Джон Голсуорси. Последняя глава
страница №7
... Он поднял этот вопрос на заседании правления клуба в тот же день и былпотрясен тем, что его выслушали с полнейшим безразличием. Из семи
присутствующих членов - председательствовал "Помещик", Уилфрид Бентуорт, -
четверо сочли, что вопрос этот касается только молодого Дезерта и его
совести, не говоря уже о том, что вся эта история раздута прессой! С тех пор
как Лайелл писал свою поэму, времена изменились. Один из членов правления
дошел до того, что просил не морочить ему голову этой историей; он, видите
ли, "Леопарда" не читал, с Дезертом незнаком, а к "Текущему моменту" питает
одно отвращение.
- Я тоже, - сказал ему Джек Маскем, - но вот его поэма! - Он еще утром
послал купить ее и провел целый час после обеда за чтением. - Дайте я вам
прочту. Это черт знает что!
- Нет уж, бога ради, Джек, увольте!
Пятый член правления, который вначале молчал, заявил теперь, что если
Маскем настаивает, всем им придется прочесть эту штуку.
- Да, я настаиваю.
"Помещик", до сих пор не проронивший ни слова, заметил:
- Секретарь разошлет книжки всем членам правления. И, кстати,
сегодняшний номер "Текущего момента". Мы вернемся к этому вопросу на
заседании правления в пятницу. А теперь - как мы решаем насчет этого
красного вина?
И они перешли к обсуждению более важных дел.
Не раз бывало замечено, что всякая газета определенного толка, напав на
какой-нибудь случай, позволяющий ей и похвастать своей добродетелью и
блеснуть политическими взглядами, раздувает этот случай, боясь лишь
попасться на откровенной клевете и отнюдь не боясь оскорбить тех, о ком она
пишет. Обезопасив себя письмом Компсона Грайса, "Текущий момент" пустился во
все тяжкие и всю неделю до следующего заседания правления клуба не давал его
членам сделать вид, будто они ничего не знают или не интересуются
разразившимся скандалом. Не было человека, который не читал и не обсуждал бы
"Леопарда", а в день заседания "Текущий момент" поместил большую статью о
том, как британец обязан вести себя на Востоке, полную двусмысленных
намеков. Тут же было помещено объявление, напечатанное крупным шрифтом:
"ЛЕОПАРД" И ДРУГИЕ ПОЭМЫ УИЛФРИДА ДЕЗЕРТА.
ИЗДАНИЕ КОМПСОНА ГРАЙСА.
ПРОДАНО УЖЕ 40 ТЫСЯЧ.
ВЫПУЩЕН ТРЕТИЙ БОЛЬШОЙ ТИРАЖ.
Спор о том, нужно ли подвергать остракизму ближнего своего, всегда
собирает большую аудиторию, и сегодня на заседание пришли даже те, кто
никогда не удостаивал клуб своим присутствием.
Проект резолюции был предложен Джеком Маскемом.
"Предложить достопочтенному Уилфриду Дезерту, в соответствии с
параграфом 23 Устава, выйти из членов клуба "Бартон" вследствие поведения,
недостойного члена этого клуба".
При обсуждении резолюции он взял слово первым.
- Все вы получили книжку, где напечатана поэма Дезерта "Леопард", и
номер газеты "Текущий момент" за прошлую пятницу. Вопрос не вызывает
сомнений. Дезерт публично признался в том, что, смалодушничав, отрекся от
своей веры под дулом пистолета, и я заявляю, что он недостоин быть членом
этого клуба. Клуб был основан в память великого путешественника, который не
дрогнул бы даже у входа в преисподнюю. Мы не потерпим здесь людей,
попирающих английские традиции да еще и хвастающих этим!
Наступило короткое молчание, а потом тот, кто на прошлом заседании
выступал пятым, заметил:
- А поэма-то, однако, удивительно хороша! Знаменитый адвокат, когда-то
путешествовавший
по Турции, добавил:
- Разве не полагалось бы пригласить и его на это обсуждение?
- Зачем? - спросил Маскем. - Что он может добавить к тому, что сказано
в поэме или в письме издателя?
Член правления, который в прошлый раз выступал четвертым, пробурчал:
- Неужели мы должны считаться с такой газетой, как "Текущий момент"?
- А чем мы виноваты, если он сам выбрал этот желтый листок? - возразил
Маскем.
- Противно лезть в чужую душу, - продолжал четвертый. - Кто из нас
может с уверенностью сказать, что не поступил бы на его месте так же?
Послышалось шарканье ног, и морщинистый знаток древних цивилизаций
Цейлона пробормотал:
- На мой взгляд, Дезерт вывел себя из игры не своим отступничеством, а
той шумихой, которую он поднял. Человек порядочный предпочел бы молчать. Да
он просто рекламирует свою книгу! Уже третье издание, и все ее читают.
Зарабатывать таким способом деньги - это уж слишком!
- Вряд ли он об этом думал, - сказал четвертый. - Успех книги был
подогрет скандалом.
- Он мог изъять свою книгу.
- Это зависит от договора с издателем. Да и все бы сказали, что он
спасается от бури, которую сам же поднял. Лично мне кажется, что он поступил
благородно, сделав публичное признание.
- Красивый жест! - пробурчал адвокат.
- Если бы это был офицерский клуб, никто бы не раздумывал, как
поступить, - заявил Маскем.
Автор "Возвращения в Мексику" сухо возразил:
- К счастью, он не офицерский!
- Я не уверен, что к поэтам можно применять обычные мерки, - задумчиво
произнес пятый член правления.
- Почему же нет, если это касается обычных норм человеческого
поведения? - спросил знаток цейлонской культуры.
Тщедушный человечек, сидевший напротив председателя, вдруг выпалил:
"Тек-к-ущий м-момент..." - словно внутри у него лопнул воздушный шар.
- Весь город только об этом и говорит, - заметил адвокат.
- Молодежь у меня дома просто потешается, - сказал человек, еще не
произнесший ни слова. - Спрашивают: "Да что же особенного он сделал?"
Обвиняют нас в ханжестве, смеются над стихами Лайелла и считают, что Англии
только на пользу, если с нее немножко собьют спеси.
- Вот-вот! - воскликнул Маскем. - Современный жаргон! Все устои побоку!
Неужели мы будем это терпеть?
- Кто-нибудь из вас знаком с Дезертом? - спросил пятый член правления.
- Шапочное знакомство, - ответил Маскем. Никто больше не был знаком с
поэтом.
И вдруг заговорил смуглый человек с глубокими, живыми глазами:
- Я скоро еду в Афганистан, и у меня одна надежда - что эта история
туда не дошла.
- Почему? - спросил четвертый член правления.
- Да потому, что меня и без того будут там презирать.
Слова известного путешественника произвели на всех большое впечатление.
