Джон Голсуорси. Последняя глава
страница №9
...ак ты думаешь,он даже лучше Хеббса?
- Нет, но вокруг него легче поднять шумиху.
- А что такое "поднять шумиху"?
- То, чем занимаются газеты.
- Значит, выдумывать?
- Не обязательно.
- А сейчас о ком поднимают шумиху?
- Ты не знаешь.
- А вдруг знаю?
- Кит, не приставай! - сказала Флер.
- Можно взять яйцо?
- Можно.
Снова наступило молчание; потом Кит поднял в воздух вымазанную желтком
ложку и отставил один палец.
- Смотри! Ноготь еще чернее, чем вчера! Как ты думаешь, он отвалится?
- А что ты с ним сделал?
- Придавил ящиком стола. Но я ни капельки не плакал.
- Не хвастайся, Кит.
Кит кинул на мать ясный, прямой взгляд и снова принялся за яйцо.
Полчаса спустя, когда Майкл сидел за своей перепиской, Динни вошла к
нему в кабинет.
- Ты очень занят?
- Нет, дорогая.
- Я насчет этой газеты. Неужели они не могут оставить его в покое?
- Сама видишь, "Леопард" продается нарасхват. Скажи, а как там у вас
дела?
- Я слышала, будто у него был приступ малярии, но не знаю, ни где он,
ни что с ним сейчас.
Майкл поглядел, как она храбро пытается улыбнуться, и нерешительно
спросил:
- Хочешь, я о нем разузнаю?
- Если я ему буду нужна, он найдет меня сам.
- Я повидаюсь с Компсоном Грайсом. С Уилфридом у меня почему-то
разговор не получается.
Когда она вышла, Майкл посидел, сердито перебирая письма, на которые
ему так и не захотелось отвечать. Бедная Диннй! Какое все это безобразие!
Потом он сдвинул письма в сторону и ушел.
Контора Компсона Грайса помещалась неподалеку от Ковент-Гардена, - этот
рынок по каким-то пока непонятным причинам влечет к себе литераторов. Когда
Майкл около полудня вошел к молодому издателю, тот сидел в единственной
прилично обставленной комнате своей конторы и с довольной улыбкой читал
газетную вырезку. При виде посетителя он встал.
- Здравствуйте, Монт! Видели заметку в "Моменте"?
- Да.
- Я послал ее Дезерту, а он надписал сверху вот эти четыре строчки.
Здорово, а?
Майкл прочел четыре строки, написанные рукой Уилфрида:
Приказ хозяина - закон!
Велит "куси!" - кусает он...
Велит "служи!" - скулит, юлит, -
Все, как хозяин повелит.
- Он, значит, в городе?
- Был полчаса назад.
- А вы его видели?
- Нет, не видел с тех пор, как вышла поэма.
Майкл кинул острый взгляд на его благообразное, пухлое лицо.
- Довольны тем, как идет книжка?
- Выпустили сорок одну тысячу, и конца еще не видно.
- Случайно не знаете, собирается Уилфрид опять на Восток?
- Понятия не имею.
- Ему, наверно, здорово опротивела вся эта канитель.
Компсон Грайс пожал плечами:
- Много ли поэтов зарабатывали тысячу фунтов на книжке стихов в сто
страниц?
- Недорогая цена за человеческую душу.
- И получит еще тысячу наверняка.
- Я всегда считал, что печатать "Леопарда" не надо. Раз он на это
пошел, - я его всячески защищал, но этот поступок был непоправимой ошибкой.
- Не согласен.
- Естественно. Вам он принес немало.
- Смейтесь, сколько хотите, - с горячностью возразил Грайс, - но если
бы он не хотел, чтобы поэма вышла, он бы мне ее не послал! Я не сторож брату
моему. И то, что вещь имеет успех, ее нисколько не порочит.
Майкл вздохнул.
- Наверно, нет, но для него это не шутка. На этом рушится его жизнь.
- И тут я с вами не согласен! Жизнь его рушилась, когда он отрекся от
веры, чтобы спасти свою шкуру. А теперь пришло искупление, - оно принесло
ему, кстати, совсем недурной доход. Его имя знают тысячи людей, не имевших о
нем раньше никакого понятия.
- Да, - задумчиво сказал Майкл, - тут вы правы. Ничто не приносит такой
популярности, как гонения. Грайс, я вот о чем вас попрошу. Узнайте
как-нибудь обиняком, каковы его намерения. Я однажды позволил себе
бестактность и не могу обратиться к нему сам, а мне очень нужно это знать.
- Г-м-м, - поморщился Грайс. - Вы же знаете, что он кусается.
Майкл ухмыльнулся:
- Ну, своего благодетеля он не укусит. Я вас серьезно прошу. Сделаете?
- Попытаюсь. Кстати, вот книжка этого канадца, которую я только что
издал. Превосходная вещь! Я пошлю вам экземплярчик, вашей супруге,
безусловно, понравится. ("И она всем о ней расскажет", - добавил он про
себя.)
Он пригладил свои и без того прилизанные темные волосы и протянул
Майклу руку. Майкл пожал ее чуть-чуть крепче, чем ему бы хотелось, и ушел.
"В конце концов, - думал он, - для Грайса это всего-навсего коммерция.
Что ему Уилфрид? В наше время надо хватать все, что попадется под руку!" И
он задумался о том, что заставляет людей покупать эту книгу, где нет ни
эротики, ни убийств, ни сенсационных разоблачений. Доброе имя империи?
Национальная гордость? Ерунда! Нет, болезненный интерес к тому, как далеко
может зайти человек, спасая свою жизнь и при этом не поступаясь тем, что
принято звать душой. Другими словами, спрос на книгу определялся той
безделицей, которую немало людей считают уже умершей: совестью. Перед
совестью читателя ставится вопрос, на который ему не так-то легко ответить;
а поскольку поставила этот вопрос перед автором сама жизнь, читатель
чувствует, что в любую минуту такой же страшный выбор может встать и перед
ним самим. Что же он тогда будет делать, несчастный? И Майкл вдруг, в
который уже раз, почувствовал прилив глубочайшей жалости и даже какого-то
почтения к людям, за что более интеллектуальные из его друзей порой называли
его "беднягой Майклом".
Размышляя таким образом, он дошел до своей приемной в парламенте и
принялся было рассматривать предложенный кем-то законопроект об охране
природных богатств, но ему принесли визитную карточку генерала Конвея
Черрела с припиской: "Можете вы уделить мне минутку?"
Майкл черкнул тут же карандашом: "Буду очень рад, сэр", - вернул
карточку служителю и встал. Из всех своих родных он хуже всего знал отца
Динни и ждал его прихода с некоторым трепетом.
Генерал вошел со словами:
- Ну, тут у вас настоящий крольчатник!
Вид у него был подтянутый, как и полагается человеку его профессии, но
лицо осунулось и казалось встревоженным.
