Том Шарп. Новый расклад в Покерхаусе
страница №2
...шь, я ещекого-нибудь приглашу? А то ваш Казначей, кажется, довольно серенькая
личность.
- У него есть и хорошие стороны, - ответил Ректор. - Ладно, договорюсь
с ним на четверг.
Он взял "Тайме" и пошел в кабинет. Порой лихорадочная общественная
деятельность жены омрачала его существование. Интересно, что за собрание
будет в среду. Может, речь пойдет о жестоком обращении с детьми? Ректора
передернуло.
В кабинете Казначея зазвонил телефон.
- А, господин Ректор. Да-да, конечно. Нет-нет, что вы. Хорошо, через
пять минут. - Он положил трубку и довольно улыбнулся. Кажется, Ректор
вот-вот начнет его вербовать. И приглашает он только его одного.
Окна кабинета смотрели в сад, на буковую аллейку, что вела к
апартаментам сэра Богдера. Ни души. Казначей вышел на улицу и побрел по
лужайке. Ночью он обдумал план действий, но теперь решил пересмотреть его.
Как было бы соблазнительно возглавлять оппозицию переменам в Ученом совете.
В семидесятые годы выгодно занимать твердую консервативную позицию. И в
случае отставки или кончины Ректора, преисполненные благодарности ученые
мужи могли бы избрать его главой колледжа. Хотя навряд ли. Нет у него того
плотоядного добродушия, которое было присуще всем ректорам Покерхауса. Взять
хотя бы лорда Вурфорда, на которого Кухмистер только что не молится. А
каноник Брюх, который каким-то зловещим образом сочетал азарт болельщика
регби с нежной страстью к лимбургскому сыру? Нет, Казначей даже представить
себя не мог рядом с такими людьми. Пристать к лагерю сэра Богдера будет куда
мудрее. Он постучал в дверь Ректора. Дверь открыла служанка-француженка.
- Очень рад вас видеть, - приветствовал гостя Ректор. Он сидел перед
камином за большим столом из черного дуба и при появлении Казначея поднялся
ему навстречу. - Хотите мадеры? Или чего-нибудь более современного? - Ректор
довольно хихикнул. - Кампари, например. Прекрасное средство от холода.
В батареях тихо булькало. Казначей подумал и ответил:
- Пожалуй, что-нибудь современное будет очень кстати.
- Вот-вот, и я того же мнения, - обрадовался Ректор и налил по бокалу.
Он подождал, пока Казначей поудобней устроится в кресле, и сказал:
- Ну что ж, за дело.
- За дело, - поднял бокал Казначей, приняв слова сэра Богдера за тост.
Ректор удивленно покосился на него.
- Так. Ну хорошо, - сказал он. - Я пригласил вас обсудить финансовые
дела колледжа. Как я понял из слов Прелектора, мы с вами разделяем
ответственность за них. Я правильно понял?
- Совершенно верно, - отозвался Казначей.
- Естественно, как и положено Казначею, вы в этом деле полноправный
хозяин. Я уважаю такой подход, - продолжал Ректор, - и позвольте вас
заверить, я не собираюсь посягать на ваше право решать эти вопросы. - Сэр
Богдер добродушно улыбнулся. - Я попросил вас прийти, чтобы уверить:
перемены, о которых я вчера говорил, будут носить чисто общий характер. Все
формы администрации останутся без изменений.
- Да-да, - закивал Казначей. - Полностью с вами согласен.
- Приятно слышать. Я и вышел с банкета под впечатлением, что мой
маленький демарш вызвал неоднозначную реакцию у наиболее... мм...
консервативных старших членов совета.
- Наш колледж крепко держится за свои традиции, - ответил Казначей.
- Ну, кто-то крепко, а кто-то, может, и не очень. А, Казначей?
- Верно подмечено, господин Ректор, - согласился Казначей. Как две
старые собаки, кружили они друг подле друга: едва в голосе одного
проскальзывала неуверенность, как другой тут же делал стойку: не пахнет ли
компромиссом? Перемены неизбежны. Несомненно, несомненно. Нынешние порядки
давно устарели. Так и есть, так и есть. И мы облечены властью... О да, о да.
Шло время. Тикали алебастровые часы на камине. Пристрелка затянулась на
целый час.
Снова разлили кампари, на этот раз порция была куда больше, и сэр
Богдер отбросил церемонии.
- Многие наши студенты - форменные дикари. Вот что мне не нравится, -
признался он.
- Да, впечатлительные натуры в колледж принимают неохотно, - согласился
Казначей и довольно запыхал сигарой.
- А успехи в учебе? Это же ужас! Когда мы в последний раз присваивали
степень бакалавра с отличием?
- В 1956-м, - ответил Казначей.
Ректор всплеснул руками.
- По географии, - добавил Казначей, подсыпав соль на рану.
- По географии. Ну конечно. По чему же еще. - Ректор подошел к окну.
Сад стоял, весь покрытый снегом. - Пора все менять. Надо возвращаться к
истокам. Основатель колледжа завещал "прилежно заниматься познанием наук".
Мы должны принимать людей с хорошей академической подготовкой, а не тех
неучей, которых мы вынуждены пестовать сейчас.
- Да, но существует одно-два препятствия, - вздохнул Казначей.
- Знаю. Первое - Старший Тьютор. Ведь это он отвечает за прием в
колледж.
- Я, собственно, не о нем. Мы как бы зависим от подписных
пожертвований.
- Подписные пожертвования? Впервые слышу.
- Об этом мало кто знает, кроме, конечно, родителей самых никудышных
студентов.
Сэр Богдер хмуро уставился на Казначея.
- То есть вы хотите сказать, что колледж принимает кандидатов, не
обладающих нужными данными? При условии, что их родители отчисляют деньги в
фонд пожертвований на нужды колледжа?
- Боюсь, что так. Честно говоря, без этих взносов колледж вряд ли бы
смог сводить концы с концами, - сказал Казначей.
- Чудовищно. Это равносильно торговле дипломами.
- Равносильно? Это и есть торговля дипломами.
- А как же экзамены на степень бакалавра с отличием?
Казначей покачал головой:
- Куда нам! Наш конек - обычные дипломы. Старые добрые дипломы
бакалавра гуманитарных наук. Мы выдвигаем кандидатуры, и их принимают без
вопросов.
Ошарашенный сэр Богдер опустился в кресло.
- О Бог ты мой, и вы хотите сказать, что без этих... мм...
пожертвований... кой черт "пожертвований"! - без этих взяток колледж не
просуществует?
- Если совсем коротко, то колледж разорен.
- Но почему? А как другие справляются?
- В других колледжах не так. У большинства из них огромные средства.
