Джон Голсуорси. Последняя глава
страница №5
...- Я так и знала: что-то австралийское. Но почему у них такой странныйакцент?
- Понятия не имею.
- А кенгуру? Блор, налейте мисс Динни еще!
- Спасибо, тетя Эм, больше не хочу. Можно, я пойду вниз?
- Пойдем вместе. - И, поднявшись, леди Монт поглядела на племянницу,
склонив голову набок. - Дыши поглубже и ешь сырую морковку. Охлаждает кровь.
А почему Гольфстрим, Динни? Какой это гольф?
- Мексиканский, дорогая.
- Я читала, что откуда-то оттуда приходят угри. Ты куда-нибудь идешь?
- Я жду телефонного звонка.
- Когда они произносят "гр-р-р-рустно", у меня начинают ныть зубы. Но
девушки там милые. Хочешь кофе?
- Ужасно!
- Кофе помогает. Не так расклеиваешься.
"Тетя Эм гораздо проницательнее, чем кажется!" - подумала Динни.
- Влюбляться куда хуже в деревне, - продолжала леди Монт, - там
кукушки. Кто-то мне говорил, что в Америке их не бывает. А может, там не
влюбляются? Дядя, наверно, знает. Когда он вернулся оттуда, он мне
рассказывал историю про какого-то "папашу из Ну-у-порта". Но это было так
давно. Я всегда чувствую, что творится у людей внутри, - вдруг сказала
тетка, и Динни стало жутковато. - А куда пошел твой отец?
- К себе в клуб.
- Ты ему сказала?
- Да.
- Ты ведь его любимица.
- Ну нет! Его любимица - Клер.
- Чепуха!
- А у тебя любовь протекала гладко, тетя Эм?
- У меня была хорошая фигура, - ответила та, - пожалуй, ее было
многовато, тогда у нас у всех ее было многовато. Лоренс был у меня первый.
- Неужели!
- Если не считать мальчиков из хора, нашего конюха и двух-трех военных.
Был такой капитан небольшого роста с черными усиками. Некрасиво, когда тебе
всего четырнадцать?
- Дядя ухаживал, наверно, очень чинно?
- Нет, у дяди был ужасный темперамент. В девяносто первом году. Тогда
тридцать лет не было дождя.
- Такого, как сейчас?
- Никакого, но я только не помню где. Телефон!
Динни схватила трубку перед самым носом дворецкого.
- Это меня, Блор, спасибо.
Она подняла трубку дрожащей рукой.
- Да?.. Понимаю... спасибо, Стак... большое спасибо. Блор, вызовите
мне, пожалуйста, такси.
Она подъехала к картинной галерее напротив дома Уилфрида, купила
каталог, поднялась наверх и подошла к окну в верхнем зале. Делая вид, будто
внимательно изучает номер 35, который почему-то назывался "Ритм", она не
спускала глаз с двери на той стороне улицы. Отец еще не мог уйти от
Уилфрида, - с тех пор как ей позвонили, прошло всего семь минут. Очень
скоро, однако, она увидела, как он вышел из дома и зашагал по улице. Голова
его была опущена; лица Динни не видела, но могла себе ясно представить его
выражение.
"Жует усы, - подумала она, - ах ты мой бедненький!"
Как только он завернул за угол, Динни сбежала вниз, быстро перешла
улицу и поднялась на второй этаж. Перед дверью в квартиру Уилфрида она
постояла, не решаясь нажать звонок. Потом позвонила.
- Я очень опоздала, Стак?
- Генерал только что ушел, мисс.
- А-а... Можно мне видеть мистера Дезерта? Не надо докладывать, я
пройду сама.
- Хорошо, мисс, - сказал Стак.
Право же, ни в чьих глазах она не видела столько сочувствия!
Поглубже вздохнув, она отворила дверь. Уилфрид стоял у камина, опершись
на него локтями и положив голову на скрещенные руки. Динни на цыпочках
подошла к нему и стала молча ждать, чтобы он ее заметил.
Внезапно он вскинул голову.
- Милый, прости, я тебя напугала! - сказала Динни и подставила ему
лицо, полураскрыв губы; она видела, как он борется с собой.
Наконец он сдался и поцеловал ее.
- Динни, твой отец....
- Знаю. Я видела, как он вышел. "Если не ошибаюсь, мистер Дезерт? Дочь
сказала мне о вашей помолвке и... гм... о вашем положении. Я... гм...
разрешил себе прийти к вам по этому поводу. Вы, надеюсь, представляете
себе... гм... что произойдет, когда ваша... тамошняя... гм... выходка
станет... гм... известна. Дочь моя - совершеннолетняя и может поступать, как
ей заблагорассудится, но мы все чрезвычайно к ней привязаны, и, я надеюсь,
вы согласитесь, что ввиду такого... гм... скандала... было бы совершенно
неправильно с вашей стороны... гм... считать себя помолвленным с ней в
данное время".
- Почти дословно.
- А что ты ответил?
- Что я подумаю. Но он совершенно прав,
- Он совершенно неправ, Я ведь тебе уже говорила: "Любовь не знает
убыли и тлена". Майкл считает, что тебе не следует печатать "Леопарда".
- Я должен. Мне надо от него освободиться. Когда тебя со мной нет, я
совсем схожу с ума.
- Знаю. Но, милый ты мой, ведь те двое ничего не скажут; вся эта
история, может, и не получит огласки. То, о чем не узнают сразу, редко
становится известно вообще. Зачем напрашиваться на неприятности?
- Дело не в этом. Меня гложет мысль, что я вел себя как трус. Я сам
хочу, чтобы все это вышло наружу. Тогда трус я или нет, но я смогу глядеть
людям в лицо. Неужели ты этого не понимаешь?
Она понимала. Достаточно было на него поглядеть. "Я обязана чувствовать
то же, что чувствует он, - думала она, - как бы я к этому ни относилась;
только так я смогу ему помочь; может быть, только так я смогу его удержать".
- Нет, я отлично все понимаю. Майкл не прав. Давай примем удар, и пусть
наши головы будут "в крови, но мы их не склоним" {Строка из 116-го сонета
Шекспира, перевод С. Маршака.}. Как бы там ни было, мы не будем "капитанами
своей души" {Из стихотворения Э. Хенли (1849-1903) "Непобежденный".}.
И, заставив Уилфрида улыбнуться, она усадила его рядом с собой. После
долгого молчаливого объятия она открыла глаза и поглядела на него так, как
умеют глядеть только женщины.
- Завтра четверг. А что, если на обратном пути мы заедем к дяде
Адриану? Он на нашей стороне. Что касается помолвки, - мы ведь можем быть
помолвлены, а говорить будем, что нет. До свиданья, мой хороший!
Внизу в вестибюле, открывая дверь на улицу, Динни услышала голос Стака:
- Одну минуточку, мисс!
- Да?