- Хорошо, что мы хоть не размножаемся, как кролики, дядя Кон!
Генерал сухо рассмеялся.
- Да, и на том спасибо! Надеюсь, я тебе не помешал? Я насчет Динни. Она
все еще живет у вас?
- Да.
Генерал помялся, но потом, скрестив руки на набалдашнике своей трости,
твердо произнес:
- Ты ведь близкий друг Дезерта, правда?
- Был им. Теперь я и сам не знаю, друг я ему или нет.
- Он еще в Лондоне?
- Да, я слышал, что у него приступ малярии.
- Динни с ним еще встречается?
- Нет.
Генерал снова помялся и снова собрался с духом, крепко сжав руками
трость.
- Мы с матерью, как ты понимаешь, хотим только ее счастья. Мы хотим,
чтобы ей было хорошо, все остальное не имеет значения. А ты как думаешь?
- Мне кажется, никому не важно, что мы все думаем.
Генерал нахмурился:
- То есть как это так?
- Важно, что думают они оба.
- Я слышал, что он собирается уезжать.
- Он сказал это моему отцу, но пока не уехал. Его издатель только что
говорил мне, что сегодня утром он еще был у себя.
- А как Динни?
- Очень удручена. Но старается не показывать вида.
- Надо, чтобы он наконец решился.
- На что?
- Это нехорошо по отношению к Динни. Он должен либо жениться, либо
немедленно уехать.
- А вам на его месте легко было бы принять решение?
- Не знаю,
Майкл беспокойно заходил по комнате. - По-моему, вопрос этот решается
не так просто. Ведь тут замешано оскорбленное самолюбие, а когда оно входит
в игру, то уродует и все остальные чувства. Вам-то следует это знать, сэр.
Вы не раз видели людей, попавших под военно-полевой суд.
Генерал был поражен: слова Майкла показались ему откровением. Он молча
глядел на племянника во все глаза.
- Уилфрида судят военно-полевым судом, - продолжал тот, - но у вас это
делается быстро, без затей, а его подвергают медленной пытке, и я не вижу ей
конца.
- Понятно, - тихо сказал генерал. - Но он не должен был втягивать в это
дело Динни.
Майкл улыбнулся.
- Любовь никогда не поступает по правилам.
- Да, теперь считают, что это так.
- Если верить слухам, то так считали и в древности. Генерал подошел к
окну и постоял, глядя на улицу.
- Мне не хочется идти к Динни, - сказал он, не оборачиваясь. - Я боюсь
ей надоедать. И мать тоже боится. Мы ведь ничем ей не можем помочь!
В его голосе звучала такая тревога за дочь, что Майкл был растроган.
- Мне кажется, что так или иначе все это скоро кончится, - сказал он. -
И как бы оно ни кончилось, - все будет к лучшему, и для них и для всех
кругом.
Генерал повернулся к нему.
- Будем надеяться. Я хотел просить тебя держать нас в курсе событий. И
не давай Динни ничего делать без нашего ведома. Нам очень тяжело ждать, не
зная, что с ней. Не буду тебя больше задерживать. Спасибо, ты меня утешил.
До свидания.
Он крепко пожал племяннику руку и ушел. Майкл подумал: "Ждать у моря
погоды... Что может быть хуже? Бедный старик..."
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
Компсон Грайс, человек не злой и относившийся к Майклу с симпатией,
отправился обедать, раздумывая о своем обещании. Он свято верил, что ничто
так не помогает жить, как хорошая еда, и в любом другом случае пригласил бы
нужного человека пообедать и вытянул бы из него все, что хотел узнать, за
второй или третьей рюмкой коллекционного коньяка. Но Уилфрида он боялся.
Поэтому, поглощая камбалу под белым соусом и запивая ее шабли, он решил
написать ему письмо, которое и сочинил, сидя в зеленом кабинете своего клуба
за чашкой кофе и попыхивая сигарой.
"Клуб "Всякая всячина".
Дорогой Дезерт,
Учитывая поразительный успех "Леопарда" и возможность больших тиражей в
будущем, мне хотелось бы точно знать, что я должен делать с вашими
авторскими, когда придет время их выплачивать. Не будете ли вы добры
уведомить меня, собираетесь ли опять на Восток и когда; сообщите мне адрес,
по которому я смогу переводить вам деньги. Может быть, вы предпочтете, чтобы
я вносил гонорар прямо на ваш текущий счет, под квитанцию банка? До сих пор
наши финансовые отношения были довольно несложными, но "Леопард",
несомненно, повысит - и уже повысил - спрос на обе ваши предыдущие книжки,
поэтому мне нужно знать, где вы находитесь. Долго ли еще вы собираетесь
пробыть в городе? Я, как всегда, буду искренне рад, если вам захочется ко
мне заглянуть.
Сердечно поздравляю с успехом и желаю всего наилучшего.
Искренне ваш,
Компсон Грайс".
Письмо это, написанное изящным почерком, он адресовал на Корк-стрит и
тут же отправил с посыльным. Весь остаток обеденного перерыва он расхваливал
своим глуховатым голосом только что выпущенную им канадскую продукцию, а
потом, взяв такси, отправился назад в Ковент-Гарден. В приемной его встретил
конторщик,
- Вас дожидается в кабинете мистер Дезерт.
- Хорошо! - воскликнул Компсон Грайс, подавив невольный трепет и
подумав: "Быстрая работа!"
Уилфрид стоял у окна, откуда был виден край Ковент-Гарденского рынка, и
Грайс испугался, когда тот обернулся к нему; лицо почернело, заострилось и
дышало горечью; рука, когда он ее пожал, показалась ему лихорадочно горячей
и сухой.
- Вы получили мое письмо? - спросил он.
- Спасибо. Вот адрес моего банка. Лучше всего вносить деньги туда и
получать от них квитанции.
- У вас неважный вид. Собираетесь в путь?
- Да, наверно... Ну что ж, прощайте, Грайс. Спасибо за все.
Компсон Грайс сказал на этот раз от души:
- Мне очень жаль, что вам так досталось...
Уилфрид передернул плечами и пошел к двери. Когда он скрылся, издатель
постоял, вертя в руках адрес банка. Потом он сказал вслух: "Ох, не нравится
мне его вид. Определенно не нравится..." - и взялся за телефонную трубку.
Уилфрид двинулся в северную часть города; ему надо было нанести еще
один визит. В музей он пришел как раз, когда Адриану подали его дуврский чай
с булочкой.
- Вот хорошо! - сказал Адриан, вставая ему навстречу. - Очень рад вас
видеть. Подвигайте к себе чашку, она чистая. Садитесь.
Вид Дезерта и прикосновение его горячей руки испугали Адриана не
меньше, чем Грайса. Уилфрид отхлебнул чай.
- Можно закурить?
Он закурил сигарету и, нахохлившись, молчал. Адриан ждал, чтобы он
заговорил первый.
