Джон Голсуорси. Последняя глава
страница №3
... снова, чтобы никтоничего не заметил, и окончательно ее разрушил только мой прадед - последний
в роду, у кого были хоть какие-то деньги. Стена эта действовала ему на
нервы, и он ее сломал. Прадеда до сих пор еще помнят крестьяне, - верно,
потому, что он правил четверкой лошадей. Внизу, у подножия кривой лесенки, -
ванная. Окно, конечно, прорубили побольше, и оттуда прелестный вид, особенно
сейчас, когда цветут сирень и яблони. Моя же комната, если это вас
интересует, узкая и похожа на келью, но зато оттуда видны лужайки, склон
холма и дальний лес. Я живу в ней с семи лет и не променяю ни на какую
другую, пока вы не подарите мне
безделушки и игрушки мне на радость
На заре из птичьих песен и из звезд лучистых ночью.
Мне кажется, эти стихи Стивенсона - мои любимые. Вот видите, несмотря
на домовитость, и во мне, должно быть, есть цыганская кровь. Папа, кстати
сказать, необычайно любит природу, - он нежно привязан ко всякому зверью,
птицам и деревьям. По-моему, это, как ни странно, свойство большинства
военных. Но любовь их, конечно, носит осязаемый, практический характер, в
ней нет эстетского любования. Фантазия для них - это нечто "заумное". Я
колебалась, не подсунуть ли им ваши стихи, но решила, что, пожалуй, не
стоит: они могут понять их слишком буквально. В живом человеке всегда есть
что-то куда более располагающее, чем в его произведениях. Боюсь, что сегодня
мне не уснуть, ведь это - первый день, когда я вас не видела, с самого
сотворения мира. Спокойной ночи, дорогой, будьте счастливы.
Целую вас
Ваша Динни.
P. S. Я нашла для вас фотографию, где я больше чем где бы то ни было
похожа на ангела, вернее, нос у меня там не такой курносый, как всюду. Пошлю
ее вам завтра. А пока посылаю два любительских снимка. Когда же я получу
хоть какой-нибудь из ваших?
Д.".
На этом и закончился этот далеко не самый счастливый день в ее жизни.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Сэра Лоренса Монта недавно избрали в члены клуба "Бартон", в связи с
чем он вышел из "Аэроплана", сохранив членство только в так называемом
"Простофиле", "Кофейне" и "Парфенеуме"; он любил говорить, что если ему дано
будет прожить на свете еще десять лет, - каждое посещение одного из этих
клубов обойдется ему не меньше двенадцати шиллингов и шести пенсов.
Но на следующий день после того, как Динни объявила ему о своей
помолвке, он все же пошел в клуб "Бартон", взял список его членов и,
разумеется, нашел там на букву Д: "Уилфрид Дезерт, дворянин", - клуб
гордился тем, что в него входят путешественники.
- А мистер Дезерт когда-нибудь здесь бывает? - спросил сэр Лоренс у
швейцара.
- Да, сэр, всю эту неделю он заходил к нам ежедневно; до этого я не
видел его несколько лет.
- Он большей частью живет за границей. В какие часы он заходит?
- Чаще всего поужинать.
- Понятно. А мистер Маскем здесь?
Швейцар покачал головой.
- Ведь сегодня скачки в Ньюмаркете, сэр Лоренс!
- А-а... Господи, как вы можете все это помнить?
- Привычка, сэр Лоренс.
- Вот чего у меня, к сожалению, нет.
Повесив шляпу, он постоял минуту в холле перед свежим биржевым
бюллетенем. Безработица и налоги беспрерывно растут, а люди тратят все
больше и больше на автомобили и спорт. Как это получается? Потом он прошел в
библиотеку, надеясь, что тут он вряд ли кого-нибудь встретит, но первый,
кого он увидел, был Джек Маскем. Он негромко, как здесь и подобало,
разговаривал с каким-то худым, темнолицым человечком.
"Теперь я наконец понял, - мелькнуло у сэра Лоренса, - почему так
трудно найти потерянную запонку. Мой друг швейцар был так уверен, что Джек
сегодня должен быть в Ньюмаркете, а не вон у того шкафа, что даже не узнал
его".
Сняв с полки "Тысячу и одну ночь" в переводе Бартона {Бартон
Ричард-Фрэнсис (1821-1890) - английский путешественник, писатель и
лингвист.}, сэр Лоренс позвонил, чтобы ему принесли чай. Но в это время
сидевшие в углу мужчины поднялись и подошли к нему.
- Сиди, сиди, Лоренс, - лениво протянул Джек Маскем. - Познакомьтесь:
Телфорд Юл, мой двоюродный брат сэр Лоренс Монт.
- Я читал ваши детективы, - сказал сэр Лоренс и подумал: "Вот чудной
человечек!"
Худенький смуглый человек с обезьяньим лицом ухмыльнулся:
- Действительность похлестче любой выдумки.
- Юл был в Аравии, - как всегда, неторопливо начал Джек Маскем, - он
пытался там выцыганить парочку чистокровных арабских кобыл. Никак не поймем,
в чем тут дело. Жеребцов - пожалуйста, кобыл - ни за что. В Неджде и сейчас
ничуть не лучше, чем во время Пулгрейва {Пулгрейв Уильям Гиффорд (1826-1888)
- миссионер, дипломат; путешествовал по странам Ближнего и Среднего Востока,
написал об этом ряд книг.}. Но, кажется, у нас там появилась зацепка.
Владелец самых чистопородных лошадей мечтает иметь аэроплан, а если мы к
этому добавим еще и бильярдный стол, он, может, расстанется хотя бы с одной
из дочерей солнца.
- Господи боже мой! - воскликнул сэр Лоренс. - Я вижу, вы ничем не
гнушаетесь! Какие же мы все иезуиты, Джек!
- Юл навидался там всякой всячины. Кстати, об одном странном деле я бы
хотел с тобой поговорить. Можно нам присесть?
Он растянулся в кресле, а смуглый человечек примостился рядом, устремив
черные поблескивающие глазки на сэра Лоренса, которого вдруг охватило
непонятное беспокойство.
- Когда Юл был в Аравийской пустыне, он слышал от нескольких бедуинов
путаную историю об одном англичанине: тот попал в лапы к арабам, и они
принудили его перейти в мусульманство. Юл спорил до хрипоты, утверждая, что
ни один англичанин на такое не пойдет. Но, вернувшись в Египет, он полетел в
Ливийскую пустыню, там встретил других бедуинов, с юга, и от них услышал ту
же историю, только более подробно, потому что, по их словам, случай этот
произошел в Дарфуре, и они даже знают имя англичанина - Дезерт. А в Хартуме
Юл обнаружил, что там уже все поголовно знают о том, как Дезерт перешел в
другую веру. Теперь Юлу все стало ясно. Нечего и говорить, - одно дело
переменить религию, если тебе так хочется, и совсем другое - сделать это под
страхом смерти. Англичанин, который струсил, позорит нас всех.