Они умеют помещать свой капитал. Возьмем, к примеру, Тринити-колледж. Третий
в списке крупнейших землевладельцев страны. На первом месте королева, на
втором англиканская церковь. Казначеем Кингз-колледжа когда-то был сам лорд
Кейнс {Джон Мейнард Кейнс (1883-1946) - английский экономист, автор теории
государственного регулирования экономики.}. А у нас, к несчастью, лорд
Фигтеберт. Пока Кейнс копил денежки, Фигтеберт пустил все на ветер. Лорд
Фигтеберт. Ну тот самый, который накуролесил в Монте-Карло. Помните?
Ректор неуверенно кивнул.
- Лорд Фигтеберт, - подсказал Казначей. - Там еще была история с
банком.
- Он что, сорвал банк в Монте-Карло? Солидный выигрыш.
Казначей покачал головой:
- Да я не про тот банк. Я про "Англиан Лоуленд Банк" в Монте-Карло -
наш, английский. Фигтеберт просадил в рулетку два миллиона. Представляете,
какая трагедия.
- Еще бы, - согласился Ректор. - И как это он себе пулю в лоб не
пустил?
- Так трагедия-то для банка, а не для Фигтеберта. Тот-то вернулся как
ни в чем не бывало, и в конечном счете его избрали главой Покерхауса, -
пояснил Казначей.
- Избрали? Что за блажь - выбрать Ректором человека, разорившего
колледж. Я думал, его линчевали.
- Сказать по правде, колледж некоторое время от него зависел. Как мне
рассказывали, доходы с имения Фигтеберта помогли нам в тяжелые времена. -
Казначей тяжело вздохнул. - Так что, в принципе, господин Ректор, я вас
поддерживаю, но боюсь, что... мм... затруднительное положение, в котором
находится наша казна, не может не наложить определенных ограничений на
процесс проведения в жизнь задуманных вами перемен. Как говорится, по одежке
протягивай ножки.
Казначей допил кампари и встал. Ректор уставился в окно, на белый сад.
Снова пошел снег, но Ректор даже не заметил. Он думал совсем о другом. О
своей долгой карьере. И тут его осенило, что история повторяется: доводы
Казначея ему хорошо знакомы - они те же, что и у министерства финансов и
Английского банка. Так было всегда: идеалы сэра Богдера разлетались в щепки,
напоровшись на рифы финансовых нужд. На этот раз все будет по-другому. Всю
жизнь он терпел неудачу за неудачей. Теперь ему терять нечего. Покерхаус
должен измениться, иначе его постигнет та же участь, что банк в Монте-Карло.
Вдохновленный Ректор встал и повернулся к Казначею. Но тот уже выскользнул
из комнаты и шел себе вперевалку по саду.
- 4 -
Пупсер проспал. Напряжение, как моральное, так и физическое, вымотало
все силы. Когда он проснулся, миссис Слони уже убиралась в соседней комнате:
двигала мебель и вытирала пыль. Пупсер лежал в кровати и слушал. Здесь, в
Покерхаусе, все как в детской карточной игре, пришедшей из далекого
прошлого. Из особых карт с изображением людей разложен пасьянс. Получается
"счастливая семейка". Миссис Слони - заправщица постелей. Кухмистер -
главный привратник. Декан. Старший Тьютор. Господа и слуги.
Миссис Слони возилась в соседней комнате, как медведь в берлоге. Как
все-таки чудно распорядилась судьба, отведя Пупсеру роль господина, а миссис
Слони сделав бойкой расторопной служанкой - роль, которая никак не вязалась
с ее нравом и внушительным телосложением. "Какие странные у нас
взаимоотношения", - думал Пупсер. Дело осложнялось тем, что миссис Слони был
наделена каким-то грозным очарованием. Наверное, пышность форм таила некую
человеческую теплоту, а это такая редкость в равнодушном мире Кембриджа.
Другого объяснения не найти. Пышные формы миссис Слони овладели воображением
Пупсера (о том, чтобы овладеть ею самой, он и думать не смел). Однако на
трезвый взгляд она не обладала никаким особым обаянием. В ней удивляли не
столько необъятные формы, сколько огромная силища, мощь. В угрожающей
походке миссис Слони проглядывало что-то материнское, а лицо сохранило
свежесть и никак не подходило женщине с такими объемами. Только голос
выдавал в ней человека заурядного. Голос и речь - незамысловатая, с легким
оттенком непристойности. К ее услужливости примешивалась бесцеремонность, от
чего Пупсер просто терялся. Он встал и начал одеваться. Вот так парадокс
судьбы, размышлял Пупсер: в колледже, который гордится своей верностью
прошлому, очевидные прелести миссис Слони так никто и не замечает. Будь
сейчас каменный век, она бы была принцессой. Интересно, на каком именно
этапе истории женщины типа миссис Слони перестали олицетворять собой все
самое прекрасное и чистое, что только было в представительницах ее пола.
Размышления Пупсера прервал стук в дверь.
- Мистер Пупсер, вы оделись? - закричала миссис Слони.
- Подождите, уже кончаю! - заорал в ответ Пупсер.
- Кончаете? Что ж, ваше дело молодое, - послышалось бормотание миссис
Слони.
Пупсер открыл дверь.
- У меня и без вас хлопот по горло. - Миссис Слони прошла в комнату так
близко от Пупсера, что у того дух захватило.
- Можно подумать, я у вас как камень на шее, - съязвил Пупсер.
- Скажите пожалуйста - камень! А может, мне даже нравится, когда мне на
шею вешаются.
Пупсер залился краской.
- У меня и в мыслях не было, - с жаром начал оправдываться он.
- Куда как приятно женщине такое слышать, - миссис Слони возмущенно
сверкнула глазами. - Чем это мы ночью занимались? Видать, не выспались?
Услышав это "мы", Пупсер ощутил приятную дрожь и опустил глаза. Громадные
ножищи миссис Слони были крепко-накрепко затянуты в ботинки: вот-вот лопнут
от жира. Это зрелище повергло Пупсера в трепет.
- Сегодня утром мистеру Кухмистеру подсветили глаз, - продолжала она.
- Фонарик что надо, и поделом. Давно пора. А я ему, значит, и говорю:
"Никак вас кто-то кулачком попотчевал?" И вы представляете, что он мне
отвечает?
Пупсер покачал головой.
- Он мне: "Буду вам очень признателен, миссис Слони, если свои
замечания вы оставите при себе". Да, так прямо и говорит. Вот так дурья
башка! Понятия, как при царе Горохе.