- Простите, что вломился к вам без зова... - сказал наконец Уилфрид, -
но я снова собираюсь в дальние края. И хотел узнать, что будет для Динни
легче: если я просто исчезну или все-таки напишу ей?
У Адриана стало как-то очень тоскливо на сердце.
- Вы боитесь, что, если с ней встретитесь, не сможете выдержать
характер?
Дезерт нервно дернулся.
- Да нет, не совсем. Может, вам покажется это свинством, но мне все так
опротивело, что я больше ничего не чувствую. Если я с ней встречусь, я могу
ее обидеть. А она настоящий ангел. Вам, наверно, трудно понять, что со мной
происходит. Да я и сам не пойму. Знаю только, что мне хочется поскорее
уехать от всего и от всех.
Адриан кивнул.
- Я слыхал, что вы были больны, - может, этим и объясняется ваше
состояние? Ради бога, не сделайте ошибки, не обманитесь в себе!
Уилфрид улыбнулся.
- Малярия для меня дело привычное. Она тут ни при чем. Вам это
покажется смешным, но у меня такое чувство, будто из меня выцедили всю
кровь. Я хочу: уехать туда, где ничто и никто мне не будет обо всем этом
напоминать. А Динни напоминает больше, чем кто бы то ни было.
- Понятно, - грустно сказал Адриан, поглаживая бородку. Потом встал и
заходил по комнате. - А вам не кажется, что было бы честнее по отношению к
себе, к Динни с ней увидеться?
Уилфрид ответил почти с яростью:
- Повторяю вам, я могу сделать ей больно!
- Вы ей все равно причините боль - слишком уж она цельная натура,
ничего не делает наполовину. слушайте! Вы же напечатали эту поэму намеренно.
все время казалось, что для вас этот поступок - нечто вроде искупления. А
ведь, несмотря на это, вы предложили Динни стать вашей женой? Я не такой
болвана чтобы требовать - женитесь на ней, даже если вы больше не питаете к
ней прежнего чувства; но уверены ли вы, что это так?
- Чувства мои не изменились, у меня их просто больше нет. У парии, у
шелудивого пса все чувству убиты.
- Вы понимаете, что говорите?
- Прекрасно понимаю. С той минуты, как я отказался, я знаю, что теперь
я пария, - все равно, знают об этом люди или нет. Но оказалось, что и это -
не все равно.
- Понятно, - повторил Адриан и застыл. - Наверное, вы правы и другого
выхода нет.
- Не знаю, как для других, а для меня - нет. Я и изгнан и должен жить
один. И не жалуюсь. У меня нет для себя оправдания. - В его тоне звучала
холодная решимость.
- Значит, вы хотите знать, как вам меньше огорчить Динни? - очень мягко
спросил Адриан. - Этого я вам сказать не могу. К великому моему сожалению в
прошлый раз я дал вам неверный совет. Да и разве можно давать советы? Вы
сами должны решать, как вам поступать.
Уилфрид встал.
- Смешно, правда? Меня толкнуло к Динни одно чувство. И оно же
отталкивает меня от нее. Ну, прощайте, сэр; думаю, что я вас больше никогда
не увижу. И спасибо за то, что вы хотели мне помочь.
- Мне очень обидно, что я не смог ничего сделать. - Лицо Уилфрида вдруг
озарилось неожиданной улыбкой, которая так его красила.
- Попробую еще разок прогуляться. А вдруг меня осенит, и я пойму, как
мне быть. Во всяком случае, помните: я не хочу огорчать ее больше, чем
нужно. Прощайте!
Чай Аддриана простыл, булочка осталась нетронутой. Он отодвинул их от
себя. У него было такое чувство, будто он предал Динни, но, господи прости,
что же он мог сделать? Какие странные глаза у этого человека! "Будто из меня
выцедили всю кровь..." Ох, как это страшно! Но, судя по его лицу, так оно и
есть. Уж больно тонкая душевная организация. И дьявольская гордыня!
"Собираюсь в дальние края". Будет бродить по Востоку, как Вечный жид; станет
одним из тех загадочных англичан, кого встречаешь в забытых богом уголках
земли! Откуда они - не говорят, это люди без будущего, они живут только
сегодняшним днем. Адриан набил трубку и попытался убедить себя, что в конце
концов Динни будет счастливее, не имея такого мужа. Но это ему не удалось. в
жизни женщины только однажды расцветает настоящая любовь, и у Динни это она
и есть. Тут сомневаться нечего. Можно, конечно, прожить и без такой любви, о
да несомненно! Но "песен и золота" уже больше не будеет! И, схватив свою
потрепанную шляпу, он вышел на улицу и направился было в сторону Гайд-парка,
но, поддавшись внезапному порыву, свернул на Маунт-стрит.
Когда Блор ввел Адриана в гостиную, его сестра заканчивала язык одной
из собак на своем гобелене и делала последние стежки красными нитками. Она
показала вышивку Адриану.
- С него должна капать слюна. Он ведь смотрит на того зайчика.
- А синие капли будет красиво?
- Лучше серые, на этом фоне.
Леди Монт испытующе поглядела на брата, - тот уселся на маленький
стульчик, поджав длинные ноги.
- Ты похож на военного корреспондента - походный стульчик и вечно
некогда побриться. Я так хочу, чтобы Динни вышла замуж! Ей уже двадцать
шесть. Все это такая ерунда насчет трусости. Они могли бы поехать на
Корсику.
Адриан улыбнулся. Эм, конечно, была права, и в то же время как она
ошибалась!
- Сегодня приходил Кон, - продолжала его сестра, - он был у Майкла.
Никто ничего не знает. А Флер говорит, что Динни все время гуляет с Китом и
Дэнди, нянчит Кэтрин и читает книжки, не переворачивая страниц.
Адриан раздумывал, стоит ли рассказать ей о встрече с Дезертом.
- А Кон говорит, что в этом году он никак не может свести концы с
концами, - тут и свадьба Клер, и налоги, и беременность Джин, - ему придется
срубить часть леса и продать лошадей. Мы тоже сидим без денег. Хорошо, что у
Флер их много. Деньги - это такая скука. А как ты думаешь?
Адриан вздрогнул, - он думал совсем о другом.
- Да, никто сейчас ничего хорошего и не ждет, лишь бы кое-как хватало
на жизнь.
- Хуже всего иждивенцы. У Босуэлла сестра, которая может ходить только
одной ногой, а у жены Джонсона рак, вот бедняга! И у всех что-нибудь или
кто-нибудь да есть. Динни говорит, что в Кондафорде у матери столько забот;
в деревне такая беднота! Прямо не знаю, как будем жить. Лоренс не может
скопить ни гроша.
- Мы сидим между двух стульев, Эм; в один прекрасный день с грохотом
полетим на пол.
- Да, наверняка кончим в богадельне. - И леди Монт поднесла свою
вышивку к свету. - Нет, течь с него не будет. А нельзя поехать в Кению?