Во время этого рассказа сэр Лоренс нервно вертел в руках свой монокль;
наконец он оставил его в покое;
- Но, дорогой мой, если этот человек был так безрассуден, что стал
мусульманином в мусульманской стране, как вы себе представляете, - неужели
сплетнику не скажут, будто его к этому вынудили?
Юл, ерзавший на самом кончике кресла, вмешался в разговор:
- И я так думал; но в Хартуме мне рассказывали! все подробности. Мне
даже сообщили, в каком это было месяце и как звали шейха, который вынудил
его отречься; потом я узнал, что мистер Дезерт и в самом деле примерно в это
время вернулся из Дарфура. Может, все это ложь, но вы и сами понимаете, что
подобная история, если ее не опровергнуть, будет раздута и может сильно
повредить не только самому Дезерту, нем и нашему престижу вообще. Мне
кажется, мы обязаны довести до сведения мистера Дезерта то, что о нем
говорят бедави {Бедави - группа племен, обитающих на восточном берегу
Нила.}.
- Ну что ж, он здесь, - невесело произнес сэр Лоренс.
- Знаю, - сказал Джек Маскем. - Я его на днях видел; он - член этого
клуба.
Сэра Лоренса охватило отчаяние. Бедная Динни! Какой печальный исход ее
злополучной помолвки! Насмешник, замкнутый человек и немножко оригинал в
своих пристрастиях, сэр Лоренс был на редкость привязан к Динни. Она как-то
скрашивала его прозаическое отношение к женщинам; будь он помоложе, он бы
мог в нее влюбиться. Воцарившееся молчание показало ему, что и оба его
собеседника чувствуют себя неловко. Их тревога еще больше усугубляла
зловещий смысл того, что он услышал. Наконец сэр Лоренс сказал:
- Дезерт был шафером моего сына. Я хотел бы поговорить об этом деле с
Майклом. Могу я рассчитывать, что вы пока помолчите, мистер Юл?
- Будьте спокойны, - сказал Юл. - От души надеюсь, что все это
неправда. Мне нравятся его стихи.
- А ты, Джек?
- Мне его физиономия не очень симпатична, но я не поверю, что
англичанин способен на такой поступок, - пусть мне сначала это докажут, как
дважды два четыре. Ну, Юл, нам с вами пора, не то мы опоздаем на поезд в
Ройстон.
Слова Маскема еще больше встревожили оставшегося в одиночестве сэра
Лоренса. Если его худшие опасения оправдаются, "соль нации" отнюдь не
склонна будет вынести мягкий приговор.
Наконец он встал, отыскал на полке небольшой томик, снова уселся и стал
его листать. Это были "Стихи, написанные в Индии" сэра Альфреда Лайелла.
Полистав книгу, он нашел поэму "Богословие под страхом смерти".
Сэр Лоренс прочел стихи, поставил книжку на место и, стоя возле полки,
долго тер подбородок. Правда, это было написано больше сорока лет назад, но
вряд ли взгляды с тех пор изменились хоть на йоту. Он вспомнил и поэму Дойла
{Дойл Фрэнсис Гастингс (1810-1888) - английский поэт и литературовед.} о
капрале Восточно-Кентского полка, которого привели к китайскому генералу и
потребовали, чтобы он простерся ниц перед китайцем, не то его убьют, на что
капрал ответил: "У нас в полку это не принято", - и погиб. Что ж! Такие же
правила поведения действуют и теперь, у людей любого сословия, воспитанных
хоть в каких-то традициях. Война дала тому бесчисленное множество примеров.
Неужели Делерт и в самом деле изменил традициям? Не может быть. Ну, а что,
если, несмотря на храбрость, проявленную на войне, в нем все же есть
трусливая жилка? Или, может быть, его порою охватывает такое отвращение ко
всему на свете, что он с бесшабашным цинизмом попирает все, что попало,
только ради того, чтобы хоть что-нибудь попрать?
Сделав над собой усилие, сэр Лоренс попытался поставить себя на его
место. Не будучи человеком верующим, он знал одно: "Мне было бы противно
действовать в подобном случае по чужой указке". Чувствуя, что это не решает
вопроса, он вышел в холл, притворил за собой дверь телефонной будки и
позвонил Майклу. Но задерживаться в клубе было опасно: он мог столкнуться с
Дезертом, и сэр Лоренс, взяв такси, поехал на Саутсквер.
Майкл только что вернулся из Палаты, и они встретились в холле. Сэру
Лоренсу не хотелось советоваться с ним в присутствии Флер, хоть он и считал
ее умницей, и по его просьбе они с сыном прошли к нему в кабинет. Отец начал
с того, что рассказал Майклу о помолвке Динни - весть, которую тот, судя по
его лицу, принял со смешанным чувством удовлетворения и тревоги.
- Ну и хитра! Ведь никому словечком не обмолвилась, - сказал он. - Флер
говорила, что у Динни какой-то подозрительно сияющий вид, но мне и в голову
ничего не пришло! Мы все так привыкли к тому, что Динни холостячка. И с
Уилфридом к тому же? Ну что ж, надеюсь, старик уже пресытился Востоком!
- Да, но как быть с его вероисповеданием? - мрачно спросил сэр Лоренс.
- Вряд ли это имеет значение! Динни не очень набожна. Но вот не думал,
что религиозные вопросы занимают Уилфрида настолько, что ему захочется
менять веру! Меня это поразило.
- Тут все не так просто.
Когда отец рассказал ему всю историю, у Майкла сразу побагровели уши и
вытянулось лицо.
- Ты ведь его знаешь лучше нас, - сказал в завершение сэр Лоренс. - Что
ты об этом думаешь?
- Как мне ни грустно, но я не удивлюсь, если это правда. И для него в
таком поступке, пожалуй, нет ничего противоестественного. Однако никто этого
не поймет. Чудовищная история, папа, тем более что в нее замешана Динни!
- Прежде чем терзаться, давай-ка выясним, правда ли все это. Ты можешь
у него спросить?
- Когда-то мог, и без труда.
Сэр Лоренс кивнул:
- Знаю, но ведь все это было так давно... На лице Майкла мелькнула
улыбка.
- А я так и не мог решить, знаешь ты об этой истории или нет, хоть и
подозревал, что знаешь. Я почти не видел Уилфрида с тех пор, как он уехал на
Восток. И все же я бы решился... - Он помолчал, потом добавил: - Если это
правда, он, несомненно, рассказал Динни. Не мог же он скрыть такую вещь,
собираясь на ней жениться!
Сэр Лоренс пожал плечами:
- Если он трус, почему бы ему не струсить и тут?