- Я давно служу у мистера Дезерта, - вот я тут и рассудил, мисс... Вы
ведь помолвлены с ним, если я, конечно, не ошибаюсь?
- И да, и нет, Стак. Но я, во всяком случае, надеюсь выйти за него
замуж.
- Вот именно, мисс. И вы меня, конечно, извините, но это хорошее дело,
мисс. Мистер Дезерт - человек горячий, и если бы мы с вами, как говорится,
заключили союз, ему это было бы только на пользу.
- И я так думаю; поэтому я вам утром и позвонила.
- Мне на своем веку приходилось видеть немало молодых леди, но все они,
по-моему, были ему не пара. Вот почему я и взял на себя смелость...
Динни протянула ему руку.
- Я рада, что вы это сделали, я сама этого хотела; у нас ведь все очень
сложно, и боюсь, чем дальше, тем будет труднее.
Тщательно обтерев руку, Стак протянул ее Динни, и они обменялись
неловким рукопожатием.
- Я чувствую, он что-то задумал, - сказал Стак. - Конечно, не мое это
дело, но он частенько ни с того ни с сего срывался с места. Если бы вы дали
мне номера ваших телефонов, мисс, может, я и сумел бы вам обоим услужить.
Динни записала ему номера телефонов.
- Вот это городской, моего дяди сэра Лоренса Монта на Маунт-стрит, а
это загородный, в имении Кондафорд, в Оксфордшире. Либо по одному, либо по
другому меня почти наверняка можно найти. И я вам очень благодарна. У меня
точно гора с плеч свалилась.
- И у меня тоже, мисс. Мистеру Дезерту я всем обязан. И желаю ему
всяческого благополучия. Он, может, человек и не на всякий вкус, но я ему
душевно предан.
- Я тоже, Стак.
- Не стал бы говорить вам пустые приятности, мисс, но ему, извините,
конечно, очень повезло.
Дин-пи улыбнулась:
- Нет, это мне повезло. До свиданья, и еще раз спасибо.
Она ушла, если можно так выразиться, едва касаясь подошвами Корк-стрит.
У нее есть союзник в самой пасти льва, соглядатай в дружеском стане,
преданный предатель! И, нарочно путая все метафоры, она спешила назад к дому
тетки. Отец почти наверняка зайдет туда перед возвращением в Кондафорд.
Увидев в прихожей хорошо знакомый старый котелок, она предусмотрительно
сняла шляпу и лишь потом вошла в гостиную. Отец разговаривал с тетей Эм, но,
увидев Динни, они замолчали. Теперь уж все, завидев ее, будут обрывать
разговор на полуслове! Она спокойно села и поглядела им прямо в глаза.
Генерал не успел вовремя отвести взгляд.
- Динни, я был у мистера Дезерта.
- Знаю, милый. Он решил подумать над тем, что ты сказал. Во всяком
случае, мы подождем, пока все не станет известно.
Генерал смущенно поерзал в кресле,
- И официально мы не помолвлены, - если тебе от этого легче.
Генерал отвесил ей легкий поклон, и Динни перевела взгляд на леди Монт,
обмахивавшую разгоряченное лицо листком сиреневой промокательной бумаги.
Наступило молчание.
- Когда ты едешь в Липпингхолл, Эм? - спросил наконец генерал.
- На будущей неделе, - ответила та, - а может, еще через неделю! Лоренс
знает. Я выставляю двух садовников на Выставке цветов в Челси. Босуэлла и
Джонсона.
- Ну? Неужели они все еще у тебя?
- А как же! Кон, тебе надо посадить пестиферу. Нет, это как-то иначе
называется, - ну, такие волосатые анемоны...
- Пульсатиллы, тетя.
- Прелестные цветы. Им нужна известь.
- У нас мало извести в Кондафорде, - сказал генерал. - Ты ведь знаешь!
- Зато азалии у нас в этом году были просто чудо, тетя Эм!
Леди Монт отложила промокательную бумагу,
- Я говорю ему, Динни, чтобы они к тебе не приставали!
Поглядев на угрюмое лицо отца, Динни сказала:
- Тетя, ты знаешь этот чудный магазин на Бондстрит, где продают всяких
животных? Я там купила статуэтку маленькой лисички с лисятами, чтобы папа
лучше относился к лисам.
- Ох уж эти охотники! - вздохнула леди Монт. - Когда их выкуривают, это
так трогательно!
- Даже папа не любит раскапывать норы или засыпать ходы землей, правда,
папа?
- Н-нет... - сказал генерал. - В общем, нет.
- И даже детей мажут кровью, приучают к охоте, - продолжала леди Монт.
- Я сама видела на тебе кровь, Кон.
- Неприятно и, главное, ни к чему! Теперь этим забавляются только
старые бурбоны.
- Он так противно выглядел, Динни!
- Да, папа, тебе это как-то не к лицу. Тут нужен курносый, рыжий,
веснушчатый парень, который любит убивать из любви к искусству.
Генерал встал.
- Мне пора обратно в клуб. Джин за мной туда заедет. Когда мы теперь
тебя увидим, Динни? Мама... - И он запнулся.
- Тетя Эм оставила меня у себя до субботы.
Генерал кивнул. Он разрешил сестре и дочери себя поцеловать, хотя на
лице у него было написано: "Все это так, но..."
Динни стояла у окна и смотрела, как он идет по улице; сердце у нее
сжималось.
- Твой отец! - послышался у нее за спиной голос тетки. - Ах, как все
это утомительно, Динни!
- По-моему, со стороны папы было благородно даже не намекнуть, что я от
него завишу.
- Кон - очень милый, - подтвердила леди Монт, - он сказал, что молодой
человек держался почтительно. Кто это говорил: "Гр-ру-гр-ру"?
- Старый еврей в "Давиде Копперфильде",
- Вот и я чувствую сейчас то же самое. Динни повернулась к ней.
- Тетечка! Мне кажется, что за последние две недели я стала совсем
другая. Я ужасно изменилась. Раньше у меня не было никаких желаний, а теперь
только одно желание, и я этого ни капельки не стыжусь. Только не предлагай
мне лекарство!
Леди Монт похлопала ее по руке.
- "Почитай отца твоего и мать твою", - сказала она. - Но ведь там было
и "оставь все, и следуй за мной", так что ничего еще не известно.
- Нет, известно, - ответила Динни. - Знаешь, на что я теперь надеюсь?
Что завтра все узнают. Тогда мы сможем сразу обвенчаться.
- Давай-ка выпьем чаю. Блор, чаю! Индийского, и покрепче!
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
На следующий день Динни довела своего возлюбленного до дверей музея
дяди Адриана и оставила его там. Оглянувшись на высокую, перетянутую поясом
фигуру, она заметила, что он весь передернулся. Но он все же улыбнулся ей -
и хотя он был уже далеко, на душе у нее потеплело.