Два члена правления, которые, так же как и председатель, еще не
высказывались, воскликнули разом:
- Верно!
- Нельзя осуждать человека, не выслушав его, - сказал адвокат.
- А как вы на это смотрите, "Помещик"? - спросил четвертый член
правления.
Председатель, молча куривший трубку, вынул ее изо рта.
- Кто еще хочет высказаться?
- Я, - сказал автор "Возвращения в Мексику". - Давайте осудим его
поведение за то, что он опубликовал свою поэму.
- Нельзя, - сердито проворчал Маскем. - Нельзя отделять один вопрос от
другого. Я вас спрашиваю: достоин он быть членом нашего клуба или нет? И
прошу председателя поставить этот вопрос на голосование.
Но "Помещик" молча продолжал курить трубку. Опыт ведения собраний
подсказывал ему, что голосовать еще рано. Сейчас пойдут беспорядочные споры.
Они, конечно, ни к чему не приведут, но создадут у всех ощущение, что вопрос
был рассмотрен по всей справедливости.
Джек Маскем молчал; его длинное лицо было непроницаемо, а длинные ноги
вытянуты чуть ли не на середину комнаты. Дискуссия продолжалась.
- Ну, и как же быть? - спросил наконец член правления, посетивший
Мексику.
"Помещик" выбил пепел из трубки.
- Мне кажется, что мы должны попросить мистера Дезерта объяснить нам
мотивы опубликования этой поэмы.
- Правильно! - заявил адвокат.
- Верно! - дружно воскликнули все те же двое. - Согласен, - сказал
знаток Цейлона.
- Кто-нибудь против? - спросил "Помещик".
- Не понимаю, какой в этом смысл, - пробормотал Джек Маскем. - Он -
ренегат, и сам в этом признался.
Так как никто больше не возражал, председатель снова взял слово.
- Секретарь попросит его встретиться с нами и объяснить свои мотивы.
Повестка дня исчерпана, джентльмены.
Несмотря на то, что, по общему разумению, вопрос был еще sub judice {На
расследовании (лат.).}, сэру Лоренсу в тот же день рассказали о
разбирательстве три члена правления, и в том числе Джек Маскем. С этой
новостью сэр Лоренс и отправился ужинать на Саут-стрит.
С тех пор как в печати появились поэма и письмо Компсона Грайса, Майкл
и Флер ни о чем другом не разговаривали, тем более что все их знакомые не
давали им проходу бесконечными расспросами. Но точки зрения у них были
диаметрально противоположные. Майкл прежде был противником публикации поэмы;
но теперь, когда она появилась, упорно защищал Уилфрида, хваля его за
честность и мужество. Флер не могла ему простить, как она выражалась, "всего
этого идиотизма". Если бы он держал язык за зубами и не тешил своего
самолюбия, все было бы скоро забыто, не оставило бы и следа. Как это
нехорошо по отношению к Динни и как не нужно самому Уилфриду; но он ведь
всегда был таким! - говорила Флер. Она не могла забыть, как восемь лет назад
он упрямо требовал, чтобы она стала его любовницей, и как сбежал от нее,
когда она на это не пошла. Сэр Лоренс рассказал им о собрании в клубе, и
Флер сухо заметила:
- А чего же еще он мог ожидать?
- Почему на него так зол Маскем? - проворчал Майкл.
- Некоторые псы сразу кидаются друг на друга. Другие доходят до этого,
поразмыслив. Тут, по-видимому, сочетается и то и другое. И кость, которую
они не могут поделить, - это Динни.
Флер расхохоталась.
- Джек Маскем и Динни!
- Подсознательно, дорогая. Нам трудно постичь психологию
женоненавистника, это умел делать только Фрейд. Он тебе все объяснит, - даже
отчего человек икает.
- Сомневаюсь, чтобы Уилфрид пришел на вызов правления клуба, - мрачно
заметил Майкл.
- Конечно, он не пойдет, - согласилась Флер.
- И что же тогда будет?
- Его почти наверняка исключат, в соответствии с какими-то там
правилами.
Майкл пожал плечами.
- А ему-то что? Одним клубом больше, одним клубом меньше.
- Конечно, - сказала Флер. - Его положение пока еще не определилось, -
люди сплетничают, вот и все. А вот если его исключат из клуба, - значит, ему
вынесен обвинительный приговор. И тут уж общественное мнение будет против
него.
- И за него тоже.
- О да, но мы знаем, кто будет за него: все обиженные.
- Ей-богу, не в этом дело, - сердито проворчал Майкл. - Я представляю
себе, что он сейчас переживает; ведь его первым порывом было послать араба к
черту, и он горько кается, что этого не сделал.
Сэр Лоренс кивнул:
- Динни меня спрашивала, может ли он как-нибудь доказать, что он не
трус. Казалось бы, что может, но это совсем не так просто. Люди вовсе не
жаждут подвергаться смертельной опасности только для того, чтобы их
избавителя похвалили в газете. Да и ломовые лошади теперь не так уж часто
угрожают жизни прохожих на Пикадилли. Он, конечно, может кого-нибудь
сбросить в реку с Вестминстерского моста, а потом кинуться на выручку, но
ведь это будет просто убийство и самоубийство. Странно, на свете столько
героического, а человеку очень трудно намеренно совершить геройский
поступок!
- Он должен явиться на заседание правления клуба, - сказал Майкл, - и я
надеюсь, что он так и поступит. Знаешь, он мне как-то сказал одну вещь, и
хотя вы будете смеяться, но я, зная Уилфрида, уверен, что для него это
решило вопрос.
Флер уперлась локтями в полированный стол и, положив подбородок на
руки, вытянула голову. Она была похожа на девочку, рассматривающую
фарфоровую статуэтку с картины Альфреда Стивенса {Стивенс Альфред
(1828-1906) - бельгийский художник.} из коллекции Сомса Форсайта.
- Ну? - спросила она. - Что он сказал?
- Он сказал, что ему было жалко своего палача.
Ни Флер, ни сэр Лоренс не шевельнулись, у них только чуть-чуть
вздернулись брови. Тон Майкла сразу стал вызывающим.
- Я понимаю, это звучит глупо, но Уилфрид рассказывал, что араб молил
не делать его убийцей: он дал обет обращать неверных.
- Если он предложит такую версию правлению клуба, - задумчиво произнес
сэр Лоренс, - ему никто не поверит.
- Нет, этого он не сделает, - заметила Флер, - он до смерти боится
показаться смешным.
- Вот именно! Но я рассказал вам, чтобы вы поняли, как все это сложно.
Совсем не так, как это представляется нашей "соли земли".
- Какая тонкая ирония судьбы! - холодно произнес сэр Лоренс. - Но, увы!
Динни от этого ничуть не легче!
- Я, пожалуй, схожу к нему еще раз, - сказал Майкл.
- Проще всего будет, если он сам выйдет из клуба, - заявила практичная
Флер.