- Уилфрид один из самых сложных, противоречивых и непонятных людей на
всем белом свете. Нельзя судить его по законам, которые управляют другими
людьми. Но если он и рассказал Динни, она ни за что нам этого не скажет.
Отец и сын молча поглядели друг на друга.
- Имей в виду, - продолжал Майкл, - в нем есть нечто героическое.
Только проявляется оно не там, где надо. Потому-то он и поэт.
Сэр Лоренс стал пощипывать бровь - обычный признак того, что он принял
какое-то решение.
- Ничего не попишешь - надо действовать, люди все равно поднимут шум.
Меня не очень волнует, что будет с Дезертом.....
- А меня очень, - сказал Майкл.
- Я думаю о Динни.
- И я тоже. Но ты и тут имей в виду, папа: Динни сама будет решать свою
судьбу; не надейся, что нам удастся ее отговорить.
- Это одна из самых неприятных историй, с какими мне приходилось
сталкиваться, - задумчиво произнес сэр Лоренс. - Ну так как же, мальчик, кто
с ним поговорит: ты или я?
- Придется, видно, мне, - вздохнул Майкл.
- А он скажет тебе правду?
- Да. Оставайся ужинать.
Сэр Лоренс покачал головой.
- Не решаюсь смотреть в глаза Флер, раз мы это от нее скрываем.
Разумеется, пока ты с ним не поговоришь, никто не должен ничего знать, даже
она.
- Понятно. Динни еще у вас?
- Уехала в Кондафорд.
- А что скажут ее родные? - И Майкл тихонько свистнул.
Ее родные! Мысль о них не оставляла его во время ужина, за которым Флер
обсуждала будущность Кита. Ей хотелось, чтобы сын учился в Харроу, потому
что Майкл и его отец учились в Винчестере. Мальчика записали в обе школы, и
теперь надо было решить, куда он пойдет.
- Все родные твоей матери кончали Харроу, - говорила Флер. - Винчестер,
по-моему, уж слишком кичливая и чинная школа. О ее выпускниках никогда даже
газеты не сплетничают. Если бы ты не кончил Винчестера, ты бы давно стал
любимчиком прессы.
- А ты хочешь, чтобы о Ките сплетничали в газетах?
- Ну да, по-хорошему, как о дяде Хилери. Ты ведь знаешь, что я
предпочитаю твою родню по материнской линии, - Черрелов, хотя твой отец тоже
очень милый.
- А я как раз думал о том, что Черрелы слишком упрямы и прямолинейны.
Военная косточка.
- Это верно, но у каждого из них есть свои чудачества, и к тому же у
них вид настоящих джентльменов.
- Мне кажется, ты хочешь послать Кита в Харроу только потому, что эта
школа славится игрой в крикет.
Флер гордо вскинула голову.
- А если даже и так? Я послала бы его в Итон, только это уж слишком
претенциозно; к тому же я терпеть не могу их бледно-голубую форму.
- Конечно, я пристрастен к моей школе, поэтому решай сама. Во всяком
случае, школа, которая воспитала такого человека, как дядя Адриан, мне тоже
подходит.
- Дядю Адриана не могла бы воспитать никакая школа, - сказала Флер. -
Он пришел к нам прямо из палеолита. Но Черрелы - самая древняя ветвь в роду
у Кита, и я хочу вывести в нем их породу, как сказал бы Джек Маскем. Кстати,
я встретила его на свадьбе Клер, и он приглашал нас приехать к нему в
Ройстон поглядеть его конный завод. Мне было бы интересно туда съездить.
Джек выглядит как реклама охотничьего костюма; всегда очень элегантная
обувь, при этом удивительное умение сохранять непроницаемый вид.
Майкл кивнул.
- Джек - монета такой превосходной чеканки, что она почти перестала
быть монетой.
- Напрасно ты так думаешь. Металла там еще сколько угодно.
- "Соль нации"... Никак не могу решить: в похвалу это говорится или в
осуждение. Черрелы - лучшие представители своей касты, они не так чопорны,
как Джек; но и глядя на них, я всегда чувствую, как много есть еще на свете
такого, что им не снилось и во сне.
- Ну, дорогой, ведь не всякий может похвастаться христианским
всепрощением!
Майкл бросил на нее пристальный взгляд. Но потом подавил желание
сказать колкость и спокойно продолжал:
- Да, мне трудно сказать, где предел терпимости и сострадания.
- Вот тут мы куда умнее вас, мужчин. Мы ждем, чтобы предел обозначился
сам собой; и полагаемся на свою выдержку. А бедняжки мужчины на это не
способны. К счастью, в тебе есть что-то женственное. Поцелуй меня.
Осторожно, Кокер иногда бросается. Значит, решено: Кит поступает в Харроу.
- Если к тому времени еще будут существовать такие школы, как Харроу.
- Не говори глупостей. Наши школы - вещь куда более вечная, чем любое
созвездие. Вспомни, как они процветали во время войны.
- Во время будущей войны они процветать не будут.
- Значит, этой войны быть не должно.
- Если во главе страны стоит "соль нации", войны не избежать.
- Дорогой, неужели ты всерьез веришь во всю эту чепуху насчет наших
моральных обязательств и прочего? Мы просто боялись, что Германия нас
обскачет.
Майкл взъерошил волосы.
- Да, это прекрасно подтверждает мои слова насчет "соли нации", которой
и не снилось многое из того, что творится на свете. И доказывает, что она
может выйти с честью далеко не из всякого положения.
Флер зевнула:
- Знаешь, Майкл, нам давно пора купить новый обеденный сервиз.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
После ужина Майкл вышел из дома, не сказав, куда идет. С тех пор как
умер тесть и он узнал о Флер и Джоне Форсайте, отношения Майкла с женой
оставались как будто прежними; однако в них произошла небольшая, но
разительная перемена - Майкл перестал быть подневольным человеком в
собственном доме. О том, что случилось почти четыре года назад, не было
сказано ни слова: с тех пор у него ни разу не возникало сомнений в верности
жены; измена была задушена и погребена. Но хотя внешне Майкл ничуть не
изменился, внутренне он стал чувствовать себя более независимо, и Флер это
знала. Насчет Уилфрида отец предупреждал его зря. Он все равно ничего бы не
сказал Флер. И не потому, что боялся, как бы она не проболталась, - она была
не из болтливых, - просто Майкл подсознательно чувствовал, что в таком деле
Флер ему не помощник,
Майкл пошел пешком. "Уилфрид влюблен, - думал он, - значит, к десяти он
будет дома, разве что на него нашло вдохновение; однако нельзя же писать
стихи в такой сутолоке, на улице или в клубе, всякое вдохновение может
иссякнуть!" Он пересек Пэл-Мэл и окунулся в лабиринт узеньких улочек, -
прибежище холостяков, а потом вышел на Пикадилли, где еще царило затишье
перед бурей, которая разразится тут во время театрального разъезда. Пройдя
переулком, заселенным ангелами-хранителями мужчин - портными, букмекерами и
ростовщиками, - Майкл свернул на Корк-стрит. Когда он остановился возле
памятного ему дома, было ровно десять часов. Напротив помещалась картинная
галерея, где он впервые увидел Флер, и у него чуть не закружилась голова от
охвативших его воспоминаний. Целых три года, пока его друг не воспылал вдруг
этой нелепой страстью к Флер, которая испортила их отношения, Майкл был
fidus Achates {Верным Ахатом (лат.). Ахат - друг Энея из поэмы Вергилия
"Энеида".} Уилфрида. "Ну прямо Давид и Ионафан! {Давид и Ионафан -
библейские герои, связанные узами дружбы.}" - подумал он, поднимаясь по
лестнице, и на сердце у него стало, как прежде, тепло.