Адриан был заранее предупрежден о приходе Уилфрида, встретил его, как
он сам признался, с "нездоровым любопытством" и сразу же нашел, что тот -
полная противоположность Динни. До чего же несхожая это будет пара! Однако
общение с ископаемыми, по-видимому, кое-чему научило Адриана, и он
почувствовал, что с точки зрения физической племянница не ошиблась.
Сухопарая грация и мужественность Уилфрида подходили к ее изящной фигуре; а
на смуглом осунувшемся лице с такими горькими складками светились глаза,
которые даже на взгляд Адриана, страдавшего чисто английской неприязнью к
кинозвездам мужского пола, могли увлечь любую дочь Евы. Ископаемые помогли
немножко растопить лед, и, обсуждая, действительно ли был хеттом какой-то
довольно прилично сохранившийся скелет, они почти подружились. Страны и
люди, увиденные обоими при необычных обстоятельствах, сблизили их еще
больше. И только взяв шляпу и прощаясь, Уилфрид вдруг спросил:
- А что бы сделали вы на моем месте, мистер Черрел?
Адриан прищурил глаза и внимательно поглядел на гостя.
- Я не мастер давать советы, но Динни - чудесная девушка...
- Да.
Адриан нагнулся и притворил дверцу одного из шкафов.
- Сегодня утром, - сказал он, - я наблюдал у себя в ванной, как ползет
муравей, отправляясь в разведку. К стыду своему, сознаюсь, я стряхнул на
него немножко пепла из трубки: хотелось поглядеть, что он будет делать.
Будто я господь бог: ведь и он вечно стряхивает на нас пепел из своей трубки
- хочет поглядеть, что из этого выйдет. Мысли у меня тут были разные, но я
пришел к выводу, что если вы действительно любите Динни... - по телу
Уилфрида пробежала судорога, и его пальцы сжали край шляпы, - а я вижу, что
любите, и знаю, что она вас тоже любит, - то стойте на своем и пробивайте
вместе с ней себе дорогу сквозь пепел. Динни предпочтет с вами жизнь в
шалаше. Мне кажется, - и лицо Адриана осветила задумчивая улыбка, - что
Динни - из тех, о ком может быть сказано: "И будут два едины духом".
Лицо у молодого человека дрогнуло.
"Это - настоящее!" - подумал Адриан.
- Поэтому думайте прежде всего о ней, и не по формуле: "Я тебя так
люблю, что никакая сила не заставит меня на тебе жениться". Поступайте, как
она хочет и когда захочет, - она ведь человек разумный. И, честно говоря, не
думаю, чтобы вы оба пожалели.
Дезерт шагнул к нему, и Адриан понял, что его собеседник глубоко
взволнован. Но, овладев собой, он ничем не выдал своего волнения, только
криво усмехнулся, взмахнул рукой, повернулся и вышел.
Адриан стал запирать шкафы, где хранились его ископаемые. "В жизни не
видал такого непокорного и чем-то прекрасного лица, - думал он. - Какой
высокий дух, но как легко этому человеку оступиться! А не преступный ли я
дал совет, ведь он, кажется, ему последует". И он снова сел читать
географический журнал, который отложил, когда пришел Уилфрид. Там была
напечатана бойкая заметка об одном из индейских племен на реке Амазонке,
которому удалось даже без помощи американских инженеров с их
капиталистическими заработками основать идеальную общину. Никто там,
по-видимому, не имел никакой собственности. Вся жизнь, включая и
удовлетворение естественных потребностей, протекала у всех на глазах. Одежды
не носили; законов не было; единственная кара - преступников отдавали чуть
ли не на съедение красным муравьям - полагалась за попытку утаить что-нибудь
от общества. Питались тапиокой, разнообразя меню орехами, и были образцовой
общиной!
"Удивительная вещь! - думал Адриан. - До чего же человеческая жизнь
возвращается на круги своя. Около двадцати тысяч лет мы пытаемся, как нам
кажется, уйти вперед от образа жизни этих индейцев. А теперь его же
предлагают нам в качестве образца!"
Он посидел задумавшись; улыбка пряталась глубоко в уголках его рта. Ох
уж эти доктринеры, сторонники крайних мер! Тот араб, который приставил
пистолет к виску Дезерта, олицетворял собой самую вредную черту человеческой
натуры. Всякая философия, религия - разве это не полуправда? Они только
тогда и годятся, когда могут хоть как-нибудь упорядочить жизнь.
Географический журнал соскользнул с колен на пол.
По дороге домой Адриан постоял на улице, подставив лицо солнечным лучам
и слушая пение дрозда. У него было все, чего он хотел в жизни: любимая
женщина, приличное здоровье, приличное жалованье - семьсот фунтов в год и
пенсия в будущем; двое прелестных детей, и к тому же не родных, что
избавляло его от отцовских тревог; увлекательная работа, любовь к природе и
при удаче еще лет тридцать впереди. "Если бы в эту минуту кто-нибудь
приставил к моему виску пистолет, - думал он, - и сказал: "Адриан Черрел,
отрекись от христианской веры, не то получишь пулю в лоб!" - ответил бы я,
как Клайв {Клайв Роберт (1725-1774) - один из наиболее жестоких английских
колонизаторов, при котором Индия была завоевана англичанами.} в Индии:
"Стреляй, и будь ты проклят!"? Этого он решить не мог. А дрозд все распевал,
ветерок, шелестя, играл молодой листвой, солнце грело щеку, и жизнь казалась
такой желанной в тиши этой когда-то аристократической площади...
Расставшись с Уилфридом, которому предстояло знакомство с дядей, Динни
остановилась было в нерешительности, а потом двинулась на север, к церкви
Святого Августина в Лугах. Ей хотелось подавить сопротивление побочных
представителей ее клана для того, чтобы ослабить оборону ближайшей родни.
Она направлялась в обитель христианина-практика не без робости, но и с
каким-то веселым озорством.
Тетя Мэй поила чаем двух бывших студентов, прежде чем отправить их в
местный клуб, где они руководили игрой в кегли, шахматы, шашки и пинг-понг.
- Динни, если тебе нужен Хилери, имей в виду, у него заседания двух
комитетов. Правда, они могут не состояться, потому что оба комитета почти
целиком состоят из него одного.
- Вы с дядей, наверно, уже все про меня знаете?
Жена Хилери кивнула. В платье с цветочками она выглядела очень молодо.
- Расскажи мне, пожалуйста, как на все это смотрит дядя.
- Пусть лучше он расскажет тебе сам. Мы с ним оба не очень хорошо
помним мистера Дезерта.
- Люди, которые его плохо знают, всегда будут к нему несправедливы. Но
ведь ни ты, ни дядя не считаетесь с тем, что думают другие. - Она заявила
это самым невинным тоном, который, однако, не обманул миссис Черрел,
привыкшую иметь дело с дамами-патронессами.