И на этом спор прекратился.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
Когда те, кого мы любим, попадают в беду, нам приходится особенно
деликатно проявлять свое сочувствие. Динни это давалось не легко. Она искала
малейшего повода, чтобы утешить Уилфрида, но, хотя они по-прежнему виделись
каждый день, повода все не было. Если бы не выражение его лица в те минуты,
когда он переставал за собой следить, никто бы не заподозрил, какие муки его
терзают. После Дерби прошло уже две недели. Динни приходила на Корк-стрит,
они ездили на прогулки и брали с собою Фоша, а Уилфрид ни разу даже не
обмолвился о том, о чем говорил весь литературный, окололитературный и
чиновный Лондон. Сэр Лоренс рассказал ей, что Уилфрида вызвали на заседание
правления клуба "Бартон", в ответ на что он вышел из этого клуба. А от
Майкла - он еще раз был у Уилфрида - Динни узнала, что ему известно о той
роли, которую сыграл в этой истории Джек Маскем. Так как Уилфрид упорно не
хотел говорить с ней откровенно, то и она решила не замечать того, что
творится вокруг них, чего бы ей это ни стоило. Когда она смотрела на него,
сердце ее сжималось, но она старалась держать себя в руках. Ее постоянно
мучили сомнения: правильно ли она поступает, не пытаясь побороть его
скрытность. Это был долгий и мучительный урок, научивший ее, что даже истин-
ная любовь не может исцелить глубокие душевные раны. С другой стороны, жизнь
ее омрачалась молчаливым укором в глазах опечаленных близких, - они ее так
раздражали, что ей даже становилось стыдно.
И наконец произошел пренеприятный эпизод, который все же принес
облегчение, потому что заставил Уилфрида заговорить.
Они были в музее Тейта и, возвращаясь домой, поднимались по ступенькам
на Карлтон-хауз-террас. Динни продолжала разговор о прерафаэлитах и так бы
ничего и не заметила, если бы Уилфрид вдруг не изменился в лице.
Обернувшись, она увидела Джека Маскема, - тот с каменным лицом приподнял
цилиндр, даже не глядя на них. Снял серую фетровую шляпу и его спутник -
невысокий смуглый человек. Когда они прошли мимо, Динни услышала, как Маскем
сказал:
- Ну, это уж, скажу я вам, наглость!
Она инстинктивно протянула руку, чтобы удержать Уилфрида, но не успела.
Он круто повернулся, и Динни увидела, как в трех шагах от нее Уилфрид
легонько ударил Маскема по плечу; тот резко обернулся, а рядом, задрав
голову, поглядывал на них, как терьер на двух больших и драчливых псов,
маленький спутник Маскема. Динни услышала негромкий голос Уилфрида:
- Какой же вы трус и подлец!
Наступило молчание, - казалось, оно никогда не кончится; глаза Динни
беспомощно перебегали с перекошенного лица Уилфрида на каменное, грозное
лицо Маскема и черные моргающие глазки человека, похожего на терьера. Она
услышала, как тот позвал: "Ну, пойдемте, Джек!" - и увидела, как по длинной
фигуре Маскема пробежала дрожь, руки его сжались, губы прошептали:
- Вы слышали, что он сказал, Юл?
Человечек схватил его под руку и потянул за собой; Маскем повернулся, и
оба зашагали прочь. Уилфрид опять очутился рядом с ней.
- Трус и подлец! - бормотал он. - Трус и подлец! Славу богу, я ему это
сказал! - Он вскинул голову и с облегчением вздохнул. - Ну вот, теперь мне
лучше! Прости меня, Динни!
Динни была так взволнована, что не могла говорить. Стычка была дикая;
ее мучил страх, что этим дело не кончится; интуиция подсказывала ей, что
виновница тут она, она - тайная причина бешенства Маскема. Динни вспомнила
слова сэра Лоренса: "Джек считает, что ты - жертва". Ну, а если и так? Какое
до нее дело этому длинному, медлительному человеку, ведь он ненавидит
женщин! Вот нелепость! Она услышала, как Уилфрид бормочет:
- "Наглость"! Должен же он понимать, что чувствует человек!
- Ну, милый, если бы все понимали, что чувствуют другие, мы были бы
ангелами, а Джек Маскем всегонавсего - член жокей-клуба.
- Он сделал все, чтобы меня выгнали, и еще позволяет себе меня
оскорблять!
- Сердиться надо бы мне, а не тебе. Ведь это я заставляю тебя ходить со
мной повсюду. Но, понимаешь, мне это так приятно! Пойми, дорогой, меня от
этого не убудет! И какая тебе радость от моей любви, если ты от меня
таишься?
- Зачем мне тебя зря огорчать? Все равно дело гиблое.
- Но я только и живу затем, чтобы ты меня огорчал. Огорчай меня,
пожалуйста!
- Ах, Динни, ты просто ангел!
- Я же говорила тебе, что это - неправда. Ей-богу, и в моих жилах течет
настоящая кровь.
- Все это как боль в ухе: трясешь, трясешь головой, и все равно не
помогает. Я думал, что напечатаю "Леопарда" и мне станет легче, а, видишь,
не помогло. Разве я трус, Динни, ну скажи, я трус?
- Если бы ты был трус, я бы тебя не любила.
- Ну, не знаю... Женщины могут полюбить кого угодно.
- Говорят, нас, женщин, больше всего привлекает мужество. Ну, а теперь
я спрошу тебя напрямик: ты мучаешься потому, что сомневаешься в своем
мужестве? Или тебе больно, что в нем усомнились другие?
Он горько усмехнулся.
- Не знаю. Знаю только, что больно. Динни подняла на него глаза:
- Дорогой ты мой, не надо! Сил нет на тебя смотреть!
Они постояли, глядя друг другу в глаза, а какой-то старик, слишком
нищий, чтобы вникать в свои душевные переживания, попросил:
- Купите спичек, сэр?
И хотя в этот день Динни чувствовала, что близка Уилфриду, как никогда,
она вернулась на Маунт-стрит очень напуганная. Перед глазами стояло лицо
Маскема, в ушах звучал его вопрос: "Вы слышали, что он сказал, Юл?"
Какая глупость! В наши дни такое столкновение может, на худой конец,
окончиться в суде, а Джек Маскем - последний человек, который прибегнет к
помощи закона. В прихожей она заметила чью-то шляпу и, проходя мимо дядиного
кабинета, услышала голоса. Едва она успела раздеться, как дядя прислал за
ней. Он разговаривал с маленьким человечком, смахивающим на терьера; тот
уселся верхом на стул, словно жокей.
- Динни, это - мистер Телфорд Юл. Моя племянница Динни Черрел.
Человечек склонился над ее рукой.
- Юл рассказал мне о сегодняшней стычке. Его она беспокоит.