Говорят, там все-таки можно себя прокормить.
- Меня бесит мысль, - воскликнул вдруг Адриан с непривычным жаром, -
что какой-нибудь выскочка купит Кондафорд и будет устраивать там воскресные
попойки!
- Тогда я лучше уйду в лес и буду всех пугать, как леший. Что же это за
Кондафорд без Черрелов?
- А очень просто! Есть такая чертова штука, как прогресс, а Англия -
колыбель прогресса.
Леди Монт вздохнула и, встав, подплыла к своему попугаю.
- Полли! Мы с тобой пойдем в богадельню.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Когда Компсон Грайс позвонил Майклу или, вернее, Флер, потому что
Майкла не было дома, голос у него был смущенный.
- Что ему передать, мистер Грайс?
- Ваш муж просил меня выяснить намерения Дезерта. Так вот - Дезерт
только что у меня был и сказал, что он опять собирается уезжать, но я... мне
не понравилось, как он выглядит, и рука у него была горячая, будто у него
лихорадка.
- Да, у него малярия.
- А! Кстати, я посылаю вам книгу, она вам безусловно понравится; автор
- француз из Канады.
- Большое спасибо. Я передам Майклу, когда он придет.
Флер задумалась. Сообщить эту новость Динни? Ей не хотелось ничего
говорить, не посоветовавшись с Майклам, но в эти дни он был очень занят в
Палате и вряд ли вернется даже к ужину. Как это похоже на Уилфрида - мучить
человека неизвестностью! Флер не сомневалась, что знает ему цену лучше, чем
Динни или Майкл. Они уверены, что под всем наносным сердце у него - золотое;
Флер же, к которой он когда-то питал такую необузданную страсть, знала, что
золото это не самой высокой пробы. "Я понимаю его, наверно, потому, -
признавалась она себе не без горечи, - что у меня самой натура куда более
низменная, чем у них". Люди меряют своих ближних на свой аршин. Однако ей
трудно было высоко ценить человека, чьей любовницей она так и не стала и кто
сбежал тогда на край света. Увлечения Майкла всегда были неумеренными, ну а
Динни, - Динни она вообще не понимала.
И Флер снова села писать письма. Это были важные письма, - она
приглашала сливки лондонского общества на встречу с высокопоставленными
индийскими дамами, которые приехали в Лондон на конференцию. Флер кончала
писать свои письма, когда снова зазвонил телефон. Майкл спрашивал, нет ли
каких-нибудь вестей от Компсона Грайса. Она передала мужу все, что ей
сообщил Грайс.
- А ты вернешься к ужину? - спросила она. - Хорошо! Я боюсь ужинать
вдвоем с Динни: она так неестественно весела, что меня мороз подирает по
коже. Я понимаю, - не хочет огорчать родных, но если бы она чуть больше
проявляла свои чувства, она огорчала бы нас куда меньше... Дядя Кон? Ну, это
просто смешно, теперь, кажется, вся семья хочет того, от чего она раньше
приходила в ужас! Да кто же может спокойно смотреть, как она мучается?.. Она
поехала с Китом на машине пускать кораблик в Круглом пруду; они отправили
Дэнди и кораблик назад с шофером, а сами идут пешком... Хорошо, дорогой. В
восемь? Не опаздывай, если можешь... А, вот Динни и Кит! До свидания!
Кит вошел в гостиную. Загорелое лицо, синие глаза, свитер под цвет
глазам, короткие штанишки - тоже синие, но потемнее; зеленые чулки до
коленок, на ногах спортивные коричневые ботинки, золотистая головка не
покрыта шляпой.
- Тетя Динни пошла к себе прилечь. Ей пришлось посидеть на травке. Она
говорит, что скоро поправится. Как ты думаешь, у нее будет корь? У меня ведь
была корь, правда, мамочка? Когда ее положат в отдельную комнату, мне можно
будет с ней играть? Какой-то человек ее так испугал!
- Кто?
- Он к нам не подошел. Такой высокий человек. У него была шляпа в руке,
и когда он нас увидел, он сразу побежал.
- Почем ты знаешь, что он вас увидел?
- Ну, он сделал вот так, а потом побежал.
- Это было в парке?
- Да.
- В каком?
- В Грин-парке.
- Он такой худой, с темным лицом?
- Да, а ты его тоже знаешь?
- Почему "тоже"? Разве тетя Динни его знает?
- Я думаю, да; она сказала "ах!", вот так. И положила руку вот сюда. А
потом она все смотрела, как он побежал, а потом она села на траву. Я даже
обмахивал ее шарфом. Я люблю тетю Динни. У нее есть муж?
- Нет.
Когда Кит ушел, Флер постояла в нерешительности.
Что теперь делать? Динни, конечно, понимает, что Кит ей все расскажет.
Она решила послать наверх записочку и валерьяновых капель.
Динни ответила:
"Не беспокойтесь, к ужину я буду совершенно здорова".
Но когда пришло время ужина, она прислала сказать, что еще чувствует
небольшую слабость и просит разрешения поскорее лечь, чтобы хорошенько
выспаться. Поэтому в конце концов Майкл и Флер ужинали вдвоем.
- Это, несомненно, был Уилфрид.
Майкл кивнул,
- Господи, хоть бы он поскорей уехал! Все это просто ужасно. Помнишь то
место у Тургенева, где Литвинов смотрит, как дым от паровоза клубится над
полями и исчезает вдали?
- Нет. А что?
- Все, что наполняло жизнь Динни, уносится, как дым.
- Да, - сказала Флер сквозь зубы. - Но огонь прогорит и погаснет.
- А что останется?
- Ну, останки можно будет опознать...
Майкл пристально поглядел на свою подругу жизни. Она внимательно
рассматривала кусочек рыбы у себя на вилке. С вымученной улыбкой она
поднесла его к губам и стала жевать, словно пережевывая прошлое. Можно будет
опознать! Да, она-то не изменилась, такая же хорошенькая, как прежде, разве
что чуть-чуть пополнела, но ведь теперь опять вошла в моду округлость форм.
Он отвел глаза; его все еще волнует мысль о той истории, четыре года назад,
о которой он так мало знал, так много подозревал и никогда не говорил. Дым!
Неужели всякая страсть всегда сгорает дотла, уплывая синим дымком над
полями, на миг заволакивает солнце, стога и деревья, а потом бесследно
растворяется в небе, по-прежнему прозрачном и ярком? Бесследно? Нет, не
может быть! Ведь дым - это сгоревшая материя, и там, где полыхал пожар, все
же остается пепелище. Облик Динни, которую он знал с раннего детства, тоже,
конечно, изменится, но какой она будет: станет жестче, суше, тоньше или
просто увянет? Он сказал Флер:
- Мне надо вернуться в Палату к девяти, сегодня будет выступать министр
финансов. Не знаю, зачем мы его слушаем, но так уж принято.