- Знаешь, мы и в самом деле не очень правоверные, но глубоко верим в
самые принципы христианства, и нам незачем это скрывать.
Динни на секунду задумалась.
- А разве эти принципы - не доброта, отвага, самопожертвование? Разве
непременно надо быть христианином, чтобы их иметь?
- Не будем спорить. Мне было бы неприятно, если бы я сказала не то, что
Хилери.
- Ну до чего же примерная жена!
Миссис Черрел улыбнулась. И Динни поняла, что приговор в этом доме еще
не вынесен.
Она дожидалась дядю, болтая о всякой всячине. Вошел Хилери; он был
бледен и чем-то расстроен. Жена налила ему чаю, пощупала лоб и вышла.
Хилери залпом проглотил чай и набил трубку табаком.
- Кому нужна вся эта бюрократическая чепуха? Неужели не хватит трех
докторов, трех инженеров, трех архитекторов, арифмометра и одного человека с
воображением, который будет следить, чтобы не жульничали?
- У тебя неприятности, дядя?
- Ну да, переоборудовать дома, имея в банке перерасход, - от этого
поседеешь и без бюрократов из муниципалитета.
Глядя на его изможденное, хоть и улыбающееся лицо, Динни подумала:
"Неловко надоедать ему моими пустячными делами".
- Вы с тетей Мэй не смогли бы выбраться во вторник в Челси на Выставку
цветов?
- Господи! - воскликнул Хилери, втыкая спичку в середину набитой
табаком трубки и поджигая другой конец спички. - Как бы мне хотелось
постоять под тентом и понюхать азалии!
- Мы собираемся выехать в час, чтобы не попасть в самую давку. Тетя Эм
пришлет за вами машину.
- Не могу обещать, поэтому ничего не посылайте. Если мы не будем в час
у главного входа, значит, судьба распорядилась иначе. Ну, а как твои дела?
Адриан мне все рассказал.
- Мне не хотелось тебя беспокоить, дядя. Проницательные голубые глаза
Хилери превратились в узенькие щелки. Он выпустил целое облако дыма.
- Меня беспокоит только то, что огорчает тебя. Ты уверена, что жребий
брошен?
- Да.
Хилери вздохнул.
- Ну что ж, остается с этим примириться. Но люди любят превращать своих
ближних в мучеников. Боюсь, что он, как говорят у нас, получит плохую
прессу.
- Не сомневаюсь.
- Его я помню смутно: высокий, язвительный молодой человек в коричневом
жилете. Все такой же язвительный?
Динни улыбнулась,
- Со мной он пока не очень язвительный.
- Надеюсь, в нем не бушуют "всепожирающие страсти"?
- Этого я у него тоже не замечала,
- Я хочу сказать, Динни, что когда такой тип утолит свои аппетиты, в
нем непременно проснется пещерный житель. Понимаешь, о чем я говорю?
- Да. Но мне кажется, что у нас с ним главное - это "родство душ".
- Ну, тогда, дорогая, желаю вам счастья! Только не жалуйся, когда люди
начнут швырять в вас каменьями. Ты идешь на это с открытыми глазами, уж не
обессудь! А ведь куда легче, когда тебе самой наступают на ногу, чем видеть,
как бьют по голове того, кого любишь. Поэтому возьми себя в руки с самого
начала, не то ему с тобой будет только хуже. Если не ошибаюсь, ты тоже легко
выходишь из себя.
- Постараюсь этого не делать. Когда выйдет книжка Уилфрида, прочти там
поэму под названием "Леопард", в ней описано, что он тогда чувствовал.
- А-а, - неопределенно протянул Хилери. - Оправдывается? Это ошибка.
- То же самое говорит и Майкл. А я в этом не уверена, - думаю, что в
конце концов это правильно. Во всяком случае, книжка вот-вот выйдет.
- Тут-то и пойдет потеха. "Подставь другую щеку", "гордыня не позволяет
драться" - все это всегда было только людям во вред. В общем, он сам лезет
на рожон.
- Я тут ничего не могу поделать.
- Понимаю; вот это и обидно. Как подумаю, сколько раз еще ты "ничего не
сможешь поделать"... А как насчет Кондафорда? Тебе не придется из-за этой
истории с ним расстаться?
- Только в романах люди непреклонны; да и там они в конце концов либо
умирают, либо сдаются, чтобы героиня могла быть счастлива. А ты не замолвишь
за нас словечко перед папой?
- Нет, Динни. Старший брат никогда не может забыть своего былого
превосходства перед младшим.
Динни встала.
- Ну что ж, большое тебе спасибо за то, что ты не веришь в геенну
огненную, а еще больше за то, что ты о ней даже не заикнулся. Я не забуду
того, что ты мне сказал. Значит, во вторник, в час, у главного входа, и
лучше закуси на дорогу, - занятие это очень утомительное.
Когда она ушла, Хилери снова набил трубку.
"А еще больше за то, что ты о ней и не заикнулся"! - мысленно повторил
он ее слова. - Эта молодая особа не без ехидства! Интересно, часто ли мой
сан заставляет меня говорить то, чего я не думаю". И, заметив, что в дверях
появилась жена, он спросил:
- Мэй, как ты думаешь, я шарлатан? Как духовное лицо?
- Конечно, милый. А разве может быть иначе?
- Ты хочешь сказать, что догматы, которые проповедует священник,
слишком узки для всего многообразия человеческой натуры? Но, по-моему, они и
не могут быть шире! Хочешь пойти во вторник на Выставку цветов?
Миссис Черрел подумала: "Динни могла бы сама меня пригласить!" - и
ответила с улыбкой:
- С удовольствием.
- Давай тогда постараемся попасть туда к часу дня.
- Ты с ней разговаривал о ее делах?
- Да.
- И переубедить ее невозможно?
- Никак.
Миссис Черрел вздохнула.
- Вот жалость! А как ты думаешь, когда-нибудь это забудется?
- Двадцать лет назад я сказал бы "нет". А теперь - не знаю. Как ни
странно, но хуже всего им придется не от людей религиозных.
- Почему?
- Потому, что с ними они не будут сталкиваться. Они будут иметь дело с
военными, с колониальными чиновниками, с англичанами там, за морем. Но
наиболее сурово ее осудят в собственной семье. На нем клеймо труса. И клеймо
это куда приметнее, чем самая кричащая реклама.
- Я вот думаю: как отнесутся к этому наши дети? - сказала миссис
Черрел.
- Как ни странно, мы не знаем.
- Мы гораздо меньше знаем о наших детях, чем их сверстники. Интересно,
неужели и мы так относились к своим родителям?
- У наших родителей был к нам чисто биологический подход; у них была на
нас управа, и поэтому от очень неплохо в нас разбирались. Мы же всегда
стараемся вести себя с детьми, как равные, изображать нечто вроде старшей
сестры и брата, поэтому мы ничего и не знаем. И, отказавшись от одной
возможности знать, не приобрели другой. Это - довольно унизительно, но они
хорошие ребята. В истории с Динни опасна не молодежь, а те, кто по опыту
знает цену престижу Англии, - они по-своему правы. И те, кто думает, что на
его месте они бы никогда так не поступили. А вот эти уж никак не правы!