Монашеский лик Стака просиял, когда он отворил Майклу дверь.
- Мистер Монт? Приятно вас видеть, сэр.
- Как поживаете, Стак?
- Малость постарел, а в общем, спасибо, держусь. Мистер Дезерт дома.
Майкл вошел и положил шляпу.
Лежавший на диване Уилфрид сразу сел. На нем был темный халат.
- Кого я вижу!
- Как живешь?
- Стак! Дайте нам чего-нибудь выпить!
- Поздравляю тебя, старина.
- Знаешь, а ведь я первый раз увидел ее у тебя на свадьбе.
- Да, почти десять лет назад. Тебе достался цвет нашей семьи, Уилфрид;
мы все влюблены в Динни.
- Поверь, я все это отлично знаю, но не хочу о ней говорить.
- Есть новые стихи?
- Да, завтра сдаю в печать книжку, тому же издателю. А ты помнишь
первую?
- А как же! Единственное, на чем мне удалось нажиться.
- Эта лучше. Там есть настоящая поэма.
Вошел Стак, неся поднос с напитками.
- Наливай себе, Майкл.
Майкл налил немного коньяку и чуть-чуть разбавил его водой. Потом
закурил и сел.
- Когда же свадьба?
- Зарегистрируемся, и как можно скорее.
- Ах так? Ну, а потом?
- Динни хочет показать мне Англию. Пока светит солнце, мы, наверно,
будем где-нибудь тут.
- И снова в Сирию?
Дезерт поерзал на мягком диване.
- Еще не знаю, может быть, двинемся куда-нибудь дальше, - пусть решает
она.
Майкл поглядел себе под ноги, на персидский ковер упал пепел.
- Послушай... - начал он.
- Что?
- Ты знаешь такого типа, Телфорда Юла?
- Понаслышке; он, кажется, что-то пишет.
- Только что вернулся не то из Аравии, не то из Судана и привез оттуда
один анекдот... - Не поднимая глаз, он почувствовал, что Уилфрид выпрямился.
- Он касается тебя; история странная и для тебя неприятная. Юл считает, что
ты должен об этом знать.
- Ну?
Майкл невольно вздохнул.
- Короче говоря, дело такое: бедуины говорят, будто ты перешел в
мусульманство под дулом пистолета. Эту историю рассказали Юлу в Аравии, а
потом и в Ливийской пустыне, назвав имя шейха, место в Дарфуре и твою
фамилию. - Все еще не поднимая глаз, он чувствовал, что Уилфрид смотрит на
него в упор и что у него самого выступил на лбу пот.
- Ну?
- Юл хочет, чтобы ты знал, поэтому он сегодня рассказал все это в клубе
моему отцу, а отец передал мне. Я пообещал, что зайду к тебе. Ты уж меня
прости.
Молчание. Майкл поднял голову. Какое удивительное лицо - прекрасное,
страдальческое!
- Нечего извиняться; все это правда.
- Ах, дружище! - вырвалось у Майкла, но продолжать он не смог.
Дезерт встал, открыл ящик стола и вынул оттуда рукопись.
- На, прочти.
Двадцать минут, пока Майкл читал поэму, царила мертвая тишина, только
шелестели страницы. Майкл наконец отложил рукопись.
- Великолепно!
- Да, но ты бы никогда так не поступил.
- А я понятия не имею, как бы я поступил
- Нет, имеешь. Ты бы никогда не позволил, чтобы какая-то дурацкая заумь
или еще бог знает что подавили первое движение твоей души, как это было со
мной. Душа мне подсказывала сказать им: "Стреляйте, и будьте вы прокляты".
Господи, как я жалею, что этого не сделал! Тогда меня сейчас бы здесь не
было. Странная вещь, но если бы они угрожали мне пыткой, я бы устоял. А ведь
я, конечно, предпочитаю смерть пытке.
- В пытке есть что-то подлое.
- Фанатики - не подлецы. Из-за меня он пошел бы в ад, но, ей-богу, ему
совсем не хотелось меня убивать; он меня умолял; стоял, наведя пистолет, и
молил не вынуждать его меня убивать. Его брат - большой мой друг. Фанатизм -
это поразительная штука! Он готов был спустить курок и молил меня спасти
его. В этом было что-то удивительно человечное. Как сейчас вижу его глаза.
Он ведь дал обет. Ты себе не представляешь, какое этот человек почувствовал
облегчение!
- В поэме обо всем этом не сказано ни слова, - заметил Майкл.
- Жалость к палачу вряд ли может мне служить оправданием. И нечего ею
хвастать, особенно потому, что она все же спасла мне жизнь. К тому же я не
уверен, что настоящая причина в этом. Если не веришь в бога, любая религия -
надувательство. А мне ради этого надувательства грозило беспросветное ничто!
Уж если суждено умереть, то хоть ради чего-то стоящего!
- А ты не думаешь, что тебе имело бы смысл опровергнуть эту историю? -
неуверенно спросил Майкл.
- Ничего опровергать я не буду. Если вышла наружу - тут уж ничего не
попишешь.
- А Динни знает?
- Да. Она читала поэму. Сначала я не хотел ей рассказывать, но потом
все-таки рассказал. Она приняла это так, как не смог бы, наверно, никто
другой. Удивительно!
- Но, может, ты должен опровергнуть эту историю, хотя бы ради нее.
- Нет, но с Динни я, видно, должен расстаться.
- Ну об этом надо спросить ее. Если Динни полюбила, то уж не на шутку.
- Я тоже!
Майкл встал и налил себе еще коньяку. Как выбраться из этого тупика?
- Вот именно! - воскликнул Дезерт, не сводя с него глаз. - Подумай, что
будет, если об этом пронюхают газеты! - И он горько усмехнулся.
По словам того же Юла, об этом пока говорят только в пустыне, - пытаясь
его приободрить, сказал Майк.
- Сегодня - в пустыне, завтра - на базарах. Пропащее дело. Придется
испить чашу до дна.