- И меня тоже, - сказала Динни,
- Поверьте, мисс Черрел, Джек не хотел, чтобы его слова были услышаны.
- Не думаю. По-моему, хотел.
Юл пожал плечами. Лицо у него было огорченное. Динни нравился этот
забавный уродец.
- Во всяком случае, он не хотел, чтобы это слышали вы.
- Напрасно, это я во всем виновата. Мистер Дезерт предпочел бы, чтобы
нас не видели вместе. Это я заставляю его всюду бывать со мной.
- Я пришел к вашему дяде потому, что давно знаю Джека. Он молчит, -
значит, дело нешуточное.
Динни ничего не сказала. На щеках ее горели красные пятна. Глядя на
нее, мужчины, по-видимому, думали, что девушкам с глазами, как васильки,
тоненькой фигуркой и каштановыми волосами лучше не попадать в такие
переделки. Она тихо спросила:
- Что же мне делать, дядя Лоренс?
- Я и сам не пойму, дорогая, что тут можно сделать. Мистер Юл говорит,
что Джек собирался домой, в Ройстон. Может быть, свезти тебя к нему завтра?
Он - странный человек, не будь он так старомоден, я бы не беспокоился.
Обычно такие вещи проходят сами собой.
Динни с трудом сдержала дрожь.
- Что ты подразумеваешь под "старомодным"?
Сэр Лоренс поглядел на Юла.
- Нет, право же, все это чушь! Насколько я знаю, англичане не дерутся
на дуэли уже лет семьдесят или восемьдесят; правда, Джек - живой анахронизм.
Трудно сказать, чего нам надо бояться. Дурачество не в его натуре,
сутяжничество - тоже. И тем не менее мне не верится, что он на этом поставит
крест.
- Неужели он так и не поймет, что виноват больше, чем Уилфрид? - с
жаром воскликнула Динни.
- Нет, - заверил ее Юл, - не поймет. Поверьте, мисс Черрел, я очень
огорчен всей этой историей. Динни наклонила голову.
- С вашей стороны очень мило, что вы пришли. Спасибо!
- Как ты думаешь, ты могла бы уговорить Дезерта послать Маскему свои
извинения?.. - неуверенно спросил сэр Лоренс.
"Ах, вот зачем я была им нужна", - подумала Динни.
- Нет, дядя, не могу и не стану даже его об этом просить. Я уверена,
что он этого не сделает.
- Понятно, - мрачно кивнул сэр Лоренс.
Поклонившись Юлу, Динни пошла к двери. Поднимаясь к себе, она ясно
видела, как они пожимают плечами и мрачно поглядывают друг на друга.
Извинения' Представив себе затравленный взгляд Уилфрида, его страдальческое
лицо, она возмутилась при одной мысли об этом. Всякий намек на малодушие так
задевал его за живое, что он и не подумает просить извинения! Она тоскливо
побродила по комнате, потом вынула его фотографию. Лицо, которое она любила,
глядело на нее с недоверчивым равнодушием, как и на всяком изображении.
Своенравная, непоследовательная, гордая, эгоцентричная, глубоко
противоречивая натура, но совсем не жесткая и уж никак не трусливая!
"Милый ты мой..." - подумала она и спрятала фотографию.
Динни подошла к окну и облокотилась на подоконник. Какой прекрасный
вечер! Сегодня пятница скаковой недели в Аскоте, первой из двух недель,
когда в Англии почти всегда стоит ясная погода. В среду дождь лил как из
ведра, но сегодня впервые чувствовалось, что лето в разгаре. Внизу
остановилось такси - дядя и тетя ехали куда-то ужинать. Вот они вышли, Блор
усадил их в машину и постоял, глядя им вслед. Теперь слуги заведут радио. Ну
да, вот оно! Динни приоткрыла дверь. "Риголетто". Щебетание давно приевшихся
мелодий доносилось до ее ушей со всем блеском той эпохи, которая, кажется,
лучше знала, как выражать чувства непокорных сердец.
Ударил гонг. Ей не хотелось идти ужинать, но она боялась огорчить Блора
и Августину. Наскоро умывшись, она не стала переодеваться и спустилась в
столовую.
Но беспокойство ее все росло, словно необходимость сидеть на месте
только обостряла ее тревогу. Дуэль! В наши дни это невероятно! Но, с другой
стороны, дядя Лоренс такой проницательный человек, а Уилфрид готов на все,
лишь бы доказать, что он ничего не боится. Во Франции дуэли, кажется,
запрещены! Слава богу, у нее есть деньги! Нет, не может быть! Это чепуха.
Люди безнаказанно оскорбляют друг друга вот уже почти сто лет. Зря она
перепугалась; надо завтра поехать с дядей Лоренсом и поговорить с этим
субъектом. А ведь, как ни странно, все произошло из-за нее. Что бы сделали
ее родные, если бы кого-нибудь из них назвали трусом и подлецом, - ее отец,
брат, дядя Адриан? Что бы они могли сделать? Отхлестать, избить, подать в
суд, - как все это бездарно, грубо, безобразно! И впервые она почувствовала,
что Уилфрид поступил нехорошо, выругав Маскема. Но разве он не имел права
дать сдачи? Конечно, имел. Она снова увидела, как он вскинул голову и
произнес: "Ну вот, теперь мне легче!"
Проглотив кофе, она перешла в гостиную. На диване валялось тетино
рукоделие, и Динни рассеянно стала его разглядывать. Замысловатый старинный
французский рисунок, сколько для него нужно разных оттенков шерсти: серые
зайцы поглядывают через плечо на длинных причудливых желтых псов, усевшихся
на еще более желтые задние лапы, у них красные глаза, языки высунуты; рядом
цветы и листья, птицы, и все это на коричневом фоне. Десятки тысяч стежков,
а когда вышивка будет готова, ее положат под стекло на маленький столик; и
она будет лежать там, когда все мы уже умрем и некому будет вспомнить, чьи
руки делали эти стежки. "Tout lasse, tout passe!" {Все приедается, все
проходит (франц.).}. Музыка "Риголетто" все еще доносилась из подвала.
Наверно, Августина переживает какую-то драму, если она способна выслушать
целую оперу. "La Donna e mobile!.." {Сердце красавицы склонно к измене!..
(итал.).}. Динни снова принялась за книжку "Мемуары Гарриетты Вильсон"; там
никто не отличался особенной добродетелью, кроме самой писательницы, да и та
больше в собственном воображении: ветреная, живая, привлекательная и
тщеславная кокетка с добрым сердцем и одной настоящей любовью в целой
веренице любовных связей.
"La Donna e mobile!" Дразнящий напев летел вверх по лестнице, изящный,
насмешливый, словно тенор уже достиг своей цели. Mobile! Нет! Это куда
больше относится к мужчине. Женщины не меняются. Любишь, теряешь, - бывает и
так. Она просидела с закрытыми глазами, пока не замерли звуки музыки, а
потом легла в постель. Ночью ее донимали дурные сны, а утром разбудил чей-то
голос:
- Вас просят к телефону, мисс Динни!