Она вышла в другую комнату. Пупсер поплелся за ней и поставил чайник,
чтобы сварить кофе. Миссис Слони тем временем бестолково суетилась:
переставляла вещи с места на место. Казалось, она работает не покладая рук,
но на самом деле таким образом она просто выражала свои чувства. Каждое утро
она донимала его пустопорожними разговорами. Пупсер же метался по комнате,
словно тореадор, который пытается увернуться от чрезмерно разговорчивого
быка. Каждый раз, когда она проносилась мимо, он испытывал животное
влечение, несовместимое как с понятиями о вкусе, так и с чувством
прекрасного, которое ему должны были бы привить в университете. Наконец он
забился в угол и, едва сдерживаясь, наблюдал, как служанка топает по
комнате. Слов ее он не разбирал - они превратились в успокаивающее жужжание,
в такт которому колыхались ее бедра, а под юбкой, подрагивая, перекатывались
буруны ягодиц.
- "Ну ладно, - говорю. - Вы и сами знаете, что делать..." - Голос
миссис Слони как эхо повторил кощунственную мысль Пупсера. Она нагнулась
включить пылесос; глубоко, под блузой, ее груди болтались как черт знает
что. Пупсером овладела непреодолимая сила. Он почувствовал, как покидает
угол, словно боксер, которому не терпится схлестнуться со своим огромным
противником. На языке вертелись разные слова. Слова непрошенные,
отвратительные слова.
- Я хочу тебя, - выпалил он и тут же спохватился, но, по счастью, как
раз в этот момент загудел пылесос.
- Чего это вы там сказали? - заглушая рев пылесоса, заорала миссис
Слони. В это время она чистила подушки кресла. Лицо Пупсера стало красным,
как помидор.
- Ничего! - завопил он и вернулся к себе в угол.
- Пылесборник набит до краев, - пробормотала служанка и выключила
пылесос.
Наступила тишина. В ужасе от своего признания, Пупсер прижался к стене.
Он уже было собрался вон из комнаты, но тут миссис Слони нагнулась снять
крышку с пылесоса. Он смотрел на ее ноги. Эти ботинки, складка жира, пышные
ляжки, края чулок, полукружие...
- Пылесборник забит, - повторила миссис Слони. - Поди попробуй
попылесось, когда он забит.
Она выпрямилась, держа в руках пылесборник, серый, набухший... Пупсер
закрыл глаза. Миссис Слони вытряхнула пыль в корзину для мусора. По комнате
разлетелось серое облачко.
- Вы, часом, не захворали, голубчик? - спросила она и заботливо,
по-матерински, посмотрела на Пупсера. Он открыл глаза и взглянул на нее в
упор.
- Нет, я здоров, - с трудом пробормотал он. Только бы оторвать взгляд
от ее губ, таких блестящих, таких густо напомаженных. - Просто не выспался.
Бессонница.
- Нельзя столько работать. От работы кони дохнут, - сказала миссис
Слони. Пустой пылесборник вяло болтался в ее руках. В этой штуке было что-то
очень эротичное, что именно, Пупсер даже боялся анализировать. - Ну-ка
сядьте-ка, я вам кофе сделаю. Сразу и полегчает.
Она схватила его за руку и подвела к стулу. Пупсер тяжело опустился на
него и вперился в пылесос. Миссис Слони тем временем снова нагнулась. На
этот раз Пупсер увидел больше, ведь теперь он был в сидячем положении, да и
поближе к ней. Вот она вставила пылесборник на место и нажала кнопку.
Раздался страшный рев, машина с силой всосала мешочек. С не меньшей силой
бушевали чувства в душе Пупсера. Миссис Слони выпрямилась и пошла в комнату
для прислуги готовить кофе. Пупсер вяло поерзал на стуле. Да что с ним, в
самом деле? Надо убираться отсюда поскорее. А то она вернется, и он с собой
не совладает. Страшно подумать, что он может натворить. Совсем голову
потерял. Еще ляпнет что-нибудь не то. Он собирался тихонько выскользнуть из
комнаты, но на пороге появилась миссис Слони с двумя чашками кофе.
- Что это вы нынче такой смурной? - сказала она и протянула ему чашку.
- К доктору вам надо, к доктору. Не то, не ровен час, сляжете.
- Да, - послушно ответил Пупсер.
Миссис Слони уселась напротив и принялась неспешно попивать кофе.
Пупсер изо всех сил старался не смотреть на ее ноги. Что ж, удалось, но
теперь он уставился на ее грудь.
- И цвет лица у вас странный, прямо голубой какой-то, - заметила миссис
Слони.
Пупсер встрепенулся.
- Это я голубой? - Он принял слова служанки за оскорбление.
- Что, и спросить нельзя? - Она набрала полный рот кофе, причмокнув
так, что стало ясно: намекает на что-то неприличное. - Был у меня как-то
паренек, - продолжала она, - как вы, такой же. Так на него частенько
находило. Бывало бряк на пол - и ну извиваться. Страшное дело. Уж я его к
полу прижимаю, прижимаю...
Пупсер посмотрел на нее страшными глазами. Он представил, как миссис
Слони наваливается на него и прижимает к полу. Вообразить такое и сидеть
спокойно было выше его сил. Он дернулся, облился горячим кофе и пулей
вылетел из комнаты. Только на улице он почувствовал себя в безопасности.
"Так дальше продолжаться не может. Я совершенно потерял над собой контроль.
Сначала Кухмистер, теперь миссис Слони". Он поспешным шагом вышел из
Покерхауса. Путь его лежал через улицу Клэр, к университетской библиотеке.
Миссис Слони осталась одна. Она включила пылесос и стала шуровать
щеткой по всей комнате. При этом она хрипло и фальшиво горланила: "Love mе
tender, love те true" {"Люби меня нежно, люби меня искренне" (англ.) - слова
из песни знаменитого американского певца Элвиса Пресли (1935-1977).}. Ее
немузыкальный рев потонул в гуле пылесоса.
Декан все утро писал письма членам общества выпускников Покерхауса. Он
был секретарем общества и ежегодно присутствовал на обедах в Лондоне и
Эдинбурге. Этим его обязанности не ограничивались, он регулярно
переписывался с бывшими питомцами колледжа. Многие из них жили в Австралии
или Новой Зеландии. Для них письма Декана служили связующим звеном со
студенческим прошлым, прошедшим в Покерхаусе. Этим прошлым они до сих пор
кичились в обществе. Сам же Декан был только рад, что его друзья по
переписке живут так далеко и даже не сомневаются, что в колледже с их
студенческих лет ничего не изменилось. Так Декан мог создать видимость, что
традиции колледжа свято сохраняются, что было весьма далеко от реального
положения дел. После того как новый Ректор выступил с речью, скрывать обман
стало нелегко. Старческой руке Декана не хватало уверенности. Она ползла по
бумаге, словно черепаха. Эта черепаха умела писать, но очень медленно: уж
очень была дряхлая. Время от времени Декан поднимал голову и черпал
вдохновение, глядя на ясные черты молодых людей. Их фотографиями был завален
стол, и их портреты, выполненные сепией, высокомерно взирали со стен. Декан
помнил их пристрастие к спорту, мальчишеские проказы, скомпрометированных
ими продавщиц, одураченных портных, проваленные экзамены. Из окна его
кабинета был виден фонтан, в котором они купали гомосексуалистов. Здоровый и
естественный разгул молодых сил - куда до них нынешним изнеженным эстетам.