Майкл положил руку ему на плечо.
- На меня ты всегда можешь положиться. Помни: только не вешай головы.
Но я себе представляю, сколько ты еще хлебнешь горя!
- "Трус"! На мне будет это клеймо: может предать в любую минуту. И они
будут правы.
- Чепуха! - воскликнул Майкл.
Уилфрид не обратил на него внимания.
- И вместе с тем все во мне восстает, когда я думаю, что должен был
умереть ради позы, в которую ни на грош не верю. Все эти басни, суеверия, -
как я их ненавижу! Я охотно отдам жизнь, чтобы с ними покончить, но умирать
за них не желаю! Если бы меня заставили мучить животных, повесить
кого-нибудь или изнасиловать женщину, я бы, конечно, предпочел смерть. Но
какого дьявола мне умирать, чтобы угодить тем, кого я презираю? Тем, кто
верит в обветшалые догмы, причинившие людям больше зла, чем что бы то ни
было на свете! Чего ради? А?
Эта вспышка покоробила Майкла; он опустил голову, помрачневший и
огорченный.
- Символ... - пробормотал он.
- Символ? Я могу постоять за все, что того достойно: честность,
человеколюбие, отвагу, - ведь я все же провоевал войну; но стоит ли драться
за то, что я считаю мертвечиной?
- Эта история не должна выйти наружу! - с жаром воскликнул Майкл. -
Нельзя допустить, чтобы всякая шваль могла тебя презирать.
Уилфрид пожал плечами.
- А я и сам себя презираю. Никогда не подавляй первого движения твоей
души, Майкл.
- Но что же ты думаешь делать?
- А не все ли равно? Ведь ничего не изменится. Никто меня не поймет, а
если и поймет - не посочувствует. Да и с какой стати? Я ведь и сам себе не
сочувствую.
- Думаю, что в наши дни многие будут тебе сочувствовать.
- Те, с кем я не хотел бы лежать рядом даже мертвый. Нет, я отщепенец.
- А Динни?
- Это мы будем решать с ней.
Майкл взял шляпу.
- Помни, я всегда буду рад помочь тебе всем, чем могу. Спокойной ночи,
дружище.
- Спокойной ночи. Спасибо!
Майкл пришел в себя только на улице. Да, ничего не поделаешь. Уилфрид
загнан в угол! Его подвело презрение к условностям. Но национальный характер
англичанина не терпит никаких отклонений от нормы; стоит человеку отойти от
нее хоть в чем-нибудь, и это будет считаться изменой всему. А что касается
этого нелепого сочувствия своему палачу - кто же в это поверит, не зная
Уилфрида? Какая трагическая ирония судьбы! Теперь на него ляжет несмываемое
клеймо трусости.
"У него, конечно, найдутся защитники, - думал Майкл, - одержимые
индивидуалисты, большевики, - но от этого ему не станет легче. Что может
быть обиднее поддержки людей, которых ты не понимаешь и которые не понимают
тебя? И чем такая поддержка поможет Динни, еще более далекой от этих людей,
чем Уилфрид? Ах ты, дьявольщина!"
Мысленно выругавшись, он пересек Бонд-стрит и пошел по Хей-хилл на
Беркли-сквер. Если он сегодня же не повидает отца, ночью ему не уснуть.
На Маунт-стрит Блор поил отца и мать особым, бледным грогом, который,
как уверяли, нагоняет сон.
- Кэтрин? - спросила леди Монт. - Корь?
- Нет, мне просто надо поговорить с папой.
- Об этом молодом человеке, перешедшем в какую-то другую веру... У меня
от него всегда начинались колики, - не боялся молнии, и все такое...
Майкл с изумлением взглянул на нее.
- Ты права, это касается Уилфрида.
- Эм, - сказал сэр Лоренс, - имей в виду, это абсолютно между нами. Ну,
что там, Майкл?
- Все правда; он ничего не отрицает и не собирается отрицать. Динни
знает.
- Что правда? - спросила леди Монт.
- Он отрекся от веры под страхом смерти, которой ему грозили
арабы-фанатики.
- Какая скука!
"Господи, - подумал Майкл, - если бы все отнеслись к этому так!"
- Значит, придется сказать Юлу, что никто ничего опровергать не будет?
- нахмурившись, спросил сэр Лоренс.
Майкл кивнул,
- Но если так, дело этим не кончится.
- Конечно, но ему уже все равно.
- Молния! - вдруг произнесла леди Монт.
- Совершенно верно, мама. Он написал об этом стихи, и очень хорошие.
Посылает их завтра издателю. Но, папа, заставь хоть Юла и Джека Маскема
держать язык за зубами. В конце концов им-то какое дело?
Сэр Лоренс пожал худыми плечами, - в семьдесят два года они были уже не
такими прямыми, как раньше.
- В этом деле, Майкл, у нас две задачи, и, насколько я понимаю, их
лучше не путать. Первая: как положить конец клубным сплетням. Вторая
касается Динни и ее родных. Ты говоришь, что Динни все знает, но родные ее
ничего не знают, если не считать нашей семьи, а судя по тому, что Динни
ничего не сказала нам, она не скажет и дома. Это нехорошо. И неразумно, -
продолжал он, не дожидаясь возражений Майкла, - потому что эта история все
равно выйдет наружу, и они никогда не простят Дезерту, если он женится на
Динни, скрыв от них свой позор. Да и я бы не простил, дело слишком
серьезное.
- Вот неприятность, - пробормотала леди Монт. - Спроси Адриана.
- Лучше Хилери, - сказал сэр Лоренс.
- Вторую задачу, папа, по-моему, может решить только Динни, - заметил
Майкл. - Ее надо предупредить, что пошли разговоры, и тогда либо она, либо
Уилфрид скажут ее родным.
- Вот если бы он от нее отказался! Не может ведь он жениться теперь,
когда пошли эти толки!
- Что-то мне не верится, чтобы Динни его бросила, - пробормотала леди
Монт. - Слишком уж долго она его подбирала. Весна любви!
- По словам Уилфрида, он понимает, что должен от нее отказаться. Ах,
будь оно все проклято!
- Вернемся тогда к нашей первой задаче, Майкл.
Я могу, конечно, попробовать, но сильно сомневаюсь, выйдет ли у меня
что-нибудь, особенно если появится его поэма. А что он в ней пишет-пытается
оправдаться?
- Скорее объяснить.
- Столько же желчи и бунтарства, как и в его ранних стихах?
Майкл кивнул.
- Джек и Юл могут смолчать из жалости, но горе Дезерту, если он будет
вести себя вызывающе, - я ведь знаю Маскема. Его коробит, когда молодежь
кичится своим скепсисом.
- Трудно сказать, чем все это кончится, но, по-моему, нужно изо всех
сил играть на оттяжку.