- Для меня всегда было загадкой, зачем вы слушаете друг друга. Хоть
один оратор заставил кого-нибудь изменить свое мнение?
- Нет, - скорчил гримасу Майкл, - но всегда на что-то надеешься... Мы
без конца разглагольствуем о каком-нибудь мероприятии, а потом голосуем; но
мы с тем же успехом могли бы проголосовать сразу, после первых двух речей. И
так продолжается уже сотни лет.
- Дань предкам! - сказала Флер. - Кит думает, что у Динни будет корь.
Он меня спрашивал, есть ли у нее муж... Кокер, подайте, пожалуйста, кофе,
мистеру Монту надо уходить.
Когда Майкл поцеловал ее и ушел, Флер поднялась к детям. Кэтрин спала
очень крепко; приятно было смотреть на этого хорошенького ребенка с мягкими
волосиками, которые, наверно, будут такими же, как у нее, и глазками не то
серыми, не то карими, - они вполне еще могут стать светло-зелеными.
Крошечный кулачок был прижат к щеке, и дышала она легко, как цветок. Кивнув
няньке, Флер прошла в другую детскую. Будить Кита было опасно. Он начнет
просить печенья, может и молока, захочет поболтать, пристанет, чтобы она ему
почитала. Но хотя дверь и скрипнула, он не проснулся. Его золотистая голова
глубоко утонула в подушке, из-под которой высовывалось дуло пистолета. В
комнате было жарко, и мальчик скинул одеяло; мерцающий ночник освещал его
тельце в голубой пижаме, открытое до колен. Кожа у него была свежая,
загорелая, а подбородок он унаследовал от Форсайтов. Флер подошла поближе.
Он выглядел таким аппетитным и так храбро решился заснуть, несмотря на то,
что повсюду таились воображаемые враги... Она осторожно взялась за край
простыни, натянула ее и бережно укрыла мальчика, потом задумчиво постояла
возле кроватки. Это самый счастливый возраст, и он продлится еще года два,
пока мальчик не пойдет в школу. Его, слава богу, еще не мучают страсти! Все
к нему добры; что ни день - какое-нибудь удивительное приключение, прямо как
из книжки. А книжки! Детские книги Майкла, ее собственные и несколько
современных, из тех, что можно дать детям. Да, это самый чудесный возраст!
Флер быстро оглядела тускло освещенную комнату. Ружье и сабля лежат наготове
в кресле! Взрослые кричат о разоружении и до зубов вооружают своих детей.
Остальные игрушки, главным образом заводные, - в классной комнате. Ах, нет,
вон там на подоконнике корабль, который они пускали с Динни, паруса его все
еще подняты; а на подушке в углу лежит собака, она слышит Флер, но ей лень
подняться. Флер увидела тоненькое перышко ее хвостика; он поднят и тихонько
покачивается в знак приветствия. Боясь нарушить этот блаженный покой, Флер
послала им обоим воздушный поцелуй и тихонько выскользнула за дверь. Снова
кивнув няньке, она взглянула на спящую Кэтрин и на цыпочках спустилась вниз.
Этажом ниже, над ее комнатой, спит Динни. Может быть, надо проявить
внимание, зайти и спросить, не хочет ли она чего-нибудь? Флер подошла к
двери. Только половина десятого! Динни, конечно, еще не спит. Да она сегодня
вряд ли заснет. Лежит, наверно, одна и грустит, - как это неприятно! Может,
ей будет легче, если она с кем-нибудь поговорит, отвлечется? Флер уже
подняла было руку, чтобы постучать, как вдруг до нее донеслись приглушенные,
но такие знакомые звуки: Динни плакала, уткнувшись в подушку. Флер словно
окаменела. Она не слышала этого уже почти четыре года, с тех пор, как
плакала сама. Воспоминание резнуло ее до боли - это ужасно, но она туда ни
за что не войдет, не станет вторгаться. Заткнув уши, она отошла от двери и
бегом спустилась вниз. Ей все мерещилось, что она слышит плач, и, чтобы
заглушить его, она включила радио. Передавали второй акт "Мадам Баттерфляй".
Она выключила радио, села за письменный столик и снова принялась быстро
писать готовые фразы: "...Будем так рады, если и т. д. познакомиться с
очаровательными индийскими дамами и т. д. Ваша и т. д. Флер Монт". Она
повторяла эти фразы снова, снова и снова, а в ушах у нее все раздавался
приглушенный плач. Как сегодня душно! Она отдернула занавеску и пошире
распахнула окно. Злая это штука-жизнь, повсюду тебя подстерегают беды и
огорчения. Если ты сама идешь ей навстречу и хватаешь жизнь за горло, она
тебе иногда уступит, но тут же выскользнет из рук, чтобы нанести коварный
удар в спину. Половина одиннадцатого! О чем они так долго кудахчут там, в
парламенте? Наверно, о каком-нибудь грошовом налоге. Флер закрыла окно и
затянула шторы, наклеила марки и оглядела комнату, прежде чем погасить свет.
И вдруг ей вспомнилось лицо Уилфрида, там, за окном, плотно прижатое к
стеклу, в ту ночь, когда он убежал от нее навсегда. А что, если он опять
здесь, что, если все повторилось вновь и этот странный человек снова явился
сюда, как бесплотный дух, и прильнул к стеклу, в погоне уже не за ней, а за
Динни? Она погасила свет, ощупью пробралась к окну, украдкой чуть-чуть
отодвинула штору и выглянула наружу. За стеклом не было ничего, кроме света
фонарей, искусственно продлевающих день. Она с раздражением задернула штору
и поднялась в спальню. Стоя перед высоким зеркалом, она на мгновение
прислушалась, не доносится ли чего-нибудь сверху, а потом запретила себе
слушать. Вот она, жизнь! Стараешься не видеть и не слышать того, что может
причинить боль, если удается. И кто же бросит в тебя за это камень? Кругом
так много такого, на что не закроешь глаз, и бесполезно зажимать уши или
затыкать их ватой!
Флер уже ложилась в постель, когда вернулся Майкл. Она рассказала ему о
том, что слышала наверху, и он тоже постоял, прислушиваясь; но через плотный
потолок не проникало ни звука. Он вышел в туалетную комнату, вернулся оттуда
в халате, который она ему подарила, темно-синем, с вышитым воротником и
манжетами, и стал расхаживать взад и вперед по спальне.
- Ложись, - сказала Флер, - все равно ничем не поможешь.
Они поговорили, лежа в кровати. Первым заснул Майкл. Флер не спалось.