- Мне кажется, Динни переоценивает свои силы.
- Как и всякая женщина, которая любит. Ей придется самой выяснить,
хватит ли у нее сил. Ну что ж, по крайней мере не обрастет мохом!
- Ты как будто даже рад, что так получилось?
- Снявши голову, по волосам не плачут. Давай-ка составим новый
подписной лист. В торговле скоро опять будет спад. Везет нам, как всегда!
Все, у кого есть деньги, будут держаться за них обеими руками.
- Надо, чтобы люди не скупились, даже когда приходят тяжелые времена.
Опять усилится безработица. Лавочники уже и сейчас стонут.
Хилери взял блокнот и начал писать. Заглянув ему через плечо, жена
прочла:
"Всем, кого это может интересовать...
А кого же не интересует то, что среди нас живут тысячи людей,
обездоленных от рождения до смерти и лишенных самого необходимого? Они не
знают, что такое настоящая чистота, настоящее здоровье, свежий воздух и
настоящая еда".
- Не надо повторять столько раз "настоящий", милый.
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
Приехав на Выставку цветов в Челси, леди Монт рассеянно сказала Дивни:
- Я назначила свидание Босуэллу и Джонсону возле кальцеолярий. Какая
толпа!
- Да, и все больше простой народ. Как ты думаешь, тетя, почему они сюда
ходят? От тоски по красоте, которой им недостает?
- Не могу заставить Босуэлла и Джонсона тосковать. А вот и Хилери! Он
носит этот костюм уже десять лет. На, возьми деньги и беги за билетами, не
то он непременно заплатит сам.
Схватив бумажку в пять фунтов, Динни проскользнула к кассе, делая вид,
будто не видит дяди. Взяв четыре билета, она с улыбкой обернулась к нему.
- Я видел, как ты изображала змею, - сказал он. - Ну, с чего мы начнем?
С азалий? На Выставке цветов я всегда чувствую себя сластолюбцем.
Леди Монт важно шествовала сквозь толпу, которая перед ней
расступалась; полуопустив веки, она наблюдала за избранными, которые
выставляли здесь свои цветы.
В павильоне, куда они вошли, было душно, хотя день был сырой и
холодный, - тут надышали и пахло духами. Изысканная красота цветов поглощала
внимание пестрой толпы зрителей, которых сближало загадочное родство душ,
обуреваемых одной и той же страстью. Это была огромная армия цветоводов:
людей, разводивших в горшках примулы, в садике за домом - настурции,
гладиолусы и дельфиниумы, а левкои, мальву и турецкую гвоздику - на
маленьких загородных участках; садовников больших садоводств; владельцев
оранжерей и опытных питомников, - но этих было гораздо меньше, - они либо
уже побывали здесь, либо придут позже. Все они сновали между стендами с
видом сыщиков, словно прикидывая, что им самим выставить на будущий год;
остановившись рядом с садоводами, они пускались в азартные споры. И
приглушенный гул толпы - говор городских окраин, деревенского люда и
интеллигенции, хотя все тут говорили только о цветах, - казался назойливым
жужжанием огромного роя пчел. Это приглушенное выражение чисто английской
страсти к цветам, отгороженным парусиновыми стенами от остального мира, и
самый запах цветов совсем околдовали Динни, она молча переходила от одного
цветущего куста к другому, и только кончик ее чуть-чуть вздернутого носа
вздрагивал.
Голос тети заставил ее опомниться.
- Вот они! - сказала та, указывая на кого-то глазами.
Динни увидела двоих людей, стоявших так неподвижно, словно они забыли,
зачем сюда пришли. У одного были рыжеватые усы и грустные коровьи глаза;
другой напоминал птицу с подбитым крылом; их праздничные костюмы топорщились
от новизны. Они не разговаривали, не смотрели на цветы, а стояли так, словно
их послала сюда сама судьба и не объяснила, зачем.
- Который из них Босуэлл, тетя?
- Безусый, - пояснила леди Монт. - Джонсон в зеленой шляпе. Он глухой.
Как это на них похоже!
Она подошла к ним, и Динни услышала, как она сказала:
- А-а!
Садовники потерли ладони о брюки, но не произнесли ни слова.
- Интересно? - спросила тетя.
Их губы зашевелились, но Динни не услышала ни звука. Тот, кого звали
Босуэллом, приподнял кепку и почесал голову. Тетя показала на кальцеолярии,
и тот, что был в зеленой шляпе, вдруг заговорил. Говорил он так тихо, что
даже тетя не могла ничего разобрать, но речь его все текла и текла,
доставляя ему, по-видимому, глубочайшее удовлетворение. Время от времени до
Динни доносились междометия, которые издавала леди Монт. Но Джонсон
продолжал свою речь. Вдруг он замолчал, тетя снова протянула: "А-а!" - и
подошла к Динни.
- Что он говорил? - спросила та.
- Нет, - сказала леди Монт, - ни слова. Невозможно! Но ему это полезно.
- Помахав рукой обоим садовникам - те опять стояли без всяких признаков
жизни, - она повела Динни дальше.
Они вошли в павильон, где были выставлены розы, и Динни взглянула на
часы. У входа в этот павильон она уговорилась встретиться с Уилфридом.
Динни украдкой оглянулась. Вот он! Она заметила, что Хилери не может
пропустить ни одной розы, тетя Мэй ходит за ним следом, а тетя Эм
разговаривает с каким-то садоводом. Скрывшись за огромной купой "Царя
царей", она проскользнула к выходу и, когда Уилфрид взял ее за руки, забыла
обо всем на свете.
- Крепись, дорогой! Тут и тетя Эм, и дядя Хилери, и его жена. Мне бы
так хотелось тебя с ними познакомить, - ведь мнение каждого из них может
быть для нас очень важно!
Как он похож на горячего коня, которого подвели к неожиданному
препятствию!
- Как хочешь, Динни.
Леди Монт была погружена в беседу с представителями питомника Плантема.
- Вон ту нужно сажать на южной стороне, там, где есть мел. А немезии
нет. Их надо сажать вперемежку, не то они сохнут. Флоксы привезли вялыми. По
крайней мере так мне сказали; разве что-нибудь толком узнаешь? А-а! Вот и
моя племянница. Динни, познакомься, это мистер Плантем. Он мне часто
посылает... А-а! О-о! Мистер Дезерт! Здравствуйте! Я помню, как вы
поддерживали руку Майкла у него на свадьбе... - Она подала Уилфриду руку и,
по-видимому, забыла о ней; глаза ее из-под слегка приподнятых бровей с
удивлением изучали его лицо.
