквами: "Д-р Генрих Баум, д-р Зигфрид Гинзбургер". "Евреи!" -
констатировал он.
На улице было холодно и пасмурно. Каэтану Лехнеру все еще казалось, что
за плечами болтается проклятая винтовка. Он чувствовал слабость во всем
теле, был голоден, испытывал потребность хорошо вымыться. Но ужасно не
хотелось идти домой, на Унтерангер. В ресторан он также не решался зайти:
ему казалось, что каждый сразу увидит, как позорно он испакостился.
Измученный, бродил он по улицам. Добрался до долины Изара. Побрел дальше.
Харлахинг, Ментершвайгс. Стройный, высокий, перекинулся через реку
Гроссхесселогский мост. Каэтан Лехнер опустился на скамейку, глядя на
реку, на серовато-зеленый поток, медленно и однообразно катившийся мимо
него. Он искренне надеялся при помощи Кутцнера получить желтоватый дом, а
может быть, вернуть и ларец. А сейчас вот Кутцнер оказался шутом и трусом,
да и он сам тоже вел себя не как баварский лев и, вместо того, чтобы
выбраться в люди, выбрался вот на эту скамью. Его манил Гроссхесселогский
мост. Этот очень высокий мост был излюбленным местом всех самоубийц. С
него можно было броситься в воду с полной уверенностью в успехе.
Бросившись с него, бесчисленные служанки навсегда избавлялись от своего
любовного горя, "тричетвертилитровые рантье" - от голода и мучительных
забот. Если бы было лето, - размышлял Каэтан Лехнер, - можно было бы тихо
и спокойно войти в воду, а так приходится прыгать. Дело в том, что
внезапно он твердо решил покончить со своей разбитой жизнью. Вчера, -
будет напечатано в газетах, - с Гроссхесселогского моста бросился в Изар
пользовавшийся общим уважением антиквар Каэтан Лехнер. Стыд заставил его
искать смерти.
Усталый и отяжелевший, потащился он на мост. Там играли ребята -
уличные мальчишки, лет двенадцати - четырнадцати. Они играли в Кутцнера и
Флаухера. Старик Лехнер с трудом вскарабкался на перила. Было холодно. Он
жестоко закашлялся, вытащил свой пестрый носовой платок, высморкался.
Мальчишки насторожились.
- Сюда, сюда! - закричал один из них. - Сейчас дяденька бросится! Вот
так здорово!
В ожидания интересного зрелища они собрались вокруг старика Лехнера,
подбадривая его дружелюбными возгласам я.
Каэтан Лехнер сидел на перилах. Мальчишки мешали ему. Когда они так
дурацки пялят глаза, невозможно даже придумать что-нибудь торжественное и
благочестивое на прощанье.
- Пошли вон, свинья собачьи! - сказал он.
Но они и не думали уходить. Они обсуждали вопрос, какова высота моста и
умирает ли человек на лету, от воздушного давления, или только внизу,
разбившись о поверхность воды. Они видели нечто подобное в кино, были
чрезвычайно осведомлены и с нетерпением жаждали поглядеть на то, как
этакое совершится взаправду. Старик Лехнер все еще сидел на перилах. Было
чертовски холодно. Ноги у него застыли - этак и ревматизм схватить
недолго! Собственно говоря, у него уже прошла охота кончать с собой. Но
ему было неловко перед мальчишками слезть, ничего не совершив. Они
совершенно правы: он недостойный человек, и ему следовало броситься туда,
вниз. Он пытался раззадорить себя, представив себе все свое унижение.
Мальчишки ругались, что он так долго заставляет их ждать. Но аппетит так
же внезапно прошел у него, как и возник. Тут не поможет никакое
подзадоривание: раз прошло настроение, нельзя требовать, чтобы человек
...