Прежние-то орды никогда не устраивали голодовки в защиту индийских кули, не
протестовали против ареста анархиста в Бразилии, не осаждали отель Гарден
Хаус из-за того, что не одобряли политику правительства Греции. Они
действовали от души, с размахом. Но и о здравом смысле не забывали. Декан
откинулся на спинку кресла и припомнил, как знатно погудели ребята в Ночь
Гая Фокса в 1948 году. От взрыва бомбы повылетали все окна здания Сената. А
дымовая шашка, сброшенная в уборную на рыночной площади, чуть не стала
причиной смерти старика гипертоника. Повсюду валялись осколки фонарей. А как
автобус назад толкали! А как летали в воздухе полицейские каски! На Кингз
Пэрейд студенты перевернули машину. Там, кажется, беременная женщина была,
вспомнил Декан. Потом все скинулись, чтобы заплатить ей за нанесенный ущерб.
Эх, добрейшей души ребята! Сейчас в колледже таких не найти. Воспоминания
будто оживили Декана, перо скрипело и скрипело без устали. У сэра Богдера
силенок не хватит, чтобы менять порядки Покерхауса. Декан уж об этом
позаботится. Едва он закончил письмо и уже писал адрес на конверте, как
раздался стук в дверь.
- Войдите! - крикнул Декан. Дверь отворилась, и вошел Кухмистер. В
руках он держал котелок.
- Доброе утро, сэр, - сказал он.
- Доброе утро, Кухмистер, - ответил Декан. Так уже повелось за двадцать
лет, стало своеобразным ритуалом: ежедневный доклад привратника всегда
начинался с расшаркивания. - Всю ночь шел сильный снег.
- Очень сильный, сэр. Снежный покров не меньше трех дюймов. Декан
облизал конверт и тут же заклеил.
- Ну и фонарь у вас под глазом. Кухмистер.
- Поскользнулся на дорожке, сэр. Лед, знаете ли, - объяснил Кухмистер,
- очень скользко.
- Скользко? А он, конечно, скрылся? - спросил Декан.
- Да, сэр.
- Что ж, повезло, - сказал Декан. - Слава Богу, не перевелись еще в
Покерхаусе лихие ребята. Что-нибудь еще?
- Нет, сэр. Докладывать больше нечего. И не о ком, разве только о нашем
дорогом Шеф-поваре.
- Шеф-поваре? А что с ним?
- Ну, не только с ним, сэр. Со всеми нами. Его очень огорчило
выступление Ректора. - Кухмистер говорил осторожно, будто шел по натянутому
канату: с одной стороны, соваться со своими непрошенными замечаниями ему не
пристало, с другой, в душе бушевало справедливое негодование. Однако при его
чине с Деканом очень не пооткровенничаешь. Поэтому Кухмистер решил, что
безопаснее будет поведать о негодовании Шефа, а тем самым выразить и свои
чувства.
Декан повернулся к окну, чтобы избежать затруднительного положения. Он
знал, что Кухмистер лукавит, но опасался потворствовать неподчинению или
даже поощрять панибратство, пагубное для железной дисциплины. Впрочем, на
Кухмистера можно положиться: этот на голову не сядет.
- Передайте Шеф-повару: переменам не бывать, - изрек он наконец. -
Ректор просто прощупывал почву. Скоро он поймет свое заблуждение.
- Да, сэр, - с сомнением произнес Кухмистер. - А то эта речь - одно
расстройство, сэр.
- Спасибо, Кухмистер, - сказал Декан, намекая, что аудиенция окончена.
- Спасибо, сэр, - ответил Кухмистер и вышел из кабинета.
Декан повернулся к столу и снова взял в руки перо. Негодование
Кухмистера вдохновило его и укрепило решимость сорвать планы сэра Богдера.
Например, с помощью рядовых преподавателей. Если их как следует накачать, их
мнение и влияние могут сыграть решающую роль. Что ж, накачивать, так
накачивать.
Кухмистер вернулся к себе и принялся сортировать почту второстепенной
важности. Беседа с Деканом только отчасти вернула ему уверенность. Декан
стареет. В Ученом совете колледжа его слово уже не такое веское, как раньше.
К кому там прислушиваются, так это к Казначею. Но как раз в нем Кухмистер и
сомневался. Казначей выписывал "Нью стейтсмен" и "Спектейтор", читал газету
"Таймс", в то время как все остальные преподаватели читали "Телеграф"
{"Дейли телеграф" - газета правоконсервативного толка, в отличие от
консервативных, но более умеренных журнала "Спектейтор" и газеты "Таймс", а
также лейбористского журнала "Нью стейтсмен".}. "Ни рыба, ни мясо", -
отзывался о нем Кухмистер, а политическая проницательность привратника
никогда не подводила. Если Ректор насядет на Казначея, кто знает, на чью
сторону он встанет. Не наведаться ли в Кофт, к генералу сэру Кошкарту
О'Трупу? Кухмистер по традиции бывал у него каждый первый вторник месяца.
Привратник рассказывал о последних новостях в колледже и, кроме того,
перекидывался парой слов с надежным парнем, состоявшим при скаковых конюшнях
сэра Кошкарта. В былые времена, благодаря его сведениям. Кухмистер пополнял
свой скромный бюджет. Сэр Кошкарт был одним из "стипендиатов" Кухмистера и
так и не отплатил долг сполна. Привратник закончил сортировать почту, а его
помощник, Уолтер, успел пролистать еженедельник "Бой", предназначенный для,
доктора Бакстера, и положить его обратно в невзрачный конверт.
- Заменишь меня сегодня, - сказал Кухмистер.
- Что, на рыбалку собрались? - спросил Уолтер.
- Не твоего ума дело. - Кухмистер закурил трубку, надел пальто и вышел
на улицу. Вот он уже с должным вниманием и осторожностью едет на велосипеде
через мост Магдален. Едет в Кофт.
Пупсер сидел на третьем этаже университетской библиотеки. Он пытался
сосредоточиться на своей диссертации. Но влияние выпечки грубого ржаного
хлеба на политику города Оснабрюка в XVI веке не лезло в голову. Теперь он и
знать не хотел, что она имела благотворное влияние. Его интерес к политике
городов Вестфалии ослабел. Вопрос о чувствах к миссис Слони стоял более
остро.
Пупсер целый час провел в книгохранилище, лихорадочно листая учебники
по клинической психологии. Он искал медицинское истолкование иррациональному
насилию и безудержной сексуальности, проявившихся в его недавнем поведении.