- Меня? Почему? Который час?
- Половина восьмого.
В испуге она села.
- Кто меня просит?
- Он не назвал себя, мисс. Но хочет поговорить лично с вами.
В голове мелькнуло: "Уилфрид!"; она вскочила, набросила халат, сунула
ноги в туфли и побежала вниз.
- Слушаю. Кто говорит?
- Это Стак. Простите, мисс, что рано вас потревожил, но мне казалось,
что так будет лучше. Вчера мистер Дезерт пошел спать, как обычно, но утром я
услышал, что в комнате у него воет собака; вошел и вижу, что он вовсе и не
ложился. Он, должно быть, ушел очень рано, потому что я не сплю уже с
половины седьмого. Я бы не стал беспокоить вас, мисс, но только вид его
вчера очень мне не понравился... Вы меня слышите, мисс?
- Да. А он взял какие-нибудь вещи?
- Нет, мисс.
- Вечером к нему никто не приходил?
- Нет, мисс. Но около половины десятого нарочный принес письмо. Мистер
Дезерт мне показался очень сердитым, когда я подавал ему виски. Может, тут
ничего и нет, но все получилось так неожиданно, что я... Вы слышите меня,
мисс?
- Да. Я сейчас оденусь и приеду. Стак, вы можете к этому времени
заказать мне такси или даже лучше нанять машину?
- Я найму машину, мисс.
- Он не мог уехать за границу?
- Раньше девяти часов поездов туда нет.
- Я постараюсь приехать как можно быстрее.
- Хорошо, мисс. Вы не беспокойтесь, мисс; может, ему просто захотелось
прогуляться.
Динни положила трубку и кинулась наверх.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Такси - Уилфрид попросил шофера взять побольше - горючего - медленно
тарахтело вверх по Хаверсток-хилл, направляясь к Спаньярдс-роуд. Он поглядел
на часы. До Ройстона сорок миль, - даже в этой колымаге он попадет туда к
девяти. Он вынул письмо и снова его перечитал.
"Вокзал на Ливерпуль-стрит. Пятница.
Сэр,
Вы должны признать, что сегодняшний инцидент так кончиться не может. И
поскольку закон не в силах дать мне должное удовлетворение, я предупреждаю,
что публично отхлещу вас, где и когда бы я вас ни встретил, если вы не
будете ограждены присутствием дамы.
Искренне ваш, Д. Маскем.
"Вереск", Ройстон".
"Где бы и когда бы я вас ни встретил, если вы не будете ограждены
присутствием дамы"! Ну, положим, встреча состоится раньше, чем предполагает
эта свинья! Жаль, что он намного старше!
Такси поднялось на холм и двинулось по пустынной Спаньярдс-роуд. Раннее
росистое утро было достойно внимания поэта, но Уилфрид ничего не видел; он
полулежал на заднем сиденье, поглощенный своими мыслями. Слава богу, хоть
тут можно дать сдачи! Уж этот-то, во всяком случае, больше над ним
издеваться не будет. Никаких планов у Уилфрида не было, он знал, что ему
надо встретиться с этим типом на людях, и как можно скорее, чтобы смыть эту
фразу: "если вы не будете ограждены присутствием дамы"! Что же, он прячется
за женскую юбку? Жаль, что это не настоящая дуэль! Уилфрид перебирал в уме
дуэли, описанные в романах: Жорж Дюруа, Базаров, доктор Сламмер, сэр Люциус
О'Триггер, Д'Артаньян, сэр Тоби, Уинкл - вымышленные персонажи, из-за
которых дуэли так полюбились читателям. Дуэли и налеты на банки - два алмаза
в короне мелодрамы, но, увы, ваше время прошло! Хорошо, что он побрился, -
правда, холодной водой! - и оделся с иголочки, словно спешил на свидание, а
не на самую вульгарную драку. Изысканный Джек Маскем и грубая потасовка!
Забавно! Такси скрипело и громыхало, объезжая редкие грузовики с молоком и
овощами, а Уилфрид дремал после бессонной ночи. Он миновал Барнет, потом
Хетфилд, окрестности Уэлвин Гарден-сити, Небуорт, длинные деревни
Стивенэйдж, Грейвли и Болдок. В легком тумане дома и деревья выглядели
призрачными. Казалось, мир населяют одни почтальоны, служанки на ступеньках
домов, мальчишки, прогуливающие деревенских коней, и редкие велосипедисты.
Уилфрид лежал, откинувшись на спинку, упираясь ногами в переднее сиденье,
полуприкрыв глаза и скривив губы в язвительной усмешке. Ему не придется ни
устраивать сцен, ни первому вступать в драку. Его дело лишь появиться, как
сказано в письме, чтобы его не пришлось разыскивать. Такси замедлило ход.
- Подъезжаем к Ройстону, хозяин, куда прикажете вас доставить?
- Остановитесь у гостиницы.
Машина пошла дальше. Утреннее солнце светило ярче. Все теперь стало
рельефным, все, вплоть до круглых, высоко раскинувшихся куп берез. На
поросшем травой склоне справа он увидел вереницу покрытых попонами скаковых
лошадей, возвращавшихся с утренней проездки. Такси въехало на длинную
деревенскую улицу и в конце ее остановилось возле гостиницы. Уилфрид вышел.
- Поставьте машину в гараж. Вам надо будет отвезти меня назад.
- Понятно.
Уилфрид вышел и попросил подать ему завтрак. Ровно девять часов! Он
спросил официанта, в какой стороне "Вереск".
- Это длинный узкий дом справа, сэр, но если вам нужен мистер Маскем,
выйдите на улицу напротив наших ворот. Он проедет на своем пони ровно в пять
минут одиннадцатого; по нему можно часы проверять. Когда нет скачек, каждый
день ездит мимо нас на свой конный завод.
- Спасибо, это сильно упростит дело.
Без пяти десять он закурил сигарету и вышел к воротам гостиницы. Он
стоял неподвижно, в пальто, как всегда, туго перетянутый поясом, язвительно
улыбался и мысленно представлял себе драку между Томом Сойером и хорошо
одетым мальчиком, - сначала они покружили друг возле друга, соблюдая ритуал
взаимных оскорблений, а потом кинулись в атаку. Сегодня ритуал соблюдаться
не будет!
"Если мне удастся сразу сбить его с ног, - думал он, - я так и сделаю!"