- Мечты, мечты... - пробормотала леди Монт. - Спокойной ночи, мальчик,
я пойду к себе. Не забудь про собаку, ее еще не выводили.
- Ну что ж, постараюсь сделать все, что возможно, - сказал сэр Лоренс.
Майкл подставил матери щеку для поцелуя, пожал руку отцу и вышел.
На сердце у него было тяжело, ибо беда грозила людям, которых он любил,
а уберечь их обоих от страданий, очевидно, нельзя. Его неотступно
преследовала мысль: "А что бы сделал я на месте Уилфрида?" И, шагая домой,
он решил, что никто не знает заранее, как поступит на месте другого. Была
ветреная весенняя ночь, не лишенная своей прелести; Майкл наконец добрался
до Саут-сквер и вошел в дом.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
Уилфрид сидел у себя за столом; перед ним лежали два письма: одно он
только что написал Динни, а другое получил от нее. Он рассеянно разглядывал
фотографии, стараясь собраться с мыслями, а так как он тщетно занимался этим
со вчерашнего вечера, с тех пор как от него ушел Майкл, мысли его все больше
путались. Зачем ему понадобилось именно сейчас влюбиться по-настоящему и
понять, что наконец-то он нашел ту, единственную, с кем может связать свою
судьбу? Он никогда раньше и не помышлял о женитьбе, не предполагал, что
способен испытывать к женщине что-нибудь, кроме мимолетного влечения,
которое так легко утолить. Даже в разгар увлечения Флер он знал, что это
ненадолго, и вообще его отношение к женщинам было таким же скептическим, как
и к религии, патриотизму и прочим добродетелям, которые обычно приписывают
англичанам. Ему казалось, что он надежно защищен броней скептицизма, но у
него нашлось уязвимое место. Он горько смеялся над собой, понимая, что
томительное одиночество, которое он чувствовал с тех пор, как случилась эта
история в Дарфуре, безотчетно вызвало у него тягу к людям, которой так же
безотчетно воспользовалась Динни. Их сблизило то, что должно было оттолкнуть
друг от друга.
После ухода Майкла он до глубокой ночи обдумывал свое положение,
постоянно возвращаясь к одной и той же мысли: что там ни говори и ни делай,
все равно его сочтут трусом. Но даже это не смущало бы его, если бы не
Динни. Какое ему дело до общества и общественного мнения? Что ему Англия?
Даже если ее и почитают, - разве она этого заслуживает больше, нежели
какая-нибудь другая страна? Война показала, что все страны и их обитатели
мало чем отличаются друг от друга, все они равно способны на героизм,
низость, стойкость и глупости. Война показала, что толпа в любой стране
одинаково ограниченна, не умеет ни в чем разобраться и, в общем,
отвратительна. Он по натуре своей бродяга, скиталец, и если Англия и Ближний
Восток будут для него закрыты - мир велик, солнце светит в разных широтах,
повсюду над головой мерцают звезды; повсюду есть книги, которые можно
прочесть, женщины, которыми можно насладиться, запах цветов, аромат табака,
музыка, бередящая душу, крепкий кофе, красивые собаки, лошади и птицы, мысли
и чувства, возбуждающие потребность выразить их в стихах, - повсюду, куда бы
он ни поехал! Если бы не Динни, он свернул бы свой шатер и двинулся в путь -
пусть праздные языки болтают за его спиной что угодно! А теперь он не может
этого сделать. Не может? Почему? Разве не благороднее уехать? Разве не подло
связать ее судьбу с человеком, в которого все тычут пальцем? Если бы она
пробуждала в нем только страсть, все было бы проще, - они могли бы ее
удовлетворить, а потом расстаться, и никто не был бы в накладе. Но его
чувство к ней совсем иное. Она - словно чистый родник, встреченный в
пустыне; душистый цветок, который расцвел в бесплодной степи среди сухих
колючек. Она внушает ему благоговение, влечет, как прекрасная мелодия или
картина; вызывает то же острое наслаждение, что и запах свежескошенной
травы. Она - словно освежающий напиток для его выжженной солнцем, иссушенной
ветром, темной души. Неужели он должен отказаться от нее из-за этой истории?
Утром, когда он проснулся, в нем все еще шла борьба. Он провел весь
день, сочиняя ей письмо, и едва успел его закончить, как пришло ее первое
любовное послание. Оба они лежали сейчас перед ним.
"Нет, я не могу послать ей это письмо, - вдруг решил он. - Я повторяю
там без конца одно и то же и не нахожу никакого выхода. Ерунда!" Он порвал
листок и перечитал ее письмо в третий раз. "Но и ехать мне туда невозможно,
- подумал он. - С их верой в бога, в империю и все прочее... Не могу!" И,
схватив чистый листок бумаги, написал:
"Корк-стрит. Суббота.
Ты и не знаешь, чем для меня было твое письмо. Приезжай к обеду в
понедельник. Нам надо поговорить.
Уилфрид".
Отослав Стака с этим посланием, он чуть-чуть успокоился...
Динни получила его письмо только в понедельник утром, и на душе у нее
сразу стало легче. Последние два дня она избегала всякого упоминания об
Уилфриде, слушала рассказы Хьюберта и Джин об их жизни в Судане, гуляла в
лесу и осматривала деревья с отцом, переписывала его справку о подоходном
налоге и ходила в церковь с ним и с матерью. Все, словно сговорившись,
молчали о ее помолвке, - в этой семье все жили дружно и боялись друг друга
огорчить - поэтому молчание казалось каким-то особенно зловещим.
Прочтя записку Уилфрида, Динни с грустью призналась себе: "Для
любовного письма оно совсем не любовное!"
- Уилфрид не решается сюда ехать, - заявила она матери. - Надо мне
съездить и уговорить его. Если удастся, я привезу его с собой. Если нет, я
попытаюсь сделать так, чтобы вы повидались с ним на Маунт-стрит. Он долго
жил один, и знакомство с новыми людьми для него сущая пытка.
Леди Черрел только вздохнула, но для Динни это было красноречивее слов;
она взяла мать за руку.
- Не грусти, дорогая. Ведь все-таки хорошо, что я счастлива, правда?
- Да я только об этом и мечтала бы!
Смысл, который она вложила в свои слова, заставил Динни замолчать.
Она пошла на станцию пешком, к полудню приехала в Лондон и отправилась
через парк на Корк-стрит. День был ясный, светило солнце, весна уже
утвердила свои права - сиренью и тюльпанами, молодой зеленью платанов,
птичьим гомоном и яркой свежестью травы. Но хотя у Динни вид был весенний,
ее мучили дурные предчувствия. Почему она не радуется, хоть и спешит на
свидание с возлюбленным, - на это Динни и сама не смогла бы ответить. В
огромном городе было в этот час немного людей, кого ждала бы такая радость;
но Динни не обманывалась: что-то неладно, она это знала. Было еще рано, и
она зашла на Маунт-стрит, чтобы привести себя в порядок с дороги. Блор
сказал, что сэра Лоренса нет дома, а леди Монт у себя. Динни попросила
передать ей, что, может быть, зайдет около пяти.