Исходя из прочитанного, дело складывалось следующим образом: он страдает
множеством всяких болезней. С одной стороны, его реакция на появление
Кухмистера предполагала паранойю: "неистовое поведение как результат мании
преследования". С другой стороны, непреодолимое сексуальное влечение к
миссис Слони еще более настораживало и, кажется, указывало на шизофрению с
садомазохистскими наклонностями. Сочетание этих двух недугов -
параноидальная шизофрения, - как видно, представляло собой самую худшую из
всех возможных форм сумасшествия и было практически неизлечимо. Пупсер
невидящим взглядом смотрел в окно, на деревья в саду. Итак, ему суждено до
конца своих дней оставаться ненормальным. Что же могло вызвать душевный
срыв? В учебниках говорилось, что многое зависит от наследственности. Но,
кроме своего дядюшки, у которого была страсть к бетонным гномам, украшающим
его сад (помнится, мать говорила, что "у него не все дома"), Пупсер не мог
припомнить ни одного из членов семьи, кто бы был действительно признан
невменяемым.
Нет, не здесь собака зарыта. Его чувства к служанке были отклонением от
всех известных норм. Коли на то пошло, и сама миссис Слони была сплошным
отклонением от всех норм. У нее были выпуклости там, где у всех нормальных
женщин предполагаются вогнутости, она прыгала, когда нужно было вести себя
тихо. Грубая, вульгарная, болтливая и, в чем Пупсер нимало не сомневался, до
ужаса неопрятная. И к такой женщине его неодолимо влечет! Хуже не
придумаешь. Иметь причуды никому не запрещается. Напротив, это даже модно.
Постоянно и настойчиво вожделеть горничных-француженок, студенток, изучающих
шведский, продавщиц из аптек, даже старшекурсниц Гертона {Известный женский
колледж Кембриджского университета.} - этим никого не удивишь. Но домогаться
миссис Слони - это уж последнее дело. Пупсер понимал, что, если бы не
вмешательство пылесоса, он открыл бы ей свои чувства. При этой мысли его
охватила паника. Он встал из-за стола, спустился на улицу и отправился в
город.
Когда он поравнялся с церковью святой Марии, часы пробили двенадцать.
Он остановился у ограды и принялся изучать объявления о предстоящих
проповедях.
ГОЛУБЫЕ БРАТЬЯ ВО ХРИСТЕ. Преподобный Ф. Худбрат.
НЕУЖЕЛИ СОЛЬ ПОТЕРЯЛА СИЛУ? Подход англиканской церкви к проблеме
сокращения стратегических сил. Преподобный Б.Томкинс.
ИОВ МНОГОСТРАДАЛЬНЫЙ, ПОСЛАНИЕ К ТРЕТЬЕМУ МИРУ. Его преосвященство
епископ бомбейский Сатти.
ИИСУСОВЫ ПРИБАУТКИ. Фред Генри с разрешения Ассоциации независимых
учителей и администрации театра "Палас".
БОМБЫ ПРОЧЬ. Христианский подход к проблеме угона самолетов. Капитан
авиации Джек Свинтус, Британская корпорация воздушных сообщений.
Пупсер смотрел на названия проповедей и думал о чем-то безвозвратно
утерянном. Где же старая церковь, церковь его детства, дружелюбный викарий,
всегда готовый пойти на выручку? Сам Пупсер в церковь никогда не ходил, но
знал, какие бывают викарии, по телевизионным фильмам. Посмотришь кино - и на
душе спокойнее оттого, что рядом с нами живут вот такие священники. А
теперь, когда ему действительно нужна помощь, он видит только жалкую пародию
на ежедневную газету с мешаниной из политики и дешевой сенсационности. Ни
слова о том, что такое зло и как с ним бороться. Пупсер почувствовал, что
его бросили на произвол судьбы. В поисках помощи он вернулся в Покерхаус.
Надо поговорить со Старшим Тьютором. До обеда еще есть немного времени.
Пупсер поднялся к Старшему Тьютору и постучал в дверь.
- Беда с этими банкетами, - чавкая холодной говядиной, сетовал Декан. -
Вроде он уже и кончился, а все как будто тянется. Сегодня холодное мясо.
Завтра холодное мясо. В четверг холодное мясо. В пятницу и субботу, полагаю,
отведаем тушеного мяса. В воскресенье - запеканку из мяса с картофелем. А к
началу следующей недели нужно бы возвращаться к нормальной жизни.
- Трудно съесть целого быка за один присест, - заметил Казначей. -
Видно, аппетиты у наших предков были будь здоров.
- Спасибо, но я не чихал, - поблагодарил Капеллан.
Старший Тьютор занял свое место за столом. Взгляд его был суровей
обычного.
- С таким аппетитом вряд ли будешь здоровым, - сказал он мрачно. -
Нельзя же быть таким неразборчивым. Кстати, раз уж речь зашла о варварских
вкусах, только что ко мне зашел молодой человек и заявил, будто у него
навязчивая идея переспать со служанкой, - с этими словами он положил себе
хрена.
Казначей хихикнул.
- И кто это? - спросил он.
- Пупсер, - ответил Старший Тьютор.
- А служанка?
- Я не расспрашивал, - сказал Старший Тьютор. - Кажется, этот вопрос к
делу не относится.
Казначей задумался.
- Он живет в башне? - спросил он Декана.
- Кто?
- Пупсер.
- Да. Кажется, в башне, - сказал Декан.
- Ну, тогда это миссис Слони.
Старший Тьютор, который все никак не мог разгрызть крупный хрящ, мигом
его проглотил.
- О боги? Миссис Слони! - ахнул он. - Раз такое дело, мне бы следовало
проявить к молодому человеку больше сочувствия.
- Вот еще - сочувствовать юнцу с такими извращенными вкусами, -
возмутился Декан.
- Домогаться миссис Слони! Это же надо! Вот фрукт! - прыснул Казначей.
- Благодарю, - подхватил Капеллан. - От яблочка не откажусь.
- Миссис Слони, - пролепетал Тьютор. - То-то бедняга боится, что с ума
сойдет.
- Яблочко-то? Сойдет, сойдет, - заверил его Капеллан. - Очень хорошее
яблочко.
- Что вы ему посоветовали? - поинтересовался Казначей.
Старший Тьютор недоуменно покосился на него.
- Посоветовал? Не та у меня должность, чтобы давать советы по этим
вопросам. Я Старший Тьютор, а не консультант по делам семьи и брака. В
общем, я посоветовал ему обратиться к Капеллану.
- О, это высокое призвание, - заметил Капеллан и принялся за грушу.
Старший Тьютор вздохнул и прикончил холодный бифштекс.
- Вот что случается, когда в колледж принимают аспирантов. В старые
добрые времена о таких вещах и не слыхивали, - сказал Декан.
- Может, и не слыхивали, зато поделывали, - возразил Казначей.
- Со служанкой? Ну знаете, это ни в какие ворота не лезет.