- Дядя Хилери, - напомнила Динни,
- Да, - сказала леди Монт, приходя в себя. - Хилери, Мэй. Мистер
Дезерт.
Хилери, как всегда, вел себя совершенно естественно, но у тети Мэй был
такой вид, будто она здоровается с благочинным. И все они сразу же, не
сговариваясь, оставили Динни наедине с ее возлюбленным.
- Как тебе понравился дядя Хилери?
- К такому человеку можно пойти в трудную минуту.
- Да. Он не станет пробивать головой стенку, но никогда не сидит сложа
руки. Наверно, потому, что живет в трущобах. Он считает, как и Майкл, что
печатать "Леопарда" не стоит.
- Все равно головой стену не прошибешь, а?
- Да.
- Жребий, как говорится, брошен. Прости, если тебя это огорчает, Динни.
Рука Динни сжала его руку,
- Нет, не огорчает. Лучше действовать открыто, - но если можешь,
Уилфрид, постарайся, хотя бы ради меня, спокойно отнестись к тому, что
будет. И я тоже постараюсь. А сейчас давай скроемся за этим фейерверком из
фуксий и сбежим, ладно? Они ничего другого от нас и не ждут.
Выйдя из павильона, они направились к выходу на набережную, мимо
стелющихся садов, - возле каждого из них, несмотря на сырость, стоял его
создатель, словно говоря: "Полюбуйся! Я могу сделать это и для тебя".
- Какая прелесть, а приходится заискивать, чтобы на нее хотя бы
взглянули! - сказала Динни.
- Куда мы пойдем?
- В парк Баттерси.
- Тогда через этот мост.
- Это так мило с твоей стороны, что ты с ними познакомился, но ты был
ужасно похож на лошадь, которая осаживает назад и рвется вон из сбруи. Мне
очень хотелось погладить тебя по шее.
- Я отвык от людей.
- Хорошо, когда от них не зависишь.
- Труднее меня, наверно, никто с людьми не сходится. Но ты, мне
казалось...
- Мне нужен только ты. У меня, наверное, собачья натура. Без тебя я
ходила бы как потерянная.
Легкое подергивание уголка рта было красноречивее всякого ответа.
- Ты когда-нибудь видела Приют для приблудных собак? Он тут рядом.
- Нет. Приблудная собака - даже страшно подумать! Хотя о них-то,
наверное, и надо думать. Пойдем!
У этого заведения, как и полагалось, был больничный вид, который словно
обещал, что все будет к лучшему в этом худшем из миров. Послышался лай,
несколько собак выжидательно подняли головы. Замахали хвосты. Породистые
собаки вели себя тише и смотрели печальнее, чем те, у кого не было вовсе
никакой породы, но последних тут было больше. В углу за проволочной
загородкой сидел черный спаньель, опустив голову с длинными ушами. Динни и
Уилфрид подошли к нему.
- Господи, как же никто не хватился такого хорошего пса? - спросила
Динни. - А какой он грустный!
Уилфрид просунул руку через проволоку. Собака подняла голову. Они
увидели красноту под глазами и длинную, шелковистую шерсть на лбу. Пес
медленно поднялся, встал на передние лапы, и они заметили, что он прерывисто
дышит, словно принимает какое-то решение или в душе у него идет борьба.
- Поди сюда, малыш!
Пес медленно приблизился - черный, без единого пятнышка, квадратный, на
обросших длинной шерстью лапах. В нем явно видна была порода, и уж совсем
непонятно было, почему он здесь. Он стоял так, что его почти можно было
достать рукой; обрубленный хвост нерешительно шевельнулся, а потом повис
снова, словно говоря: "Я бы и рад, но вы не те, кого я ждал".
- Ну как, старина? - спросил его Уилфрид.
Динни нагнулась к собаке.
- А ну-ка поцелуй меня!
Пес поднял на них глаза. Хвост дернулся, но сразу же повис опять.
- Он тоже трудно сходится с людьми, - сказал Уилфрид.
- Ну до чего же он грустный... - Динни нагнулась еще ниже и на этот раз
просунула руку через проволоку. - Иди ко мне, милый!
Собака понюхала ее перчатку. Хвост снова неуверенно заходил из стороны
в сторону; на секунду показался розовый язык. Динни кое-как дотянулась
пальцами до мягкой, как шелк, морды.
- На редкость тактичный пес, Уилфрид.
- Наверно, его украли, а он сбежал. По-видимому, рос где-то за городом.
- Я бы вешала тех, кто ворует собак.
В уголках темно-карих собачьих глаз еще держалась влага. Глаза смотрели
на Динни с недоверчивым оживлением, словно говоря: "Ты не мое прошлое, а
есть ли у меня будущее - не знаю".
Динни подняла голову.
- Ах, Уилфрид! - сказала она умоляюще.
Он кивнул и оставил их с собакой вдвоем. Динни сидела на корточках,
медленно почесывая пса за ухом, пока не вернулся Уилфрид в сопровождении
человека, который нес ошейник и цепочку.
- Я его получил, - сказал Уилфрид. - Срок хранения кончился вчера, но
они тут решили подержать его еще неделю, - уж очень он хорош.
Динни повернулась к ним спиной, на глаза ее навернулись слезы. Она
стала поспешно их вытирать и услышала голос служителя:
- Я надену на него поводок, и только потом вы его выводите, не то он
еще удерет; уж больно душа у него не лежала к этому месту.
Динни повернулась к служителю.
- Если появится хозяин, мы его сейчас же отдадим.
- Навряд ли придется, мисс. Мне лично кажется, что хозяин его умер.
Наверно, собака вырвалась из ошейника, бросилась его искать и заблудилась, а
там не осталось никого, кто дал бы себе труд о ней побеспокоиться. А ведь
пес хороший. И достался вам по дешевке. Я рад. Уж очень было бы обидно, если
бы его умертвили; он ведь еще совсем щенок.
Надев на собаку ошейник, он вывел ее из клетки и вручил цепочку
Уилфриду, который дал ему свою визитную карточку.
- Это на случай, если владелец все-таки появится. Пойдем, Динни, давай
его немножко прогуляем. Гулять, малыш!
Безыменная собака, заслышав самое прекрасное слово, какое она знала,
двинулась вперед, натянув цепочку.
- Служитель, по-видимому, прав, - сказал Уилфрид. - Я надеюсь, что это
так. Малыш уж больно мил.
Приведя собаку на лужайку, они попытались завоевать ее симпатии. Пес
терпеливо принимал их заигрывания, но стоял, опустив глаза и хвост, и не
спешил делать выводы.
- Пожалуй, лучше отвести его домой, - сказал Уилфрид. - Побудь здесь, я
схожу за такси.
Он смахнул носовым платком пыль с садового стула, отдал Динни цепочку и
ушел.