На углу Барлингтон-стрит на Динни пахнуло ароматом духов, и она вдруг
испытала странное чувство, которое порою возникает у всех, - будто когда-то
вы были кем-то другим; в этом, по-видимому, причина веры в переселение душ.
"Наверно, мне это напоминает детство, но что именно, я забыла, -
подумала она. - Ах, вот и мой перекресток!" И сердце ее забилось.
Стак отворил ей дверь, и она с трудом перевела дух.
- Обед будет готов минут через пять, мисс!
Когда она смотрела в его темные выпуклые глаза над острым носом, всегда
такие задумчивые, и на добрую складку у рта, ей всегда чудилось, будто он ее
исповедует, хотя ей еще не в чем было каяться. Стак отворил дверь в комнату,
Динни вошла и очутилась в объятиях Уилфрида. Вот ее предчувствия и не
сбылись: это было самое долгое и самое приятное объятие в ее жизни. Такое
долгое, что она даже испугалась: а вдруг он ее не выпустит? Наконец Динни
ласково сказала:
- Милый, если верить Стаку, обед уже на столе.
- Стак - человек тактичный.
И только после обеда, когда они снова остались вдвоем и пили кофе, как
гром среди ясного неба, грянула беда.
- Та история вышла наружу, Динни.
- Какая? Та? Ах, та! - Она подавила охвативший ее страх. - Каким
образом?
- Приехал некий Телфорд Юл и привез ее оттуда. Рассказали ему ее
кочевники из тамошних племен. Теперь, наверно, об этом уж болтают на
базарах, а завтра весть дойдет и до лондонских клубов. Пройдет несколько
недель, и я стану изгоем. Прекратить эти толки невозможно.
Не говоря ни слова, Динни встала, прижала к себе его голову и села
возле него на диван.
- Боюсь, ты не совсем понимаешь... - нежно начал он.
- Что теперь все должно измениться? Да, не понимаю. Но ведь ничего не
изменилось, правда? Повлиять на меня это могло тогда, когда ты мне об этом
сказал. Что же может измениться теперь?
- Как я могу на тебе жениться?
- Такие вопросы задают только в романах. Нашим уделом не будут
"бесконечные муки скованных судьбой".
- Да и я не любитель мелодрам, но ты все-таки не отдаешь себе отчета...
- Нет, отдаю. Теперь ты снова можешь смотреть людям в глаза, а те, кто
не поймут, - ну что ж, стоит ли обращать на них внимание?
И на твоих родных тоже? Нет, они - другое дело.
- Неужели ты думаешь, что они поймут?
- Я заставлю их понять.
- Ах ты бедняжка!
Ее испугал его тон - такой спокойный и ласковый.
- Я не знаю, что за люди твои близкие, - продолжал он, - но если они
такие, как ты мне их описывала, - "как мудро ты ни ворожи, уж не откликнутся
они". Не могут, это противоречит их натуре.
- Они меня любят.
- Тем тяжелее им видеть тебя связанной со мной.
Динни слегка отстранилась и подперла подбородок ладонями. Потом, не
глядя на него, спросила:
- Ты хочешь от меня избавиться?
- Динни!
- Скажи правду.
Он прижал ее к себе.
- То-то! А раз не хочешь, предоставь это мне. Да и нечего раньше
времени огорчаться. В Лондоне еще ничего не знают. Подождем. Я понимаю, что,
пока все не выяснится, ты на мне не женишься, - значит, я буду ждать. А пока
я прошу тебя только об одном: не разыгрывай героя! Потому что мне будет
очень больно, слишком больно.
Она вдруг судорожно обняла его. Он молчал. Прижавшись щекой к его щеке,
Динни тихонько сказала:
- Хочешь, я буду твоей раньше, чем ты на мне женишься? Если хочешь, я
могу.
- Динни!
- Это не женственно, да?
- Нет! Но давай подождем. Что же делать, если я отношусь к тебе с
каким-то благоговением.
Динни вздохнула:
- Может, это и к лучшему. - Она помолчала. - Позволь, я сама обо всем
расскажу моим родным.
- Разве я могу тебе чего-нибудь не позволить?
- А если я попрошу тебя повидаться с кем-нибудь из них?
Уилфрид кивнул.
- Я не буду уговаривать тебя приехать в Кондафорд, - пока. Ну, значит,
все решено. А теперь расскажи мне подробно, как ты это узнал.
Когда он кончил, она задумалась.
- Ага, значит, Майкл и дядя Лоренс... Ну что ж, тем лучше... А теперь,
дорогой, я пойду. И Стаку спокойнее, и мне хочется подумать. А думать я
могу, только когда тебя нет поблизости.
- Ангел ты мой!
Она приподняла руками его голову и заглянула ему в глаза.
- Не надо смотреть на все так трагично. Я тоже не буду. А нам нельзя
куда-нибудь прокатиться в четверг? Вот хорошо! Тогда у Фоша, в полдень. И
совсем я не ангел, а просто твоя милая.
У Динни кружилась голова, когда она спускалась по лестнице. Только
теперь, оставшись одна, она поняла, что им придется вынести. Внезапно Динни
свернула на Оксфорд-стрит. "Схожу-ка я к дяде Адриану", - решила она.
Адриана сейчас больше всего беспокоила мысль о пустыне Гоби,
претендовавшей на роль колыбели человечества. Теория эта была провозглашена,
апробирована и требовала, чтобы с нею считались. Адриан размышлял о
переменчивости антропологической моды, когда ему доложили о приходе Динни.
- А, это ты? Я чуть не весь день жарился в пустыне Гоби и как раз
подумывал, не выпить ли чашку горячего чаю. Как ты на это смотришь?
- У меня от китайского чая сосет под ложечкой.
- Таких роскошеств мы себе не позволяем. Здешняя моя дуэнья заваривает
простой, старомодный дуврский чай с чаинками, как положено, а к нему нам
подают домашнюю слойку.
- Грандиозно! Я пришла сообщить тебе, что наконец-то решилась отдать
свою руку и сердце.
Адриан смотрел на нее, раскрыв глаза.
- А так как история эта весьма драматична, могу я хотя бы снять шляпу?
- Дорогая, снимай что хочешь. Но сначала выпей чаю. Вот тебе чашка.
Пока они пили чай, Адриан разглядывал ее с грустной усмешкой,
скрывавшейся где-то между усами и козлиной бородкой. После трагической
истории с Ферзом он еще больше привязался к племяннице. А Динни сегодня была
явно чем-то глубоко расстроена. Она откинулась на спинку единственного в
комнате кресла, положила ногу на ногу, соединила кончики пальцев; вид у нее
был такой воздушный, что, казалось, дунь - и она улетит; ему приятно было
глядеть на шапку ее пышных каштановых волос. Но когда Динни, ничего не тая,
поведала ему свою историю, лицо его заметно вытянулось.