- Вот и я о том, - встрял Капеллан. - Мне тоже больше ни один кусок в
горло не лезет. Наелся.
Не успел Декан выложить все, что он думает о старых дураках, как
Старший Тьютор согласился:
- В отношении миссис Слони вы правы. ЭТА действительно ни в какие
ворота не лезет. Я бы на такую не польстился ни за какие коврижки.
- Их, помнится, вчера подавали, - вмешался Капеллан.
- Тьфу, проклятие! - взревел Старший Тьютор. - Да как можно в его
присутствии говорить о серьезных вещах?
- Увы, коллега, - вздохнул Прелектор. - Этот вопрос мучает меня не один
год.
Они завершили трапезу молча. Каждый был погружен в свои мысли. И только
за кофе в профессорской беседа возобновилась. Капеллана же убедили пойти к
себе и написать Пупсеру письмо с приглашением к чаю.
Первым заговорил Декан:
- Дело серьезнее, чем кажется. Во вчерашнем выступлении Ректор
совершенно ясно дал понять, что он задумал и дальше насаждать
вседозволенность, которая так отчетливо проявилась в истории с Пупсером.
Господин Казначей, а у вас, кажется, сегодня утром был тет-а-тет с сэром
Богдером?
Казначей исподлобья посмотрел на Декана.
- Ректор позвонил мне и пригласил обсудить финансовые дела колледжа.
Можете сказать мне спасибо: я сделал все, чтобы он не обольщался
относительно предполагаемых перемен.
- Вы объяснили, что мы не можем себе позволить такие траты, как в
Кингз-колледж или Тринити-колледж? - спросил Старший Тьютор.
Казначей кивнул.
- И он был удовлетворен вашими объяснениями? - поинтересовался Декан.
- Скорее, ошеломлен, - ответил Казначей.
- Тогда договоримся так: что бы он на завтрашнем Ученом совете ни
предложил, мы все будем против из принципа;
- Думаю, что лучше всего подождать и послушать, что он предложит, а
потом уже решать, какую политику проводить, - предложил Прелектор.
Старший Тьютор кивнул.
- Мы не должны показаться ему слишком непреклонными. Я по своему опыту
знаю: сделай вид, что готов пойти на уступки, - и обезоружишь даже левых
радикалов. Они поневоле захотят ответить тем же. Не знаю почему, но этот
способ срабатывает и держит страну в нужном русле многие годы.
- К сожалению, на этот раз мы имеем дело с политиком, - возразил Декан.
- Я нутром чую, что наш новый Ректор намного опытнее в таких делах, чем нам
представляется. Так что лучшая политика - выступить единым фронтом.
Они допили кофе и разошлись по своим делам. Старший Тьютор спустился к
реке тренировать лодку лидеров, Декан лег спать до пяти, а Казначей просидел
в кабинете весь остаток дня. Он выводил на бумаге какие-то бессмысленные
каракули и думал, мудро ли он поступил, рассказав сэру Богдеру о подписных
пожертвованиях. Что-то уж слишком близко к сердцу тот принял эту новость. Не
зашел ли он слишком далеко, думал Казначей. Может, он недооценил сэра
Богдера, недооценил его бескорыстие?
- 5 -
Кухмистер выехал на Бартон-роуд. Путь его лежал в Кофт. На фоне зимнего
пейзажа он сильно смахивал на епископа. Котелок плотно надвинут, ноги в
велосипедных зажимах, черное пальто застегнуто на все пуговицы. Посмотришь
на него - сразу ясно: такой человек не пойдет на компромиссы. Он медленно,
но решительно жал на педали, в голове ворочались мысли, такие же угрюмые,
как и весь его облик, и такие же злые, как ветер, что дул прямо с Урала.
Одноэтажные домики, иногда попадавшиеся на пути, казались такими ничтожными
по сравнению с черным силуэтом, такими непрочными и лишенными всякой
основательности. Долгие годы безропотного подчинения воспитали в Кухмистере
слепой фанатизм, - колом не выбьешь. Независимость - вот как он сам называл
ненависть к переменам. Причем к переменам любым, будь то к лучшему или к
худшему. Да разве перемены вообще бывают к лучшему? Усовершенствования - да.
Кухмистер готов был одобрить усовершенствования, но при условии, что эти
усовершенствования не коснутся прошлого. Ни-ни. В глубине души он осознавал,
что подобные доводы нелогичны, но только в глубине души. Он просто считал
это непреложной истиной, загадочной, но обыденной - такой же, как огромные
металлические паутины, раскинутые по полям вдоль дороги. Они ловили
радиосигналы звезд, давно переставших существовать. Реальность в
представлении Кухмистера была столь же непостижимой, что и эти звезды. Но он
довольствовался и тем, что, подобно радиотелескопам, наблюдавшим далекие
звезды, может наблюдать эту реальность в лице таких людей, как генерал
Кошкарт О'Труп, кавалер ордена святого Михаила и святого Георгия II степени,
кавалер ордена "За боевые заслуги".
Генерал имел влияние в высших кругах, к нему в Кофт-Касл заезжали даже
члены королевской семьи. Однажды Кухмистер видел, как королева-мать величаво
слонялась по саду, и слышал августейший хохот в конюшне, а может, это кони
ржали. Генерал может замолвить за Кухмистера словечко, а главное - одним
словечком уничтожить нового Ректора. В бытность свою студентом Кошкарт
О'Труп был одним из "стипендиатов" Кухмистера.