Руки его, засунутые в карманы пальто, сжимались в кулаки; но внешне он
был недвижим, как столб подворотни, к которому прислонился; лицо обволакивал
тонкий дымок сигареты. Уилфрид заметил, что его шофер болтает возле
гостиницы с другим шофером; еще какой-то человек протирал окна в доме
напротив, а рядом стояла тележка мясника. Это хорошо. Маскем не сможет
сказать, что встреча их не была "публичной". А если они оба и не
тренировались со школьных лет, тем лучше. Значит, это будет обыкновенная
драка, и можно как следует намять бока друг другу! Солнце осветило верхушки
деревьев и ударило ему в лицо. Он подвинулся, чтобы погреться в его лучах.
Солнце, - все прекрасное в жизни дает нам солнце! И вдруг он подумал о
Динни. Солнце для нее совсем не то, что для него. Может, все это сон, -
существует ли она на самом деле? Или, наоборот, может, и она, и Англия, и
вся эта передряга только грубое пробуждение ото сна? Бог его знает! Он
встрепенулся и взглянул на часы. Три минуты одиннадцатого, и вот, как сказал
официант, по улице приближается всадник - спокойный, солидный, уверенно
сидящий на небольшой породистой лошадке. Он подъезжает все ближе и ближе,
по-прежнему ничего не подозревая! Потом взгляд всадника упал на Уилфрида, и
голова его дернулась. Он придержал рукой шляпу, осадил пони, круто повернул
его и поскакал назад.
"Гм... - подумал Уилфрид. - Поехал за хлыстом!" И от окурка сигареты
прикурил новую. Голос за его спиной произнес:
- Ну, что я вам говорил, сэр? Вот и мистер Маскем.
- Он, по-видимому, что-то забыл.
- Ну, он человек аккуратный, - сказал официант. - На заводе у него,
говорят, все ходят по струнке. Вот он едет назад, быстро обернулся, правда?
Маскем ехал рысью. Не доехав шагов тридцати, он натянул поводья и
спешился. Уилфрид слышал, как он сказал лошади:
- Бетти! Стой!
Сердце Уилфрида застучало, руки в карманах судорожно сжались, но он все
еще стоял, прислонившись к воротам. Официант отошел, но краешком глаза
Уилфрид видел, что тот остановился у дверей гостиницы, словно хотел
поглазеть на встречу людей, которых он свел. Шофер все еще был занят
беседой: у водителей машин всегда есть о чем поговорить; и приказчик все еще
протирал витрину; мальчик мясника подошел к своей тележке. Маскем медленно
приближался с хлыстом в руках.
"Ну вот!" - подумал Уилфрид.
Маскем остановился в трех шагах от него.
- Вы готовы? - спросил он.
Уилфрид вынул из карманов руки, выронил зажатую в зубах сигарету и
кивнул. Подняв хлыст, Маскем сделал прыжок. Удар, и Уилфрид схватился с
противником. Он схватился с ним так крепко, что Маскем выронил хлыст.
Сцепившись, оба качнулись назад, к воротам, потом разом, словно по уговору,
разошлись и замахнулись кулаками. И тут же выяснилось, что оба разучились
драться. Они накидывались друг на друга неумело, но с яростью; у одного было
преимущество в росте и весе, зато другой был моложе и подвижней. Они с
азартом беспорядочно осыпали друг друга ударами, но Уилфрид все же заметил,
что вокруг начала собираться толпа, - ну да, чем это не уличное зрелище?
Схватка была такой стремительной, яростной и молчаливой, что и в толпе
слышался только глухой гул. У обоих противников скоро потекла кровь из
разбитых губ, оба задыхались и с трудом стояли на ногах. Уже совсем
задохнувшись, они снова сцепились и, качаясь, пытались схватить друг друга
за горло. Кто-то крикнул:
- А ну-ка, дайте ему, мистер Маскем!
И, словно это его подбодрило, Уилфрид вырвался и прыгнул; Маскем ударил
его кулаком в грудь, но Уилфрид успел схватить врага двумя руками за горло.
Оба потеряли равновесие, и, не удержавшись, рухнули на землю. И опять,
словно сговорившись, выпустили друг друга и кое-как поднялись на ноги.
Секунду они постояли, тяжело дыша, глядя друг на друга с ненавистью и
выжидая удобного момента, чтобы возобновить драку. Потом оба оглянулись, и
Уилфрид вдруг увидел, что окровавленное лицо Маскема застыло, руки его
опустились, он их сунул в карманы, круто повернулся и быстро пошел прочь. И
тут Уилфрид понял причину. В открытой машине, на другой стороне улицы,
стояла Динни; одной рукой она прикрывала дрожащие губы, другой - заслоняла
глаза от солнца.
Уилфрид тоже резко повернулся и вошел в гостиницу.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ
Пока Динни одевалась и бежала по еще безлюдным улицам, она лихорадочно
обдумывала, что ей делать. Письмо, присланное вечером с нарочным,
несомненно, означало, что причиной раннего ухода Уилфрида был Маскем. А так
как Уилфрид бесследно исчез, то вернее начинать поиски с другого конца.
Зачем ждать, пока дядя повидается с Маскемом? Она может встретиться с ним
сама, наедине, и это, пожалуй, будет даже лучше. Когда она добежала до
Корк-стрит, было уже восемь часов.
- Стак, у мистера Дезерта есть револьвер? - было первое, что она
спросила.
- Да, мисс.
- Он его взял с собой?
- Нет.
- Я спрашиваю потому, что вчера у него произошла ссора.
Стак провел рукой по небритому подбородку.
- Не знаю, куда вы едете, мисс, но, может, и мне поехать с вами?
- Нет, лучше проверьте, не сядет ли он на утренний поезд до Дувра!
- Хорошо, мисс. Я возьму собаку и схожу на вокзал.
- Машина внизу ждет меня?
- Да, мисс. Может, опустить верх?
- Пожалуйста, будет побольше воздуха.
Слуга кивнул, Динни показалось, что его глаза и нос стали еще больше и
выразительнее, чем всегда.
- Если я нападу на след мистера Дезерта, куда мне дать вам знать, мисс?
- Я зайду на почту в Ройстоне справиться, нет ли мне телеграммы. Мне
нужно повидать там некоего мистера Маскема. Это с ним произошла ссора.
- А вы успели перекусить, мисс? Разрешите, я подам вам чаю?
- Я уже выпила чаю, спасибо... - Эта маленькая ложь сберегала ей время.
Поездка по незнакомой дороге показалась Динни нескончаемой, в мозгу
беспрерывно звучали слова дяди: "Не будь Джек так старомоден, я бы не
беспокоился... Правда, он - живой анахронизм". А вдруг сейчас, в
каком-нибудь укромном уголке Ричмонд-парка, Кен-Вуда или еще где-нибудь, они
затеяли старомодную игру в "поборников чести"? Динни представила себе эту
картину: вон стоит Джек Маскем - высокий, с размеренными движениями, и
против него Уилфрид в пальто, туго перетянутый поясом; он вызывающе вскинул
голову, а кругом деревья и воркуют лесные голуби; противники медленно
поднимают правую руку... Да, но кто подаст знак стрелять? А пистолеты? В
наши дни не разгуливают с дуэльными пистолетами. Если бы речь шла о дуэли,
Уилфрид взял бы с собой револьвер. А что она скажет, если застанет Маскема
дома? "Не обижайтесь, пожалуйста, что вас назвали подлецом и трусом! Вам
хотели сказать приятное!.." Уилфрид не должен знать, что она вмешалась в это
дело, а не то его гордость будет еще больше уязвлена. Уязвленная гордость!