Динни сидела, наблюдая за собакой. Та побежала было за Уилфридом, но ее
остановил поводок, и она уселась в той же позе, в какой они увидели ее
впервые.
Что чувствуют собаки? Они, несомненно, что-то соображают; любят, не
любят, страдают, тоскуют, обижаются и радуются, как люди; но они знают так
мало слов и у них так мало мыслей! Однако все что угодно, только не жизнь в
клетке, да еще с другими собаками, - ведь у них такая грубая натура!
Собака вернулась и села рядом с Динни, не сводя глаз с тропинки, по
которой ушел Уилфрид; она начала тихонько скулить.
Подъехало такси. Собака перестала скулить и тяжело задышала.
- Хозяин идет! - Собака рванула цепочку.
К ним подошел Уилфрид. По ослабевшему поводку Динни почувствовала, как
пес разочарован, потом поводок натянулся снова; пес замахал хвостом так, что
звякнула цепочка, и стал обнюхивать манжеты на брюках Уилфрида.
В такси пес сидел на полу, положив морду на туфлю Уилфрида. На
Пикадилли он засуетился, и морда его переехала на колени Динни. Эта поездка
с Уилфридом и собакой почему-то разволновала Динни, и, вылезая из такси, она
глубоко вздохнула.
- Что-то нам скажет Стак! - заметил Уилфрид. - Спаньель на Корк-стрит -
не такая уж радость.
Пес солидно взбирался по лестнице.
- Привык жить в комнатах, - обрадовалась Динни.
В гостиной пес принялся обнюхивать ковер. Установив, что ножки мебели
представляют мало интереса и что вокруг нет никого из собачьей породы, он
уткнулся носом в диван и стал поглядывать на них искоса.
- Прыгай! - сказала Динни.
Собака вскочила на диван.
- Черт! Ну и запах! - воскликнул Уилфрид.
- Давай его выкупаем. Налей ванну, а я пока погляжу, нет ли у него
чего-нибудь.
Динни удержала пса, который хотел было побежать за Уилфридом, и стала
смотреть, нет ли у него насекомых. Она нашла только несколько коричневых
блох.
- Да, пахнешь ты, друг мой, неважно.
Пес повернул к ней голову и лизнул ее в нос.
- Ванна готова, Динни.
- У него только собачьи блохи.
- Если ты будешь мне помогать, надень купальный халат, не то испортишь
платье.
За спиной Уилфрида Динни сняла платье и надела синий купальный халат, в
душе надеясь, что он обернется, и уважая его за то, что он этого не сделал.
Она засучила рукава и встала рядом с ним. Повиснув над водой, собака
высунула длинный язык:
- Его не тошнит, как ты думаешь?
- Нет, они всегда так делают. Осторожно, Уилфрид, не бросай его в воду
сразу, они пугаются. Ну!
Очутившись в воде, пес сначала пытался вылезть, но потом стоял
спокойно, опустив голову и стараясь не поскользнуться на скользком дне.
- Вот шампунь, это лучше, чем ничего. Я его подержу, а ты намыливай.
Вылив немного шампуня на середину блестящей черной спины, Динни,
зачерпнув воды, полила бока и стала втирать мыло. Эта первая домашняя
работа, которой ей пришлось заниматься вместе с Уилфридом, доставляла ей
огромное удовольствие, тем более что ей то и дело приходилось дотрагиваться
и до него и до собаки. Наконец она выпрямилась.
- Фу! Спина заболела. Окати его и выпусти воду. Я его подержу.
Уилфрид окатил собаку, которая вела себя так, словно ей совсем не было
жаль расставаться со своими блохами. Она решительно встряхнулась, и Динни с
Уилфридом невольно отскочили назад.
- Не выпускай его! - закричала Динни. - Его надо вытереть тут же, в
ванной.
- Ладно. Схвати его за шею и держи.
Укутанный в большое мохнатое полотенце, пес поднял к ней морду, -
выражение ее было самое разнесчастное.
- Бедный малыш, ну сейчас все твои беды кончатся, зато как ты хорошо
будешь пахнуть!
Собака отряхнулась. Уилфрид снял с нее полотенце.
- Подержи его еще минуту, я принесу старое одеяло - пусть полежит, пока
не высохнет.
Оставшись наедине с собакой, которая стремилась вылезти из ванны, Динни
придержала ее за лапы и вытерла следы горестей, накопившиеся у нее возле
глаз.
- Ну вот! Теперь куда лучше!
Они завернули почти бездыханного пса в старое армейское одеяло и
перетащили его на диван.
- Как мы его назовем, Динни?
- Давай попробуем несколько кличек, может, нападем на его прежнюю.
Пес не откликнулся ни на одну.
- Ну что ж, - сказала Динни. - Назовем его Фошем. Если бы не Фош, мы бы
никогда не встретились.
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
После возвращения генерала из города настроение в Кондафорде было
мрачное и встревоженное. Динни пообещала вернуться в субботу, но настала
среда, а она все еще была в Лондоне. Ее заверение, что "официально мы не
помолвлены", мало кого утешило, так как генерал тут же добавил: "Хочет
подсластить пилюлю". Несмотря на все просьбы леди Черрел рассказать
подробно, что произошло между ним и Уилфридом, генерал был немногословен.
- Да он почти и рта не открыл, Лиз. Вежливый и все такое, - откровенно
говоря, он совсем не похож на человека, который может струсить. И воевал,
говорят, хорошо. Непонятная история!
- А ты читал его стихи, Кон?
- Нет. Где же я мог их читать?
- У Динни они где-то есть. Очень мрачные стихи. Но говорят, многие
писатели мрачные. Да пусть его, лишь бы знать, что Динни будет счастлива!
- Динни говорила, что он собирается напечатать поэму, где рассказано об
этой истории. Видно, тщеславный тип!
- Поэты почти всегда люди тщеславные.
- Не знаю, кто бы мог повлиять на Динни. Хьюберт говорит, что от него
она как-то отдалилась. Начинать семейную жизнь, когда над тобой нависла
такая туча!
- Знаешь, я иногда думаю, - негромко заметила леди Черрел, - что, живя
так, как мы живем, трудно понять, отчего теперь над человеком нависают
тучи...
- Ну, тут уж понятно, - решительно заявил генерал, - во всяком случае,
понятно тем, с кем стоит считаться.
- А с кем сейчас стоит считаться?
Генерал помолчал. Но потом решительно произнес:
- Англией, по существу, все равно правит аристократия. Если бы не
верхушка общества, мы давно бы пропали. Командуют по-прежнему армия и высшее
сословие, что бы там ни болтали всякие социалисты!
Леди Черрел посмотрела на него, удивленная этим красноречием.
- Хорошо, - сказала она, - но что нам делать с Динни?
Генерал пожал плечами.
- Ждать, пока все как-нибудь не разрешится само собой. Лишить ее
наследства - устарело, да и невозможно: мы слишком ее любим. Ты с ней
поговори, когда представится случай.