Кухмистер своих "стипендиатов" не забывал, да и они сами при всем
желании забыть его не могли. Они были обязаны ему по гроб жизни. Кто, как не
Кухмистер, посредничал в их делишках? С одной стороны, ленивые, но
влиятельные студенты, такие, как Кошкарт, с другой - безнадежные аспиранты,
зарабатывающие на хлеб тем, что выполняли задания за студентов. Кухмистер
передавал им взятки, и те не скрывали своей благодарности. Аккуратно, раз в
неделю, они сдавали ему сочинения, и сочинения, поразительно талантливые для
студентов, которые явно звезд с неба не хватали. Зарабатывая два фунта в
неделю за сочинение, аспиранты таким образом добывали средства для занятия
наукой. Не одна докторская степень была получена, только благодаря этим двум
фунтам. А экзамены на степень бакалавра с отличием, которые сдавались через
подставное лицо? "Стипендиаты" Кухмистера беззаботно потягивали пивко на
Кинг-стрит, а их доверенные лица отвечали на экзамене, причем старались
показать себя полной посредственностью. Кухмистер был осторожен, весьма
осторожен. Такое случалось раз или два в году, и на экзаменах по предметам,
до того посещаемым, что среди сотен экзаменующихся незнакомого лица просто
не заметят. И еще как срабатывало! "У них (студентов) от этого знаний не
прибавится", - уверял он доверенных лиц из числа аспирантов, стараясь
рассеять их страхи. И совал им в карман пятьсот, а как-то раз даже тысячу
фунтов. И знаний действительно не прибавлялось. Достопочтенный сэр Кошкарт
О'Труп схватил пару по истории. Он исписал целых четыре листа, но так и не
уяснил, как же это Дизраэли {Бенджамин Дизраэли (1804-1881) - английский
государственный деятель, оратор и писатель. Премьер-министр Великобритании
(1868, 1874-1880).} повлиял на политику консерваторов. Однако где найдешь,
где потеряешь, и О'Труп нашел свое. Он стал большим знатоком по части
лошадей - недаром он три года с утра до ночи торчал на ипподроме в
Нью-маркете. Эти знания сослужили ему хорошую службу, когда довелось
командовать кавалерией в джунглях Бирмы. Японцы от его безумного лихачества
просто терялись, да еще это имя - О'Труп. Они и не подозревали, что в
британской армии имеются камикадзе. За время кампании сэр Кошкарт сумел
сохранить всего двенадцать человек и так испортил себе репутацию, что его
решили произвести в генералы. Иначе гибель всей армии и потеря Индии были
неминуемы. На войне Кошкарт научился выжимать из лошадей все возможное и
невозможное. Поэтому, демобилизовавшись, он вспомнил увлечение молодости и
принялся выезжать скаковых лошадей. Слава о его конюшнях в Кофте облетела
весь мир. Как по мановению волшебной палочки, мог сэр Кошкарт превратить
запаленную клячу в двухгодовалого жеребца-победителя. С таким талантом можно
жить припеваючи. Однако волшебством тут и не пахло: этот талант к подменам
Кошкарт перенял еще у Кухмистера. КофтКасл занимал обширную площадь и
окружен был высокой стеной, защищающей от посторонних глаз и фотообъективов.
В отдаленном уголке изысканного сада приютилась небольшая консервная
фабрика. На ней побочные продукты конюшен перерабатывались и поступали в
продажу под неброским названием "Кошачьи консервы Кошкарта".
У ворот Кухмистер спешился и постучал в дверь привратника. Ему отворил
садовник японец - военнопленный, от которого сэр Кошкарт тщательно скрывал,
что происходит в мире, а сам японец узнать никак не мог - мешал языковой
барьер. Кухмистер поехал по дорожке, ведущей к дому.
Несмотря на то что Кофт назывался замком, в нем и близко ничего не
напоминало старину. Здание из красного кирпича, выполненное в безукоризненно
эдвардианском стиле, говорило о высокомерном презрении к нынешним вкусам и
заботе об удобстве в самом широком смысле. На дорожке перед парадной дверью
поблескивал черный генеральский "роллс-ройс". Кухмистер слез с велосипеда и
направился к черному ходу.
- Пришел повидать генерала, - сказал он повару. Его тут же проводили в
гостиную, где сэр Кошкарт развалился в кресле перед камином.
- Внеурочный визит. Кухмистер, - встретил он гостя.
- Да, сэр. Особый случай, - ответил привратник, держа котелок в руке.
Генерал указал ему на табуретку, которую всегда, специально для Кухмистера,
приносил повар. Он сел и положил котелок на колени.
- Закуривай, - предложил сэр Кошкарт. Кухмистер достал трубку и
жестянку с черным табаком. Сэр Кошкарт наблюдал за ним с нескрываемым
отвращением.
- Ну и мерзость ты куришь, Кухмистер, - заметил он. Клубы сизого дыма
потянулись к вытяжной трубе. - Нужно быть здоровым, как слон, чтобы таким
табачком баловаться.
Кухмистер довольно попыхивал трубкой. Вот такие минуты, минуты
раболепия не по долгу службы, а по своей воле, были для него самыми
счастливыми. Он дымил трубкой, сидя на жесткой табуретке в гостиной сэра
Кошкарта О'Трупа, и чувствовал себя в своей тарелке. Кухмистер наслаждался
добродушным презрением генерала.
- Фингал у тебя хоть куда, - сказал сэр Кошкарт. - Ты что же, на войне
побывал?
- Да, сэр, - Кухмистер уже гордился своим синяком.
- Ладно, старик, выкладывай, с чем пожаловал.
- Меня беспокоит новый Ректор. Вчера на банкете он выступил с речью, -
ответил Кухмистер.
- С речью? На банкете? - Сэр Кошкарт даже приподнялся в кресле.
- Да, сэр. Я так и знал, что вам это не понравится.
- Позор на его голову. А что он сказал?
- Говорит, затевать будет в колледже перемены.
У сэра Кошкарта глаза на лоб полезли. - Что? Перемены в колледже? Вот
дьявол! Это что еще за новости? Наш колледж, будь он трижды неладен, и так
изменили до неузнаваемости. Как ни заглянешь, вечно встретишь этих патлатых
оболтусов. Они и на мужчин-то не похожи. Педик на педике. Перемены в
колледже? Одна нужна перемена - возврат к былым временам. К старым порядкам.
Отрезать им лохмы и мокнуть в фонтан. Вот это действительно нужно. Как
вспомнишь, каким Покерхаус был, да посмотришь, что с ним сталось сейчас, с
души воротит. Да и во всей стране черт-те что творится. Негров, видите ли,
впускают, а порядочным белым людям от ворот поворот. Я знаю, в чем дело.
Твердости нам не хватает, вот чего. Даже в мозгах размягчение. - Высказав
столь страстное обличение своему времени, сэр Кошкарт замолчал и снова
утонул в кресле. Кухмистер мысленно улыбнулся. Именно на такую вспышку он и
рассчитывал. Сэр Кошкарт говорил с убедительностью, какой всегда недоставало
Кухмистеру: слова генерала разжигали его собственную непримиримость все с
новой и новой силой.
- Говорит, хочет сделать Покерхаус открытым колледжем, - продолжал
ябедничать Кухмистер, подливая масла в огонь.
- Открытым колледжем? - проглотил наживку сэр Кошкарт. - Открытым? Вот
дьявол! Что за вздор? Колледж и так уже открыт дальше некуда. Со всего мира
отбросов понасобирали.
- Кажется, он говорит об увеличении числа ученых стипендиатов, -
предположил Кухмистер.
Сэр Кошкарт вовсе побагровел от гнева.
- Ученых стипендиатов? Да половина всех бед на земле из-за учености.
Слишком много их развелось, интеллектуалов проклятых. Вообразили, будто
знают, что к чему. Тоже мне, учителя выискались. Ну, скажи на милость, разве
на войне голова нужна? Разве нужна голова, чтобы управлять заводами? Нужно
иметь силу воли, пахать, как вол. Будь моя воля, всех стипендиатов бы из
колледжа повышвыривал к чертям собачьим, поставил на их место спортсменов.