- Дядя, пожалуйста, не смотри на меня так! - сказала она, видя, что он
молчит.
- Разве я смотрю как-нибудь особенно?
- Да.
- И ты этому удивляешься?
- Я хочу знать, как ты относишься к его поступку. - И она поглядела ему
прямо в глаза.
- Лично я? Не зная его, остерегаюсь судить.
- Если не возражаешь, я хочу, чтобы ты с ним познакомился.
Адриан молча кивнул.
- Говори, не бойся, - настаивала Динни. - Что подумают и сделают
другие, - те, кто его тоже не знает?
- А как отнеслась к этому ты сама, Динни?
- Я его знаю. - Неделю?
- И еще десять лет.
- Ну, не вздумай уверять меня, будто беглый взгляд и несколько слов на
свадьбе...
- Горчичное зерно, брошенное в землю, дорогой. К тому же я прочла поэму
и поняла, что он чувствовал. Он неверующий; ему все это должно было
показаться каким-то чудовищным фарсом.
- Да-да, я читал его стихи - ни во что не верит, поклоняется чистой
красоте... Такой тип человека часто возникает после тяжких испытаний в жизни
нации, когда личность была подавлена и государство требовало от нее
всяческих жертв. Личность стремится взять свое и дать хорошего пинка
государству со всеми его устоями. Все это я понимаю. Но... Ты ведь никогда
не выезжала из Англии, Динни.
- Только в Италию, Париж и на Пиренеи.
- Это не в счет. Ты ни разу не ездила туда, где Англии надо сохранять
хоть какой-то престиж. В таких местах англичане вынуждены держаться "все за
одного и один за всех".
- Мне кажется, он этого тогда не понимал.
Адриан взглянул на нее и покачал головой.
- А я не понимаю и теперь, - сказала Динни. - И слава богу, что он не
понимал, не то я так бы его и не встретила. Неужели человек обязан
жертвовать собой ради каких-то предрассудков?
- Не в этом суть, деточка. На Востоке, где религия до сих пор занимает
главное место в жизни, переменить веру - не шутка. В глазах восточного
человека ничто не может уронить англичанина больше, чем отречение от веры
своих отцов под дулом пистолета. Перед Дезертом стоял вопрос: достаточно ли
дорого ему доброе имя его родины, чтобы скорее умереть, нежели бросить на
нее тень? Ты меня прости, но, грубо говоря, дело обстояло именно так.
Минуту она молчала.
- Я убеждена, что Уилфрид предпочел бы умереть, чем хоть как-нибудь
унизить свою родину; он просто не верил, что на Востоке уважение к
англичанину зависит от того - христианин он или нет.
- Странное оправдание; ведь он не только отрекся от христианской веры,
но и принял ислам, то есть променял одно суеверие на другое!
- Дядя, неужели ты не понимаешь, что все это казалось ему непристойной
комедией?
- Нет, дорогая, не понимаю.
Динни откинулась назад; только теперь он заметил, какой у нее
измученный вид.
- Ну, уж если ты не понимаешь, значит, никто не поймет. Я говорю о
людях нашего круга, меня интересуют только они.
У Адриана заныло сердце.
- Динни, ведь позади всего две недели, а впереди - вся жизнь; ты
сказала, что он готов с тобой расстаться, и за это я его уважаю. Разве не
лучше порвать сразу, если не ради тебя, то ради него?
Динни улыбнулась.
- Разумеется, дядя, ведь ты у нас славишься привычкой бросать друзей в
тяжелую минуту. И разве ты понимаешь, что такое любовь? Ты ведь ждал всего
восемнадцать лет. Ей-богу, ты шутишь!
- Сдаюсь, - сказал Адриан. - Во мне говорит "дядя". Будь я так же
уверен в Дезерте, как в тебе, я бы сказал: "Ладно, пейте вашу горькую чашу
до дна, если вам уж так этого хочется, и будьте счастливы".
- Знаешь, тебе просто необходимо с ним поговорить.
- Хорошо, но я встречал людей, которые были так влюблены, что
разводились в первый же год. Один мой знакомый был до того доволен своим
медовым месяцем, что только через два завел любовницу.
- Куда уж нам до таких африканских страстей, - пробормотала Динни. - Я
так насмотрелась в кино плотоядных улыбок, что у меня отбило вкус ко всему
плотскому.
- А кто еще знает об этой истории?
- Майкл, дядя Лоренс, может быть, тетя Эм. Не знаю, стоит ли
рассказывать нашим в Кондафорде.
- Разреши мне сперва поговорить с Хилери. Он на это посмотрит по-своему
и, наверно, не так, как все.
- Ну, что ж, дяде Хилери можно. - Она встала. - Значит, я могу привести
к тебе Уилфрида?
Адриан кивнул и, когда она ушла, снова остановился перед картой
Монголии, где пустыня Гоби казалась цветущей розой по сравнению с той
мертвой пустыней, куда влекло его любимую племянницу.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
Динни осталась ужинать на Маунт-стрит, чтобы повидать сэра Лоренса.
Она сидела у него в кабинете и, как только он пришел, спросила:
- Дядя Лоренс, скажи, тетя Эм знает то, что знаете вы с Майклом?
- Знает. А что?
- Она ведет себя очень деликатно. Я рассказала дяде Адриану; он
считает, что Уилфрид подорвал престиж Англии на Востоке. А что такое
английский престиж? Мне казалось, что нас все считают нацией преуспевающих
лицемеров. А в Индии - заносчивыми хамами.
Сэр Лоренс поерзал в кресле.
- Ты путаешь репутацию государства с репутацией англичанина как
человека. А это совсем не одно и то же. На англичанина смотрят в странах
Востока как на человека, который держит слово, не предает своих и которого
лучше не выводить из себя.
Динни покраснела. Намек был достаточно ясен.
- На Востоке, - продолжал сэр Лоренс, - англичанин - или, вернее,
британец, потому что это зачастую шотландец, валлиец или выходец из Северной
Ирландии, - как правило, живет изолированно от своих: путешественник,
археолог, военный, чиновник, служащий, плантатор, инженер, доктор или
миссионер - он всегда возглавляет небольшую группу местных жителей и может
выжить в тяжелых условиях только благодаря своему престижу. Если хоть один
англичанин оказался не на высоте, акции всех остальных англичан падают. И
все это знают. Вот с чем вам придется иметь дело, и я не советую этого
недооценивать. Нельзя требовать, чтобы восточные люди, для которых религия
играет такую важную роль, понимали, что кое для кого из нас она ничего не
значит. Для них англичанин - это в...