Самая древняя и непреодолимая причина всяческих бед; и в то же время что
может быть естественнее и понятнее? А у него еще и сознание, что он изменил
себе. Но ею владеет чувство, которое не поддается ни рассудку, ни законам,
она любит Уилфрида ничуть не меньше оттого, что он изменил себе, - хотя это
и не мешает ей видеть его слабости. Когда отец спросил: "Неужели такие люди
могут быть оплеваны всяким, кому пригрозят пистолетом?" - слова запали ей в
душу, и она поняла, что любовь в ней борется с врожденным представлением о
том, каким должен быть настоящий англичанин.
Шофер остановился, чтобы проверить заднюю шину. От живой изгороди на
нее так пахнуло цветущей бузиной, что она даже закрыла глаза. Ах, эти
душистые белые цветы! Шофер сел, и машина рванулась вперед. Неужели жизнь
всегда будет вот так отрывать ее от всего, что ей дорого? Неужели ей так и
не суждено узнать, что такое покой и счастье?
"Дурацкая меланхолия! - выругала она себя. - А мне надо настроиться на
другой лад - на стиль жокей-клуба".
Они въехали в Ройстон, и Динни сказала:
- Остановитесь, пожалуйста, возле почты.
- Слушаюсь.
Телеграммы для нее не было, и она спросила, где дом Маскема.
Почтмейстер взглянул на часы.
- Да тут напротив, мисс, но если вам нужен сам мистер Маскем, он только
что отправился верхом на свой конный завод, проедете город и свернете
направо.
Динни вернулась в машину, и они медленно двинулись дальше.
Потом она никак не могла вспомнить, кто первый сообразил остановить
машину - шофер или она. Он вдруг обернулся к ней и сказал:
- Тут, видно, чего-то не поделили, мисс.
Но она уже стояла в машине и старалась разглядеть, что творится в
толпе, собравшейся посреди дороги. И совершенно отчетливо увидела грязные,
окровавленные лица, беспорядочные удары, шатающиеся тела. Она распахнула
было дверцу, но в голове пронеслось: "Он мне никогда этого не простит!" И,
захлопнув дверцу, она так и осталась стоять, заслонив от солнца глаза,
прикрыв другой рукой дрожащие губы. Шофер тоже поднялся.
- Вот это драка! - услышала она его восхищенный возглас.
Как странно, как дико выглядит Уилфрид! Но голыми руками они друг друга
не убьют. Несмотря на испуг, ей вдруг стало весело. Молодец, сам приехал,
чтобы подраться! И все же тело ее, казалось, чувствовало каждый удар,
который он получал, словно это она сама сцепилась с противником.
- И вокруг ни одного полицейского, будь они трижды прокляты! - с
восторгом воскликнул шофер. - А ну-ка, дай ему! Ставлю на молодого!
Динни видела, как они отскочили друг от друга, как Уилфрид ринулся
вперед с протянутыми руками, услышала, как Маскем ударил его кулаком в
грудь, увидела, как они схватились снова, покачнулись и упали, а потом
поднялись на ноги, задыхаясь, с ненавистью глядя друг на друга. Потом ее
заметил Маскем, а потом и Уилфрид, они разошлись, и все было кончено. Шофер
воскликнул:
- Вот жалость!
Динни упала на сиденье и едва слышно попросила:
- Поедемте дальше!
Только бы уехать! Подальше отсюда! Достаточно и того, что они ее
видели, более чем достаточно!
- Проедем немножко вперед, а потом повернем обратно в Лондон.
Теперь они больше не станут драться!
- Силы в руках у обоих немного, зато дерутся с душой! - сказал шофер.
Динни молча кивнула. Рука ее все еще была прижата к губам, но дрожь не
унималась. Шофер пристально на нее поглядел.
- Вы что-то побледнели, мисс. Слишком уж они раскровянились. Давайте
где-нибудь остановимся, выпейте глоточек коньяку.
- Только не здесь, - сказала Динни. - В следующей деревне.
- Это будет Болдок. Слушаюсь! - И он дал газ. Когда она снова проезжала
мимо гостиницы, толпа уже разошлась. Две собаки, человек, протиравший окна,
полицейский - и никаких других признаков жизни.
В Болдоке Динни позавтракала. Казалось бы, она должна испытывать
облегчение оттого, что взрыв наконец произошел, но вместо этого ее томили
самые мрачные предчувствия. Он, наверно, будет очень недоволен, решит, что
она приехала его защищать! Мало того, что ее появление помешало им закончить
драку; она их видела избитыми, в крови, потерявшими человеческий облик.
Динни решила никому не говорить о том, что видела, - даже Стаку и дяде.
Но в высокоцивилизованной стране всякие предосторожности тщетны. Живое,
хоть и не совсем точное описание "Схватки в Ройстоне между известным
коннозаводчиком мистером Джеком Маскемом, двоюродным братом баронета Чарлза
Маскема, и достопочтенным Уилфридом Дезертом, младшим сыном лорда Маллиона и
автором "Леопарда", вызвавшего недавно такую сенсацию", появилось в тот же
день в вечернем выпуске "Ивнинг Сан". Заголовок гласил: "Кулачный бой в
высшем свете". Заметка была написана темпераментно, с воображением и
заканчивалась такими строками: "Причина ссоры, как полагают, кроется в
настойчивом желании мистера Маскема изгнать мистера Дезерта из некоего
клуба, - таковы слухи. По-видимому, мистер Маскем высказался против
дальнейшего пребывания мистера Дезерта в числе членов этого клуба после
того, как тот публично признался в автобиографическом характере поэмы
"Леопард". Потасовка между этими джентльменами носила весьма боевой
характер, хоть и не могла повысить уважения простого человека к нашей
аристократии".
Эту заметку дядя молча положил перед Динни во время ужина. Прочтя, она
оцепенела, но голос дяди заставил ее очнуться.
- Ты там была?
"Нет, он и в самом деле колдун!" - подумала Динни и не решилась
откровенно солгать, хотя теперь уже привыкла уклоняться от истины; она
только кивнула.
- В чем дело? - спросила леди Монт.
Динни сунула ей газету; та прочла заметку, щуря дальнозоркие глаза.
- Кто победил, Динни?
- Никто. Они просто разошлись.
- А где этот Ройстон?