Часы на здании парламента пробили двенадцать. Город продолжал тихонько
рокотать, но в доме была тишина. Порой где-то скрипнет половица, словно
вздыхая после дневных трудов, рядом слышится негромкое посапывание Майкла, -
вот и все, если не считать тихого шелеста ее собственных мыслей. Сверху - ни
звука. Флер стала размышлять, куда они поедут летом, во время отпуска. Они с
Майклом подумывали о Шотландии, о Корнуэлле; но ей хотелось хоть месяц
провести на Ривьере и вернуться оттуда бронзовой, - ей еще ни разу не
удавалось как следует загореть с головы до ног. Детей можно спокойно
оставить на няньку и гувернантку. Что это? Где-то тихо хлопнула дверь.
Заскрипели ступеньки... Она толкнула Майкла.
- Что?
- Слушай!
Снова что-то скрипнуло.
- Шум сверху, - прошептала Флер. - Выйди, погляди.
Он встал с постели, надел халат, комнатные туфли и, тихонько приоткрыв
дверь, выглянул на лестницу. На площадке не было никого, но в холле
слышались шаги. Он сбежал вниз.
У парадной двери темнела какая-то фигура.
- Это ты, Динни? - ласково спросил Майкл.
- Да.
Майкл шагнул вперед. Фигура отстранилась от двери, и, когда Майкл
подошел, Динни сидела на "саркофаге". В темноте белела только рука,
державшая шарф, которым были прикрыты голова и лицо.
- Может, тебе что-нибудь дать?
- Нет. Мне захотелось подышать воздухом.
Майкл удержался от желания зажечь свет. В темноте он погладил ее по
руке.
- Я не думала, что ты услышишь, - сказала она. - Прости.
А что, если заговорить с ней о ее горе? Рассердится она или будет ему
благодарна?
- Бедная моя девочка, - сказал он, - делай что хочешь, лишь бы тебе
было легче.
- Нет, это глупо. Я пойду спать.
Майкл обнял ее и убедился, что Динни надела пальто. Она прижалась к
нему, придерживая шарф, закрывавший лицо. Он ласково побаюкал ее. Тело ее
обмякло, голова опустилась к нему на плечо. Майкл замер и затаил дыхание.
Пусть отдохнет!
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ
Когда Уилфрид вышел от Адриана, он не знал, куда ему деваться, и бродил
по улицам, как во сне, в котором все время снится одно и то же, пока не
проснешься. Он прошел по Кингсуэй на набережную, до Вестминстерского моста,
свернул на него и облокотился о перила. Прыжок - и все будет кончено!
Начинался отлив: воды Англии покидали ее, уходя в море, чтобы никогда больше
не вернуться, и радовались своему избавлению! Избавление! Избавиться от
всех, кто заставляет его думать о себе. Избавиться от беспрерывного копания
в своей душе, от самобичевания. Покончить с этим проклятым слюнтяйством, с
этой мягкотелостью, довольно думать о том, что он ее огорчит! От таких
огорчений еще никто не умирал. Поплачет и забудет. Сентиментальность уже
однажды подвела его. Больше этого не будет! К черту! Не будет!
Он долго стоял, опершись на парапет, глядя на блестящую воду и плывущие
мимо суда; время от времени рядом останавливался прохожий, заподозрив, что
Уилфрид видит там внизу что-то интересное. Так оно и было! Уилфрид видел
свою собственную жизнь, сорвавшуюся со всех якорей в "никуда", несущуюся по
морям, как "Летучий голландец", в дальние-дальние края. Там хотя бы ему не
понадобятся ни бравада, ни раболепство, ни чужая жалость, ни лицемерие; он
гордо поднимет свой флаг на самую верхушку мачты!
- А ведь не зря говорят, - сказал кто-то рядом, - что ежели долго в
воду смотреть, того и гляди туда кинешься!
Уилфрид, вздрогнув, отошел. "Господи! - подумал он. - Что со мной, -
прямо не человек, а комок нервов!" Он сошел с моста со стороны Уайтхолла и
побрел в Сент-Джеймский парк, обогнул длинный пруд, добрался до клумб с
геранью и больших каменных изваяний перед дворцом, вошел в Грин-парк и
опустился на сухую траву. Он долго лежал на спине, прикрыв рукой глаза,
наслаждаясь тем, что солнце прогревает его насквозь. Когда он поднялся,
голова у него кружилась, и ему пришлось немножко постоять, прежде чем он
пришел в себя и смог пойти дальше к Хайд-парк-корнер. Он сделал всего
несколько шагов, но тут же остановился как вкопанный и круто свернул
направо. Навстречу ему, вдоль дорожки для верховой езды, шла женщина с
мальчиком. Динни! Он увидел, как она ахнула и схватилась за грудь. Тогда он
побежал. Пусть это грубо, жестоко, но зато конец. Он чувствовал себя, как
человек, который всадил в кого-то нож. Грубо, жестоко, но зато - конец!
Никаких колебаний! Теперь ему остается только поскорее уехать! Он зашагал
домой, спеша как одержимый, зубы его были оскалены в кривой улыбке, словно
он сидел в кресле у зубного врача. Он ударил в самое сердце единственную
женщину, с которой мог связать свою судьбу, единственную женщину, о которой
мог сказать, что любит ее по-настоящему. Ну что ж! Лучше убить сразу, чем
убивать постепенно, всю жизнь. Он ведь - Исав, изгнанник, и дочери Израиля
не для него. Шагал он так быстро, что какой-то мальчишка-посыльный даже
обернулся, разинув рот, - вот бежит-то! Не обращая внимания на мчащиеся
машины, Уилфрид пересек Пикадилли и свернул в узкую расщелину Бонд-стрит.
Ему вдруг пришло в голову, что он никогда больше не увидит шляп от Скотта.
Магазин только что закрыли, но шляпы покоились в витрине рядами: сверху
цилиндры, а потом - тропические шлемы, дамские головные уборы и образчики
модных фетровых шляп - широкополых и с узкими полями и тульей. Уилфрид пошел
дальше, обогнул магазин духов Аткинсона и добрался до своего подъезда. Там
ему пришлось посидеть на ступеньках, - не было сил взобраться наверх.
Нервный подъем, который был вызван неожиданной встречей с Динни, сменился
полнейшей апатией. Он уже начал подниматься по лестнице, но тут сверху
показался Стак с собакой. Фош кинулся к Уилфриду под ноги и прижался к ним,
задрав голову. Уилфрид потрепал его за уши. Собака опять останется без
хозяина!
- Завтра рано утром я уезжаю. В Сиам. И, наверно, больше не вернусь.
- Никогда, сэр?
- Никогда.
- А вы возьмете меня с собой, сэр?
Уилфрид положил руку ему на плечо.
- Спасибо, Стак, но вам там до смерти надоест.
- Простите, сэр, но в таком состоянии вам сейчас трудно будет
путешествовать одному.
- Очень может быть, но я поеду один:
Стак пристально поглядел на хозяина. Взгляд был серьезный, напряженный,
словно он хотел навсегда запомнить его лицо.
- Я ведь так долго прожил у вас, сэр...