Те быстро управятся. Можно подумать, университет - это школа. В мое время в
университет поступали не для того, чтобы учиться, а чтобы забыть всю чепуху,
которой нас напичкали в школе. Вот что я тебе скажу, Кухмистер, между ног
хорошей бабенки мужчина может научиться таким премудростям, что мое
почтение. А все эти стипендии, учеба - пустая трата времени и народных
средств. К тому же это чудовищная несправедливость. - Взрыв негодования
истощил сэра Кошкарта, он умолк, тараща глаза на огонь.
- А что же Декан? - спросил он наконец.
- Декан, сэр? Ему такие шаги нравятся не больше, чем вам, сэр, -
ответил Кухмистер. - Только вот годы его уже не те.
- Понятное дело, - согласился сэр Кошкарт.
- Вообще, поэтому я и пришел к вам, сэр, - продолжал Кухмистер. - Я
решил, что вы придумаете, что нужно делать.
Сэр Кошкарт насторожился.
- Делать? Что же я могу сделать? Решительно не понимаю, - поспешно
произнес он. - Я, конечно, напишу Ректору, но ведь я нынче влиянием в
колледже не пользуюсь.
- Зато пользуетесь вне колледжа, - заверил Кухмистер,
- Ну, возможно, возможно, - уступил сэр Кошкарт. - Ладно, подумаю, чем
смогу помочь. Держи меня в курсе.
- Да, сэр. Спасибо, сэр.
- Да вели повару напоить тебя чаем на дорожку, - сказал сэр Кошкарт.
Кухмистер взял табуретку и пошел на кухню. Двадцать минут спустя
воскресший духом привратник уже пустился в обратный путь. Сэр Кошкарт
позаботится: никаких перемен не будет. С ним в высших сферах считаются.
Только одно озадачило Кухмистера. Чтото там сэр Кошкарт говорил о мужчине,
который между ног хорошей женщины... Но сэр Кошкарт никогда не был женат.
Как же это неженатый мужчина может очутиться между ног хорошей женщины?
Беседа со Старшим Тьютором еще сильнее смутила Пупсера и окончательно
лишила присутствия духа. Он пытался объяснить природу своего влечения, но
наткнулся на немалые трудности. Пока Пупсер говорил. Старший Тьютор
непрестанно ковырял в ухе мизинцем, затем вынимал палец и внимательно
осматривал, - словно проверяя, уж не ушная ли сера виной тому, что до его
слуха доносится такая похабщина. Когда он наконец поверил своим ушам и
понял, что Пупсер в самом деле признается в увлечении служанкой, то
пробормотал что-то насчет того, что Капеллан сегодня же ждет Пупсера к чаю,
а если и это не поможет, то следует обратиться к опытному психиатру. Пупсер
удрученно поплелся восвояси. Часа три он пытался сосредоточиться на
диссертации, но все впустую. Ему не давал покоя образ миссис Слони, гибрид
климактерического херувима и суккуба {В средневековых поверьях - женские
демоны, являющиеся по ночам мужчинам и домогающиеся их любви.} в ботинках. В
поисках спасения он обратился к книге с фотографиями голодающих детей из
Нагаленда {Штат в Индии} Но духовное самобичевание не помогало, образ миссис
Слони неизменно брал верх. Он пытался читать труд Хермича "Радиоактивные
осадки и жители Андаманских островов" и даже работу Алларда "Стерилизация,
вазэктомия и аборты", но сии священные писания и тягаться не могли с
неотступными фантазиями о служанке. Казалось, что сознание своего долга
перед обществом, тревога за судьбу человечества в целом, безраздельная
жалость ко всему роду людскому - все дало течь, и общественное отступило
перед личным - неописуемой вульгарностью и эгоизмом миссис Слони. Сколько
Пупсер себя помнил, он трудился на благо всего страждущего человечества, все
школьные каникулы он проработал в рамках кампании "Спасите наших черных
братьев". А уж весь третий мир он любил ну просто как родного брата. И вот
сексуальное начало взяло верх, и все потуги Пупсера любить человечество в
целом пошли прахом. В отчаянии он взялся за "Сифилис - бич колониальной
системы". Он с ужасом смотрел на фотографии. Раньше от одного их вида у
Пупсера любое вожделение как рукой снимало, зато, глядя на них, он лишний
раз убеждался, что природа ни одно преступление не оставляет безнаказанным.
Он представлял, как конкистадоры насиловали индейских женщин, а потом
умирали от страшного недуга. Теперь мысли об этом потеряли всю
привлекательность, теперь Пупсер сам во власти навязчивой идеи изнасиловать
миссис Слони. Между тем пора было идти к Капеллану на чай, а нравственный
катехизис Пупсера не внес успокоения в его душу.
На катехизис Капеллана, как видно, тоже было мало надежды.
- А, мой мальчик! - загудел Капеллан. Гостиная была заставлена всякими
старинными вещицами, и Пупсеру пришлось буквально продираться через завалы.
- Хорошо, что зашел. Устраивайся поудобней, не стесняйся. - Пупсер с трудом
протиснулся мимо граммофона с трубой из папье-маше, обошел медный столик с
резными ножками, согнувшись в три погибели пробрался под раскидистыми
ветвями рацинника и наконец уселся в кресло у камина. Капеллан сновал то в
ванную, то обратно и, словно служа воскресную службу, громко
бормотал-перечислял, чтобы ничего не забыть, чайные принадлежности.
- Та-ак. Чайник горячий. Ложечки. Молочник. Тебе с молоком?
- Да, благодарю, - ответил Пупсер.
- Хорошо-хорошо. А то многие любят с лимоном. О таких мелочах всегда
забываешь. Чехольчик для чайника. Сахарница. Пупсер осмотрелся. Определить
круг интересов Капеллана было нелегко. Комната была завалена вещами, связи
между которыми было не больше, чем между цифрами в случайном числовом коде.
За исключением дряхлости, предметы мебели имели мало общего, что указывало
на разносторонние интересы их владельца.
- Сдобные лепешки. - Капеллан выскочил из ванной. - Пальчики оближешь.
Их надо обжаривать. - Он наколол лепешку на длинную вилку и вложил Пупсеру в
руки. Пупсер с опаской потыкал лепешкой в огонь. Он с новой силой
почувствовал, как далека от реальности та жизнь, которую ведут обитатели
Кембриджа. Как будто каждый здесь старался спародировать себя самого, как
будто пародия на пародию сама может стать новой реальностью. Капеллан
споткнулся о скамейку для ног и шлепнул банкой с медом о медную столешницу.
Пупсер снял с вилки лепешку, с одной стороны почерневшую, а с другой -
холодную, как лед, и положил на тарелку. Он принялся поджаривать вторую, а
Капеллан пытался размазать масло по первой, недожаренной. Наконец с
лепешками было покончено. Лицо Пупсера ...