- В Кембриджшире.
- Почему?
Этого ни Динни, ни сэр Лоренс не знали.
- Он посадил тебя сзади на седло, как на турнире?
- Нет, дорогая. Я оказалась там случайно, и в такси.
- От религии ужасно разгораются страсти! - пробормотала леди Монт.
- Да, - с горечью согласилась Динни.
- Их утихомирило твое появление? - спросил сэр Лоренс.
- Да.
- Вот это жаль! Лучше бы их унял полицейский или один из них вышиб из
другого дух...
- Я вовсе не хотела, чтобы они меня заметили.
- А ты его после этого видела?
Динни покачала головой.
- Мужчины ужасно тщеславны! - заметила тетка.
На этом разговор кончился.
После ужина позвонил Стак и сообщил, что Уилфрид вернулся; но чутье
подсказало Динни, что ей лучше туда не ходить.
Проведя бессонную ночь, она вернулась утром в Кондафорд. День был
воскресный, и вся семья ушла в церковь. Динни почувствовала себя какой-то
чужой. Дома все было по-прежнему: так же пахли цветы, так же выглядели
комнаты, кругом те же люди были поглощены теми же делами, и, однако, все
здесь казалось ей другим. Даже скотч-терьер и спаньели обнюхивали ее с
недоверием, словно проверяли - своя она или чужая.
"А ведь и в самом деле, своя или чужая? - подумала Динни. - Когда душа
томится, ничто тебе не мило".
Первой появилась Джин, - леди Черрел задержалась, чтобы принять
причастие, генерал - подсчитать пожертвования, а Хьюберт - осмотреть
деревенское поле для крикета. Джин нашла свою невестку на скамейке у старых
солнечных часов, перед клумбой с дельфиниумами. Поцеловав Динни, она
постояла, внимательно ее разглядывая.
- Возьми себя в руки, - сказала она, - не то свалишься с ног, имей это
в виду!
- Я просто еще не обедала.
- Я тоже ужасно хочу есть. Раньше я думала, что папины проповеди - это
пытка, даже после того, как я их сокращала. Но здешний священник!..
- Да, неплохо было бы его унять.
Джин опять помолчала, пристально вглядываясь в лицо Динни.
- Имей в виду, я целиком на твоей стороне. Немедленно выходи за него
замуж, и уезжайте.
Динни улыбнулась.
- Для брака нужно согласие обеих сторон.
- А это правда, - то, что написано в утренней газете насчет драки в
Ройстоне?
- Думаю, что не совсем.
- Но драка была?
- Да.
- Кто ее затеял?
- Я. Я - та злодейка, которая во всем виновата.
- Динни, ты очень переменилась.
- Что, уже не такая добренькая?
- Как хочешь, - заявила Джин. - Хочешь изображать тоскующую деву, -
пожалуйста!
Динни поймала ее за юбку. Джин стала возле нее на колени и обхватила ее
руками.
- Ты была настоящим другом, когда мне было плохо.
Динни рассмеялась:
- А что говорят отец и Хьюберт?
- Отец молчит, но вид у него мрачный. Хьюберт твердит: "Что-то надо
сделать!" - а потом заявляет: "Нет, это уж слишком!"
- В общем, не важно, - вдруг сказала Динни. - Теперь мне уже все равно.
- Ты не знаешь, что он теперь будет делать? Ерунда, он должен делать
то, что ты хочешь!
Динни снова засмеялась.
- Ты боишься, что он убежит и бросит тебя? - сказала вдруг Джин с
неожиданной проницательностью. Она уселась прямо на землю, чтобы удобнее
было заглядывать Динни в глаза. - Ну да, с него станется. Ты знаешь, что я у
него была?
- Ты?
- Да, но у меня ничего не вышло. Не могла выдавить из себя ни слова. У
него огромное обаяние, Динни.
- Тебя послал Хьюберт?
- Нет. Это я сама. Я хотела ему сказать, что о нем подумают, если он на
тебе женится, но не смогла. Странно, а я думала, он тебе рассказал. Он,
верно, решил, что ты расстроишься.
- Не знаю, - сказала Динни. И она действительно не знала. В эту минуту
ей казалось, что она вообще ничего не знает.
Джин молча ощипывала пушистый одуванчик.
- На твоем месте, - сказала она наконец, - я бы его соблазнила. Если ты
ему отдашься, он не сможет тебя бросить.
Динни поднялась со скамейки.
- Давай пройдемся по саду и посмотрим, что уже расцвело.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ
Дома Динни не заговаривала о том, что всех так волновало, поэтому
молчали и остальные, за что она была им искренне благодарна. Целых три дня
она всячески старалась скрыть, как она несчастна. Писем от Уилфрида не было,
не звонил и Стак; но ведь если бы что-нибудь случилось, уж он-то непременно
дал бы ей знать! На четвертый день, чувствуя, что она больше не вынесет
этой*неизвестности, Динни позвонила Флер и спросила, может ли она к ним
приехать.
Лица отца и матери сразу вытянулись, когда она объявила о своем
отъезде. Молчаливое горе близких выносить труднее, чем прямой попрек.
В поезде ее обуял страх. А вдруг ее решение - ждать, чтобы Уилфрид
сделал первый шаг, - было ошибкой? Может, ей лучше тут же пойти к нему? И,
приехав в Лондон, она велела шоферу такси отвезти ее на Корк-стрит.
Но Уилфрида не было дома, и Стак не знал, когда он вернется. Тон слуги
как-то странно переменился; казалось, он умыл руки и не желает ни во что
вмешиваться. Мистер Дезерт здоров? Да. А как собака? Да, и собака здорова.
Динни уехала оттуда в полном отчаянии. Но и в доме на Саут-сквер тоже никого
не было, словно все сговорились оставить ее одну. Она совсем забыла, что
летний сезон в разгаре, - в Уимблдоне идут теннисные состязания, открылась
конская выставка. Все эти увеселения были ей теперь так чужды, что она не
могла себе представить, кого они могут увлечь.
Поднявшись к себе, она села писать письмо Уилфриду. Молчать больше не
было смысла. Стак все равно передаст ему, что она заезжала.
Динни написала:
"Саут-сквер, Вестминстер.
С самой субботы меня мучит сомнение: написать тебе или подождать твоего
письма. Дорогой, поверь, я не хотела ни во что вмешиваться. Я приехала для
того, чтобы повидать мистера Маскема и объяснить ему, что я одна виновата в
том, что он так глупо назвал "наглостью". И я никак не ожидала встретить там
тебя. И, собственно, не очень надеялась застать даже и его. Пожалуйста,
позволь мне тебя увидеть.
Твоя несчастная
Динни".
Она пошла опустить письмо в ящик и на обратном пути встретила Кита с
гувернанткой, собакой и двумя младшими детьми тети Элисон. Настроение у них
было самое развеселое....