- Да, и лучше ко мне вряд ли кто-нибудь относился. На случай, если со
мной что-нибудь стрясется, я помянул вас в завещании. Вы, верно, предпочтете
жить здесь и дальше и присматривать за квартирой, - она может понадобиться
отцу, когда он в городе.
- Мне бы не хотелось уезжать отсюда, если вы не берете меня с собой. Вы
это твердо решили, сэр?
Уилфрид кивнул:
- Твердо. А что будет с Фошем?
Стак сперва колебался, но потом слова вырвались у него сами собой:
- Пожалуй, мне давно надо было вам это сказать, сэр... но когда мисс
Черрел последний раз сюда приходила, - в ту ночь, что вы ездили в Эппинг, -
она попросила, чтобы ей отдали собаку, если вы куда-нибудь уедете. Собака ее
любит, сэр.
Лицо Уилфрида стало непроницаемым.
- Сводите его погулять, - сказал он и пошел наверх. Его снова охватило
смятение. Да, это убийство! Но он его уже совершил! А мертвеца не воскресишь
ни тоской, ни запоздалым сожалением. Собаку, если она хочет, он ей, конечно,
отдаст. Почему женщины так дорожат воспоминаниями, когда самое лучшее для
них - поскорее забыть? Он присел к столу и написал:
"Я уезжаю навсегда. Вместе с этой запиской ты получишь Фоша. Если
хочешь, возьми его себе. Я гожусь только на то, чтобы жить один. Прости,
если можешь, и забудь.
Уилфрид".
Он надписал адрес и стал медленно оглядывать комнату. Нет и трех
месяцев с тех пор, как он вернулся! А кажется, что прошла целая вечность...
Динни стоит возле камина, после ухода отца!.. Динни сидит на диване, подняв
к нему лицо... Вот тут... вон там.... Ее улыбка, ее глаза, волосы... В душе
его боролись два видения: Динни и та памятная сцена в палатке бедуина. Как
же он сразу не понял, к чему это приведет? Он ведь себя знает! Уилфрид взял
еще листок бумаги и написал:
"Дорогой папа,
Климат Англии мне явно вреден, и завтра я отправляюсь в Сиам. Время от
времени буду сообщать свой адрес банку. Стак остается и будет следить, чтобы
квартира была в порядке, поэтому ты сможешь ею пользоваться, когда захочешь.
Прошу тебя, береги свое здоровье. Постараюсь посылать тебе монеты для твоей
коллекции. Прощай.
Любящий тебя
Уилфрид".
Отец прочтет и скажет: "Ну и ну! С чего это он вдруг? Вот чудак!" И это
все, что о нем скажут или подумают. Подумают все, кроме...
Он написал еще одно письмо, на этот раз в банк; потом, усталый, прилег
на диван.
У него нет сил; пусть Стак уложит вещи сам. К счастью, паспорт в
порядке, - этот странный документ, который делает тебя независимым; пропуск
в желанное одиночество. В комнате было тихо, - в этот час, перед вечерним
разъездом, уличный шум смолкает. В лекарстве, которое он принимал после
приступов малярии, был опиум, и на него напала дремота. Он глубоко вздохнул
и лег поудобнее. Сквозь полузабытье он вспоминал запахи: верблюжьего помета,
жареного кофе, ковров, пряностей и человеческого тела на Suks {Большой рынок
(арабск.).}, резкий свежий ветер пустыни, болотистую вонь деревушки на
берегу реки и звуки: причитания нищих, хриплый кашель верблюда, вой шакала,
зов муэдзина, топот ослиных копыт, стук молотка в лавчонке чеканщика, скрип
и стон колодезного ворота. Перед глазами потянулись видения знакомого ему
Востока. Теперь его ждет другой Восток - чужой и более далекий... и Уилфрид
наконец крепко заснул.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ
Увидев в Грин-парке, как он от нее отвернулся, Динни поняла, что все
кончено безвозвратно. Его больной, страдальческий вид взволновал ее до
глубины души. Если бы он снова нашел покой, ей было бы легче. С того вечера,
когда он от нее убежал, Динни уже не верила ни во что хорошее, знала, что ее
ждет, и старалась не распускаться. Расставшись с Майклом ночью в холле, она
ненадолго прилегла, а потом выпила кофе у себя в комнате. Часов в десять
утра ей передали, что ее дожидается какой-то человек с собакой.
Она торопливо оделась и спустилась вниз. Это мог быть только Стак.
Слуга Уилфрида стоял возле "саркофага", держа Фоша на поводке. Лицо
его, как всегда, выражало сочувствие, но сегодня оно было бледным и
постаревшим, как будто Стак всю ночь не спал.
- Мистер Дезерт просил передать вам вот это, - и он протянул ей
записку.
Динни отворила дверь в гостиную.
- Прошу вас, зайдите. Сядем.
Он сел и выпустил поводок. Собака подошла и положила морду ей на
колени. Динни прочла записку. - Мистер Дезерт пишет, что я могу взять Фоша.
Стак уставился в пол.
- Он уехал, мисс. Сел на утренний поезд, что идет на Париж и Марсель.
В складках его щек Динни заметила влагу. Он громко шмыгнул носом и
сердито отер лицо рукой.
- Я прожил с ним четырнадцать лет, мисс. Ничего удивительного, что
расстраиваюсь. Он сказал, что больше никогда не вернется.
- А куда он уехал?
- В Сиам.
- Далеко, - с улыбкой сказала Динни. - Но самое главное, чтобы ему было
хорошо.
- Это верно... а теперь я расскажу вам, как кормить собаку. Ей дают
галету утром, часов в девять, и кусочек вареной говядины или бараньей головы
с овсянкой часов в шесть-семь - больше ничего. Хорошая, спокойная собака,
очень воспитанная. Если вы не против, она может спать у вас в спальне, мисс.
- А вы остаетесь жить там же, Стак?
- Да, мисс. Квартира-то ведь его отца. Я вам говорил, мисс, что мистер
Дезерт - человек непостоянный, но на этот раз он, кажется, решил твердо. Да,
в Англии он всегда чувствовал себя не в своей тарелке.
- Я тоже думаю, что на этот раз он решил твердо. Я могу чем-нибудь вам
помочь, Стак?
Слуга покачал головой, он не отрывал глаз от лица Динни, и та поняла,
что ему очень хочется сказать ей что-то теплое, но он не решается. Она
поднялась.
- Пожалуй, я схожу с Фошем погулять, пусть ко мне привыкает.
- Да, мисс. Я спускаю его с поводка только в парке. Если вам захочется
что-нибудь спросить, вы телефон знаете.
Динни протянула ему руку.
- Ну что ж, прощайте, Стак. Всего вам хорошего.
- И вам тоже, мисс, от всей души.