Хьюберт и Джин тоже обсудили этот вопрос, но по-своему.
- Какая обида, что Динни не увлеклась твоим братом!
- У Алана это уже прошло. Я вчера получила от него письмо. Он в
Сингапуре. Наверно, у него там кто-то есть. Надеюсь, хотя бы не замужняя
женщина. На Востоке так мало молодых девушек.
- Не думаю, чтобы ему понравилась замужняя женщина. Скорее это туземка;
говорят, малайские девушки очень хорошенькие.
Джии скорчила гримасу.
- Какая-то малайка вместо Динни! - Помолчав, она задумчиво
пробормотала: - Хотела бы я поговорить с этим Дезертом. Уж я бы ему
растолковала, что о нем скажут, если он и Динни потащит за собой в эту
грязь.
- Смотри только, чтобы Динни не рассердилась!
- Если машина будет свободна, я съезжу завтра и поговорю с Флер. Она
должна хорошо его знать; он был у них шафером.
- Я бы предпочел поговорить с Майклом; но умоляю тебя, будь осторожна.
Джин, привыкшая жить по принципу "сказано - сделано", двинулась в путь
на следующий день чуть свет, пока дом еще спал, и к десяти часам уже
подъезжала к Саут-скверу. Майкла в Лондоне не было, он уехал в свой
избирательный округ.
- Чем прочнее его положение в округе, - объясняла Флер, - тем чаще он
считает нужным туда ездить. Комплекс признательности. Я могу тебе чем-нибудь
помочь?
Глаза Джин под длинными ресницами были устремлены на Фрагонара
{Фрагонар (1732-1806) - французский художник.} и будто говорили "уж слишком
ты француз"; потом она метнула взгляд на Флер, и та чуть не подскочила, -
ей-богу, настоящая тигрица!
- Я пришла насчет Динни и ее жениха. Ты ведь знаешь, что с ним там
случилось? - Флер кивнула. - Неужели ничего нельзя сделать?
Флер испытующе на нее поглядела. Ей, правда, двадцать девять, а Джин -
всего двадцать три, но стоит ли разыгрывать опытную матрону?
- Я очень давно не видела Уилфрида.
- Кто-нибудь должен сказать ему напрямик, что о нем подумают, если он
втянет Динни в эту грязную историю!
- А я вовсе не уверена, что все это так уж раздуют, даже если поэма и
выйдет в свет. Людям нравятся герои вроде Аякса {Аякс - один из героев
Троянской войны; олицетворение бунтаря, бросающего вызов богам.}.
- Ты не была на Востоке,
- Нет, была, я ездила в кругосветное путешествие.
- Это совсем не одно и то же.
- Дорогая моя, - сказала Флер, - ты меня, пожалуйста, извини, но
Черрелы лет на тридцать отстали от века.
- Я не Черрел!..
- Ты - Тасборо, а это, пожалуй, еще хуже. Сельское духовенство,
кавалерия, флот, колониальные чиновники, - ты думаешь, с ними кто-нибудь
считается?
- Да, те, кто к ним принадлежит, - значит, и он и Динни тоже.
- Те, кто по-настоящему любит, ни с кем не считаются. Когда ты выходила
замуж, тебя останавливало, что над Хьюбертом висело обвинение в убийстве?
- Это совсем другое дело. Ему нечего было стыдиться.
Флер улыбнулась.
- Как это на тебя похоже! Вы даже не поверите, господа присяжные, как
говорят в суде, но девятнадцать из двадцати людей нашего круга только
зевнут, если вы им предложите осудить Уилфрида; и тридцать девять из сорока
забудут всю эту историю меньше чем через две недели.
- Не верю, - отрезала Джин.
- Увы, милочка, ты не знаешь современного общества.
- А современное общество как раз и не в счет, - еще резче возразила
Джин.
- Может, тут ты и права, но что же тогда в счет?
- Где он обитает? Флер засмеялась. - На Корк-стрит, против Галереи, Уж
не собираешься ли ты сунуть голову в пасть льва?
- Не знаю.
- Уилфрид кусается.
- Ну что ж, спасибо, - сказала Джин. - Мне пора.
Флер поглядела на нее с восхищением. Джин покраснела, и румянец на
загорелых щеках сделал лицо ее еще более ярким.
- До свидания, дорогая, только уговор: вернись и расскажи мне, как это
было. Я знаю, у тебя бесовская отвага.
- Я еще не уверена, что пойду туда, - сказала Джин. - До свидания.
Она села за руль и сердито погнала машину мимо Палаты общин. По натуре
она была человеком действия, и трезвая рассудительность Флер только обозлила
ее. Однако явиться к Уилфриду Дезерту и потребовать: "А ну-ка, верни мне мою
невестку!" - было не так-то просто. Все же она доехала до Пэл-Мэл, поставила
машину возле "Парфенеума" и пошла по Пикадилли. Прохожие, особенно мужчины,
оборачивались ей вслед: уж очень изящна и стройна была ее фигура и необычны
краски словно светящегося изнутри лица. Джин не представляла себе, где
находится Корк-стрит, но знала, что это где-то поблизости от Бонд-стрит.
Найдя нужную улицу, она побродила по ней, пока не отыскала Галерею.
"Это, наверно, тот дом напротив", - решила она. Она постояла возле
двери, на которой не было никакой дощечки, и увидела, что по ступенькам
поднимается какой-то человек, ведя на поводке собаку.
- Что вам угодно, мисс?
- Меня зовут миссис Хьюберт Черрел. Мистер Дезерт живет здесь?
- Да, мадам, но я не уверен, можно ли его сейчас видеть. Сюда, Фош, ты
ведь послушная собака! Если вы обождете, я сейчас узнаю.
Минуту спустя Джин решительно выпрямилась и переступила порог. "В конце
концов, - подумала она, - не будет же это хуже собрания прихожан, когда тебе
надо выудить у них церковную лепту!"
Уилфрид стоял у окна, удивленно приподняв брови.
- Я невестка Динни, - сказала Джин. - Извините, что я к вам так
врываюсь, но мне нужно было вас видеть.
Уилфрид поклонился.
- Фош, поди сюда!
Спаньель, обнюхивавший юбку Джин, послушался не сразу; пришлось позвать
его снова. Он лизнул Уилфриду руку и сел у его ног. Джин покраснела.
- Это, конечно, ужасно бесцеремонно с моей стороны, но, надеюсь, вы
меня извините... Мы недавно вернулись из Судана.
Выражение лица Уилфрида было по-прежнему ироническим, а ирония всегда
сбивала ее с толку. Она продолжала совсем уже неуверенно:
- Динни никогда не бывала на Востоке.
Уилфрид снова поклонился; нет, это было совсем не похоже на приходское
собрание!
- Может, вы присядете? - спросил он.
- О нет, спасибо! Я только на минутку. Видите ли, я хотела сказа...