Глаза его на этот раз откровенно выражали сочувствие, и он очень крепко
пожал ей руку. Динни продолжала улыбаться, пока он не ушел и дверь за ним не
захлопнулась, а потом села на диван и закрыла лицо руками. Собака проводила
Стака до дверей, разок тявкнула и вернулась к Динни. Та отняла руки от лица,
взяла лежавшую на коленях записку и разорвала ее.
- Ну вот, Фош, - сказала она. - Что ж нам теперь делать? Пойдем
погуляем?
Хвост зашевелился; пес тихонько заскулил.
- Пойдем, малыш.
Она не чувствовала слабости, но в ней словно сломалась какая-то
пружина. Держа собаку на поводке, она пошла к вокзалу Виктория и
остановилась возле памятника. Тут ничего не изменилось, только листва вокруг
стала гуще. Человек и конь, они глядят на вас чуть-чуть свысока, но полны
сдержанной силы, - оба настоящие труженики. Она долго стояла, закинув
голову, лицо ее осунулось, сухие глаза запали; рядом с ней терпеливо сидела
собака.
Наконец, беспомощно пожав плечами, она отвернулась и быстро повела
собаку в парк. Побродив там, она отправилась на Маунт-стрит и спросила, дома
ли сэр Лоренс. Ей сказали, что он у себя в кабинете.
- Ну как, дорогая? - спросил он. - Славная собака. Твоя?
- Да, дядя. У меня к тебе просьба.
- Пожалуйста.
- Уилфрид уехал. Сегодня утром. И больше не вернется. Будь добр, скажи
моим и Майклу, тете Эм и дяде Адриану. И пусть никто мне об этом не
напоминает.
Сэр Лоренс наклонил голову, взял ее руку и поднес к губам.
- Смотри, Динни, что я хотел тебе показать. - Он взял со стола
маленькую статуэтку Вольтера. - Позавчера купил. Ну разве он не прелесть,
этот старый циник? Почему французы могут себе позволить быть циниками, а
другие народы - нет? Меня это давно занимает. По-видимому, цинизм хорош
только при изяществе и остроумии, не то он превращается в обыкновенное
хамство. Циник-англичанин - это просто брюзга. Циник-немец похож на злую
свинью. Циник из Скандинавии - это бедствие, он невыносим. Американцы -
вечно прыгают, как заводные, им не до цинизма, а русские для этого слишком
непоследовательны. Более или менее порядочного циника можно найти в Австрии
или, скажем, в Северном Китае, - возможно, что тут все дело в географии...
Динни улыбнулась.
- Передай самый нежный привет тете Эм. Я сегодня еду домой.
- Дай тебе бог счастья, детка, - сказал сэр Лоренс. - Приезжай поскорей
к нам сюда или в Липпингхолл, куда хочешь, мы всегда тебя рады видеть. - И
он поцеловал ее в лоб.
Когда она ушла, сэр Лоренс позвонил по телефону, потом пошел к жене.
- Эм, у меня была Динни. Вид у нее как у призрака, если призраки
улыбаются. Все кончено. Дезерт утром уехал совсем. Она не хочет больше
ничего об этом слышать. Не забудешь?
Леди Монт ставила цветы в золоченую китайскую вазу; уронив цветы, она
всплеснула руками:
- Ах ты боже мой! Поцелуй меня, Лоренс.
Они постояли, обнявшись. Бедная Эм! У нее такое мягкое сердце. Она
прошептала, уткнувшись ему в плечо:
- У тебя весь воротник в волосах. Ну зачем ты причесываешься в пиджаке?
Повернись, я тебя почищу.
Сэр Лоренс повернулся.
- Я позвонил в Кондафорд, Майклу и Адриану. Помни, Эм! Надо вести себя
так, будто никогда ничего не было!
- Конечно! А зачем она приходила к тебе? Сэр Лоренс пожал плечами.
- У нее новая собака - черный спаньель.
- Очень привязчивые, но рано толстеют. Ну вот! Что они тебе сказали по
телефону?
- Ничего, кроме: "Ах!", "Понятно!" и "Само собой разумеется".
- Лоренс, мне хочется поплакать; возвращайся скорей и сведи меня
куда-нибудь!
Сэр Лоренс похлопал ее по плечу и поспешно вышел. Ему тоже было не по
себе. Вернувшись в кабинет, он задумался. Бегство Дезерта - наилучший выход.
Из всех людей, замешанных в этой истории, он, пожалуй, глубже и объективнее
других разбирался в характере Уилфрида. Может, сердце у него и в самом деле
золотое, но он это изо всех сил скрывает. Жить с ним? Ни за какие сокровища
в мире! Трус? Да никакой он не трус! Все это совсем не так просто, как
представляют себе Джек Маскем и прочая "соль британской империи", полная
предрассудков и вздорных представлений о том, что все на свете - либо
черное, либо белое. Нет! Дезерт просто попался в ловушку! При его своеволии,
нетерпимости, гуманизме и безверии, да еще и привычке якшаться с арабами, -
то, что он сделал, было так же не похоже на поведение среднего англичанина,
как гвоздь на панихиду! И все-таки жить с ним нельзя! Бедной Динни в общем
повезло! Странные коленца выкидывает судьба. Нужно же было, чтобы ее выбор
пал на Дезерта! Но в делах любви нечего искать логику. Любовь не знает ни
Правил, ни здравого смысла. Что-то в ее натуре потянулось к чему-то
родственному в нем, вопреки всему, что их разделяло, вопреки всем! И другого
такого "попадания", как сказал бы Джек Маскем, может не быть за всю ее
жизнь. Но ведь, черт побери, брак - это надолго, даже в наши дни - это не
мимолетная забава. Для брака нужны и удача, и умение отдавать, и умение
брать!
А есть ли это умение у Дезерта - беспокойного, неуравновешенного, да к
тому же еще и поэта! И гордого - той скрытной, самоуничижительной гордыней,
которая не дает человеку покоя! Будь это просто связь, временное
сожительство, на которое так падка современная молодежь, - тогда пожалуй! Но
все это не для Динни, даже Дезерт и тот это понял! Для нее физическая
близость не может существовать без духовной. Ах ты господи! Ну что ж - еще
одна страждущая душа на свете, - бедная Динни!
"Куда же мне повести Эм в такое время дня? Зоопарка она не любит;
картинные галереи мне осточертели! В музей восковых фигур? Пойдем к мадам
Тюссо!" {Музей восковых фигур в Лондоне.}.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ
В Кондафорде Джин, повесив трубку, отправилась на поиски свекрови и
передала ей слова сэра Лоренса с обычной своей деловитостью. Доброе,
нерешительное лицо леди Черрел выразило испуг и тревогу.
- Ах!
- Сказать генералу?
- Пожалуйста, милочка!
Леди Черрел снова принялась было записывать домашние расходы, но
задумалась. Не считая Хьюберта, она одна в семье так никогда и не видела
Уилфрида Дезерта, но старалась быть к нему справедливой и не мешать дочери,
- совесть ее была чиста; теперь она просто очень жалела Динни. Но ч
